Клуб бездомных мечтателей Мюррей Лиз

– Смотрите, – гордо произнес он, держа на вытянутых пальцах коробочку для украшений из толстого стекла, как официант, который подает к столу изысканное и дорогое блюдо.

Мама издала длинный вздох восхищения и взяла коробочку в руки. До этого она не проявляла никаких чувств, но теперь ее реакция подсказала мне, что маме коробочка очень понравилась. Правда, я не знала, что она в ней будет хранить, потому что драгоценностей у нее не было, но это уже совсем другой вопрос. Мама рассматривала коробочку, а папа рассказывал:

– Ты бы видела, какое выражение лица было у женщины, которая смотрела, как я роюсь на той помойке. Но ты прекрасно знаешь, как я реагирую на подобное поведение. – Он поднял правую руку с вытянутым средним пальцем: – Да пошла ты! Не лезь не в свое дело.

Внутри стеклянная коробочка оказалась неглубокой. Крышка ее была сделана из толстого серебра со сложными узорами на внешней стороне. В углу крышки красовалась серебряная роза. Если повернуть розу, то коробочка начинала издавать мелодию, а роза медленно крутилась, словно балерина. В общем, коробочка была изумительно прекрасной. Я тут же захотела, чтобы папа подарил ее мне.

– Папа, можешь мне ее подарить? – опередила меня Лиза. Папа молчал.

– Такая хорошая вещь. Зачем ее выбрасывать? – спросила мама.

– Не знаю. Я нашел ее на помойке под домами с лифтами на Астор-плейс, – ответил папа, резкими и быстрыми движениями развязывая шнурки. Обычно он завязывал шнурки на двойной или даже тройной узел.

– Хорошо, мы можем наконец-то поесть? – спросила Лиза.

Я была рада, что она подняла этот вопрос, потому что в животе у меня бурчало от голода, но сама я не осмеливалась напомнить о еде. Мы с утра ничего не ели. На завтрак у нас были куски хлеба с майонезом. Мы часто ели на завтрак хлеб с майонезом и яйцами. Мы с Лизой дружно ненавидели и то и другое, но, по крайней мере, такая однообразная диета не давала нам помереть от голода. Запивали мы все это обычной водой. Прошло пять дней после получения маминого чека, денег уже не было, да и большая часть еды из холодильника тоже исчезла. Я была очень голодна.

– Подождите, – сказал папа. – Мне тут с одним вопросом нужно разобраться.

Лиза села смотреть телевизор, а мама с папой ушли в спальню. Я наблюдала за тем, чем они занимаются, из своей комнаты.

Мама что-то искала среди пластинок в кладовке. Поскольку в доме был папа, она вряд ли поставила бы пластинку Джуди Коллинс[3]. Мама была в хорошем настроении, поэтому искала, наверное, что-нибудь полегче. Потом мама с папой начали слаженно работать, занимаясь чем-то мне еще не известным.

Папа сидел на краю кровати и просеивал пальцами какое-то вещество, похожее на грязь. Потом он взял со скрипучей тумбочки у кровати журнал New Yorker, положил его на колени и взял в руки бумагу для самокруток. На журнале он скрутил самокрутку, проведя языком по полоске клея на бумаге, потом забил ее непонятным веществом. Мама несколько раз щелкнула зажигалкой и зажгла самокрутку. Она три раза глубоко затянулась, после чего передала ее папе. Я никогда раньше не видела, чтобы папа курил.

– Вы чем там занимаетесь? – не удержалась я. Я стала спрашивать их, почему они не курят уже свернутые сигареты, которые мама хранит в комоде, и почему эта сигарета не пахнет табаком.

Родители нервно рассмеялись.

– Лиз, ладно, довольно вопросов, – сказал папа, захихикал и снова передал сигарету маме. Мне показалось, что я веду себя наивно, и я покраснела. – Довольно вопросов, – повторил папа.

Я почувствовала странный запах дыма и закрыла нос воротом рубашки, чтобы им не дышать. Мои родители уже были в своем, далеком от меня мире, в который мне не было доступа. Я начала глазами искать глаза матери в надежде на то, что она расскажет мне секрет, но мама избегала моего взгляда. Журнал New Yorker со странным веществом лежал на кровати.

– Мы будем есть или нет? – с раздражением выкрикнула моя старшая сестра в тот момент, когда на экране появились титры после кинофильма.

– Сейчас, дорогая, – ответила мама и неуверенно двинулась на кухню. Она делала большие шаги, словно космонавт на поверхности Луны. Никто, кроме меня, не заметил ее странной походки и поведения.

Конфликт начался сразу после того, как мама поставила перед нами тарелки с едой.

– Я больше не могу есть яйца, – пожаловалась Лиза. – Я хочу курицу.

– У нас нет курицы, – спокойно ответила мама и вернулась в комнату к папе, чтобы затянуться странной сигаретой.

– Я хочу настоящей еды. Меня тошнит от яиц, мы их каждый день едим. Одни яйца и сосиски. Я хочу курицу.

Папа в спальне согнулся от смеха, а потом произнес:

– Представь, что яйцо – это маленькая курица.

– Да пошел ты! – огрызнулась Лиза.

– На самом деле вкусно, – примирительным тоном сказала я.

– Не ври. Я знаю, что ты это не любишь точно так же, как и я, – прошипела Лиза.

Она не поддерживала мою соглашательскую политику, направленную на примирение всех членов семьи. Лиза считала, что на родителей надо давить и требовать то, что ты хочешь.

Я показала ей язык и начала густо поливать свою яичницу кетчупом, чтобы забить вкус яиц. Лиза была совершенно права, и я действительно ненавидела яйца. По телевизору показывали, как Дональд Трамп «ручкается» с каким-то начальником из мэрии. Я начала есть быстрее, стараясь чаще глотать, чтобы поскорее закончить эту муку. Я катала игрушечную машину вокруг тарелки и «озвучивала» движение рокотом воображаемого мотора, отчего кусочки яичницы изо рта летели в Лизу и оказывались вокруг меня на столе.

Лиза продолжала препираться с мамой, но я знала, что мать не переспорить. Если в доме не было никакой другой еды, кроме яиц, то надо есть яйца. Я прекрасно понимала и соглашалась с этой логикой. Если бы Лиза помолчала, мы бы спокойно могли есть и не спорить. Но с другой стороны, я была рада тому, что Лиза собачится с родителями, потому что на ее фоне я выглядела паинькой. Я хотела стать хорошей и послушной дочерью, которая не любуется на себя в зеркало, любит играть в машинки и без пререканий ест яичницу.

Но Лиза не сдавалась. Когда она окончательно и бесповоротно поняла, что курицы ей не предложат, она заорала: «Я вас ненавижу!» – но к тому времени в спальне стоял коромыслом дым, слышалась гитарная музыка с мужским вокалом, и никто из родителей ничего ей не ответил.

Лиза считала, что достойна лучшей участи. Если бы меня спросили – почему, я бы ответила, что это наверняка связано с событиями, которые произошли за год до моего рождения.

Когда мама была мной беременна, у нее произошел нервный срыв. Папа тогда сидел в тюрьме, и маме было сложно заботиться о маленькой Лизе, поэтому мою старшую сестру передали на восемь месяцев на воспитание в приемную семью.

Лиза попала в богатую бездетную семью, в которой о ней очень заботились. Ей было там так хорошо, что, когда мама пришла ее забирать, Лиза заперлась в кладовке и отказалась выходить. Маме пришлось силой вытянуть плачущую Лизу из ее укрытия и притащить в квартиру на Юниверсити-авеню. Кажется, что Лиза так и не смирилась со своей участью, и ей очень сложно угодить. Судя по всему, у нее выработалось ощущение, что ее обделяют и ей все должны. Каждый раз, когда она получала меньше, чем рассчитывала, она топала ногами и громко негодовала. А она практически всегда считала, что получает меньше, чем ей положено.

Лиза в очередной раз прокричала: «Я вас ненавижу», сложила на груди руки и уставилась в экран телевизора.

– И вообще, я совсем не бедная. Мой папа – Дональд Трамп! – громко заявила она.

– Ну, тогда проси курицу у папы Трампа, – сострил папа.

Мама начала хохотать, а сам папа бил себя по колену от смеха.

Резким движением Лиза своей тарелкой толкнула мою так сильно, что кусочки яичницы разлетелись по всему столу. Она встала и демонстративно проследовала в комнату, с грохотом хлопнув дверью. Этот звук потонул в завываниях хрипящих колонок. Мама с папой переместились в гостиную и растянулись на подушках, как червяки, у которых полностью отсутствуют кости.

– А я, между прочим, все яйца съела, – гордо заявила я, но меня никто не услышал.

* * *

Моя бабушка по материнской линии жила в районе Ривердейл напротив парка Ван-Кортландт, в доме, выстроенном в 1960х годах. Бабушка курила, молилась и ежедневно звонила нам из телефонного автомата. Контакт с бабушкой был единственной семейной связью, которой бог нас благословил.

Папина мама, как я уже писала, время от времени отправляла нам посылки с Лонг-Айленда. Но из-за того, что отец был наркоманом, все остальные члены его благополучной семьи обходили его стороной. За всю мою жизнь ни одни папины родственники ни разу не навестили нас в Бронксе.

Несмотря на то что мама в тринадцать лет ушла из дома, они со своей матерью потом помирились. После того как мы с Лизой появились на свет, бабушка приезжала в гости регулярно, каждую субботу. Она покупала с пятидесятипроцентной скидкой по карточке пенсионера билет на автобус и прибывала к нам на Юниверсти-авеню.

Перед прибытием бабушки мама начинала судорожно убираться в квартире. Она заправляла простыни под матрасы, ставила немытую посуду в раковину под поток горячей воды из крана, заметала пыль под кровать и распыляла освежитель для воздуха прямо над нашими головами.

Во время уборки перед визитом бабушки Лиза сидела у телевизора и смотрела музыкальную передачу Video Music Box, периодически говоря, что мама не стеклянная и ей ничего не видно. Передача шла по каналу, который у нас ловился плохо, поэтому картинка была очень зернистой.

Бабушка приезжала в двенадцать часов дня, и мама всегда начинала уборку прямо перед ее приездом. Однажды бабушка посетила нас в жаркий летний день. Она вошла в дверь в тот самый момент, когда капли только что распыленного освежителя начали конденсироваться из воздуха и появляться у меня на лбу. Бабушка была одета не по погоде слишком тепло и тяжело дышала после того, как поднялась по лестнице на второй этаж.

Я обняла ее и почувствовала резкий запах сигаретного дыма, исходивший от ее свитера. Ее седые волосы были аккуратно уложены в пучок. Зеленые глаза были ясными, а кожа – морщинистой со старческими пятнами. Лиза даже не отвела глаза от телеэкрана, и бабушке пришлось наклониться, чтобы ее обнять. Я обхватила бабушку за талию и спросила, как прошла поездка на автобусе. Бабушка на все вопросы всегда отвечала кратко и с улыбкой.

«Все было просто замечательно, моя дорогая. Благодарю Господа за то, что он мне позволил еще раз увидеть моих прекрасных девочек», – ответила она.

Бабушка была очень религиозным человеком. В своей кожаной дамской сумочке, которую она ни на секунду не оставляла и даже ходила с ней в туалет (эту привычку она объясняла тем, что дома у нее столько «ужасных прощелыг»), у нее лежала Библия короля Якова[4], две пачки сигарет, чай в пакетиках и заколки для волос.

Обычно никто, кроме меня, не стремился поддержать с бабушкой разговор. Мама утверждала, что бабушка настолько одинока, что готова заболтать любого человека, согласившегося ее слушать, и больше всего ее интересуют религиозные темы. Мама говорила мне, что я рано или поздно, как и все остальные, потеряю интерес и перестану общаться с бабушкой. Потом мама заявила, что у бабушки с головой не все в порядке:

«У нее не все дома. Я думаю, она страдает, что в свое время не смогла мне помочь. Лиззи, ты потом поймешь, что я имею в виду».

Но тогда я не могла понять. Бабушка была совершенно другой, чем остальные взрослые. Она отвечала на все мои многочисленные вопросы. Я интересовалось всем – начиная с того, из чего состоит радуга, кончая тем, кто из нас с Лизой больше похож на маму в детском возрасте. Бабушка спокойно отвечала на все вопросы и убеждала меня, что все на земле происходит по воле Господа. Мама смотрела на нас и говорила, что наша дружба родилась на небесах.

Бабушка обычно располагалась на кухне, где разливала чай и щедро делилась рассказами из Библии. Мне нравился бабушкин чай с двумя кусочками сахара и молоком, который я пила в дыму маминых и бабушкиных сигарет. Я сидела, поджав колени к подбородку, потягивала сладкий чай и слушала рассказы о том, что грехи не дадут человеку попасть в рай.

«Не ругайся, Лиззи. Бог не любит, когда сквернословят. Помогай своей матери и убирайся дома. Бог все видит, слышит и никогда ничего не забывает. Он знает, когда ты плохо поступаешь. Поверь мне, дорогая, очень много грешников не сможет войти во врата рая и жить в вечной любви. Будь осторожна, наш Господь Бог всемогущ».

Кроме религиозной темы бабушка была готова обсуждать всего лишь один вопрос – кем я хочу быть, когда вырасту.

«Я хочу быть комиком и читать со сцены шутки», – заявила я, вспомнив, как смотрела по телевизору передачи, в которых одетые в костюмы мужчины нервно рассказывали анекдоты невидимой публике, и их уверенность постепенно возрастала с каждым взрывом смеха. Мне казалось, что бабушка одобрит мою идею. Вместо этого она озабоченно посмотрела на меня и поставила стакан, чтобы поднять палец к небу.

«О боже! Лиззи, ни в коем случае не делай этого. Никто смеяться не будет, поверь мне. Дорогуша, тебе надо стать служанкой с проживанием. Я начала работать служанкой, когда мне было шестнадцать лет. Это прекрасно – ты живешь в чудесной семье, занимаешься их детьми, ешь бесплатно и вообще зарабатываешь на жизнь так, как богу угодно. Вот это вот замечательно! Стань служанкой с проживанием. И кроме всего прочего, это отличная подготовка к замужеству, поверь мне».

Мне было сложно понять, о чем вообще говорила бабушка. Я быстро представила себе жену и мужа, сидящих за квадратным столом в большом доме. У них есть младенец, здоровый орущий крепыш. Я должна обслуживать эту пару, лица которой словно в тумане, и этого младенца. Бабушка улыбнулась, словно хотела меня подбодрить. Ее видение моего будущего настолько меня разочаровало, что я решила: вслух я буду со всем соглашаться, но в душе о моих собственных желаниях никогда не забуду. Я улыбнулась и кивнула, делая вид, что всем довольна. Потом я быстро сказала, что мне надо взять кое-что из гостиной, и перешла к Лизе на диван.

Но бабушке не была нужна ни я, ни кто-то другой. Она не испытывала острой необходимости иметь собеседника для поддержания разговора. Если бабушка оставалась на кухне одна слишком долго, то она становилась на колени и продолжала вести разговор лично с богом. Лиза немного убрала звук телевизора, и мы услышали, что бабушка на кухне страстно читает «Ave Maria», клацает четками и доходит до состояния, когда ритма становится больше, чем слов. Это означало, что она вышла на «прямой контакт».

Лиза совсем выключила телевизор, когда молитвы стали громче. Меня испугал голос бабушки и как она просила знамения свыше о том, что ей делать, – словно она с богом по телефону говорила. В таком состоянии транса бабушка могла находиться часами. Она не двигалась и не открывала глаз, а на столе стыл чай с молоком в стеклянной кружке. На кухню во время бабушкиных трансов выходить было запрещено.

– Лиза, я хочу послушать.

Мне казалось, что бабушка «достучалась» до небес и, выслушав ее слова, я могу узнать совет бога. Лиза только скривилась в презрительной улыбке.

– Ты такая глупая, – ответила она. – Бабушка просто сумасшедшая. Это она верит, что слышит голоса. Она не говорит с богом, она – ку-ку.

Много раз мама рассказывала нам, каким ужасным было ее детство из-за психической болезни бабушки. Мама училась в школе, расположенной достаточно далеко, и должна была возвращаться домой всего через несколько минут после окончания уроков. Если она опаздывала хотя бы на пару минут, бабушка ее жестоко била.

Бабушка била ей всем, что под руку попадется: электрическими проводами, туфлями и так далее. В результате тело мамы от попы до колен представляло сплошной синяк. Бабушка ночью будила маму, ее сестру Лори и брата Джонни, давала детям в руки кастрюли и ложки и приказывала громко стучать и выкрикивать придуманную бабушкой фразу: «Итс-абитс-пара-китус, итс-абитс-пара-китус». Таким образом бабушка пыталась заглушить голоса в собственной голове.

Отчасти именно поэтому мама и ушла из дома. Она говорила, что любит слушать грустный блюз и фолк, которые напоминают ей то, что пришлось пережить в детстве.

«Все это сильно изменило мою жизнь, – объясняла мама. – Кем я могла после всего этого стать – мисс Америка?»

Потом бабушка находилась на сильнодействующих медицинских препаратах, которые – вместе с разговорами с богом – помогли ей немного успокоиться. Без таблеток и бога в ней очень быстро просыпалось что-то дьявольское.

«Но ты должна понимать, что она в этом не виновата, – убеждала меня мама, и я понимала, что она на самом деле очень любила бабушку. – Это наследственное. Такая же болезнь была и у твоей прабабушки. Раньше у меня самой бывали такие приступы, но не сльные. Я лечилась, и все прошло. А вот бабушка так до конца и не вылечилась. Она одной ногой находится совершенно в другом мире и ничего не может с этим поделать».

После того как папа однажды увидел, что у мамы галлюцинации и она слышит голоса, ее на три с половиной месяца положили в больницу Норд-Централ в Бронксе. До моего рождения маму лечили разными лекарствами, потом стали давать психотропные препараты, применяющиеся в том числе при шизофрении. Папа утверждал, что у мамы больше не будет приступов, ведь последний был уже очень давно. Я надеялась, что мама не заболеет, потому что мысль о ее болезни меня сильно пугала.

На кухне бабушка громко смеялась над шуткой, понятной только ей одной.

– Вот и понеслось, – сказала Лиза и покрутила пальцем у виска. До описываемых событий я не считала странные разговоры бабушки признаком сумасшествия и покраснела.

– Да я понимаю, что она не говорит с богом, – ответила я. – Ты что, считаешь, что я сумасшедшая?

* * *

Летом мы ходили в места, где можно было бесплатно поесть, например в школы, в которых давали бесплатные обеды. Нам с Лизой приходилось уговаривать маму встать с кровати, одеть нас, одеться самой и не опоздать к началу школьного обеда. Правда, мы очень редко приходили вовремя. Мама всегда тянула до последней минуты, а потом вскакивала и начинала суетиться.

– Сидите и не двигайтесь! – кричала мама. – Если вы будете ворочаться, мы точно опоздаем.

Мама расчесывала мне волосы гребнем, отчего моя голова дергалась из стороны в сторону, и мне казалось, что она вырвет клок волос.

– Больно, мама!

– У нас всего пятнадцать минут, Лиззи. Нам надо идти. Я расчесываю так нежно, как могу. Если ты перестанешь дергаться, тебе не будет больно, – говорила мама.

Я прекрасно понимала, что все это совсем не так. Лиза показывала мне язык. Она уже была готова, потому что ее волосы были мягче и их легче было причесать. От злости у меня горели щеки. Я твердо держала голову, когда гребень с мелкими зубчиками застрял в огромном колтуне. Мама с силой дернула, выдернув пучок волос, словно высохшую траву. Я зажмурила глаза, на которых мгновенно выступили слезы, и изо всех сил вцепилась в матрас.

– Ну, вот видишь, как все отлично расчесывается, когда ты сидишь смирно.

После этого я до вечера терла рукой место на голове, откуда она вырвала клок волос.

Мы опаздывали и рисковали прийти, когда еда уже остынет. Мы опаздывали третий раз за эту неделю. Могло быть еще хуже – если бы мы пришли тогда, когда еды вообще не осталось. Это было очень плохо, потому что до следующего чека оставалось еще долго и еды дома не было никакой, и бесплатный обед стал единственной возможностью один раз за день нормально поесть.

Стоял июль. Несусветная жара выгнала обитателей нашего района из квартир без кондиционеров на изрытый трещинами тротуар.

Я приветливо помахала рукой старушкам, которые устроились в шезлонгах на лужайке с выжженной травой. Каждая из старушек вынесла с собой радиоприемник. Они слушали радио и обменивались сплетнями и новостями.

– Привет, Мэри. – Я помахала рукой женщине, которая иногда давала мне пять центов на конфеты, когда мы встречались на лестнице нашего дома.

– Доброе утро, детки, доброе утро, Джини, – ответила та.

На углу около магазина пожилые пуэрториканцы, сидя на прогнивших ящиках, играли в домино. Мама называла их «грязными стариками» и говорила, чтобы я на них никогда не смотрела и близко не подходила, потому что у них грязные мысли и если им дать возможность, они готовы сделать самые грязные вещи. Проходя мимо пуэрториканцев, я смотрела на носки своих туфель, чтобы показать маме, какая я послушная. Пуэрториканцы кричали маме вслед слова, которые я не понимала: «Venga aqui, blanquita»[5]. Они свистели и причмокивали, а их губы блестели от пива.

Потом мы прошли мимо нескольких маминых приятельниц, которые внимательно следили за своими играющими детьми. Связки ключей женщин были украшены брелоками с флагами Пуэрто-Рико и фигурками лягушек коки[6] в соломенных шляпах. Женщины поднимали вверх связки ключей и позвякивали ими, чтобы привлечь внимание детей. Малыши играли вокруг гидрантов, а ребята постарше тусовались около уличных перекрестков.

На перекрестке Юниверсити-авеню и 188й улицы громко звучала сальса. Мама щурилась от солнца, и мы с Лизой помогали ей перейти улицу.

– Мама, осталось четыре улицы. Держись.

Мама улыбнулась:

– Хорошо, дорогая.

* * *

Школьная столовая пропахла рыбой. Я не любила рыбу, но, вздохнув, взяла разделенный на четыре секции поднос и встала в очередь. Перед горой из кусочков блестящих от масла рыбных палочек я остановилась как вкопанная.

– Тебя дома вкуснее кормят? – с иронией спросила меня одна из женщин на раздаче.

– Нет, – понуро ответила ей и покорно взяла рыбу.

– Не спи в очереди, двигайся, – услышала сзади я и быстро взяла скользкую бумажную упаковку пинты молока. Стараясь не растерять кусочки жареного картофеля, я присела за длинный стол.

Лиза прокалывала вилкой рыбные палочки, и из них сочился ярко-желтый сыр. Я смотрела на выгоревший от солнца плакат на стене, на котором были изображены здоровые дети, поднявшие вверх пластиковые вилки и ложки, чтобы показать важность здорового питания. Стоящая рядом с нами женщина с папкой и зажимом для бумаги спросила маму:

– Скажите, а сколько лет вашим детям?

– Семь и младшей почти пять. – Мама улыбалась и щурилась, но я знала, что из-за слабых глаз она не могла хорошо рассмотреть собеседницу.

Та записала что-то на листе бумаги, бормоча: «Вот как», – словно мама сообщила ей что-то из ряда вон выходящее и интересное.

Женщина продолжала задавать вопросы личного характера о деньгах, которые получает наша семья от социальных служб, о мамином образовании и о том, живем ли мы вместе с папой. Она спрашивала, работает ли он, и тому подобное. Я перекатывала во рту ломтик картофеля, после чего разгрызала его единственным передним зубом. В центре картофель был холодным, как лед. Казалось, что я ем мокрый картон.

– Так когда вы планируете начать обучение вашей дочери? – спросила женщина и показала на меня пальцем. Я съежилась и придвинулась поближе к маме. Женщина с папкой разговаривала с мамой таким же тоном, каким незнакомые взрослые обращались ко мне, чтобы сообщить, как сильно я подросла.

– Этой осенью, в государственной школе № 261, – ответила мама.

– Вот как? Спасибо, что уделили мне время. Приятного аппетита, дети, – сказала женщина и начала разговор с какой-то другой мамой.

– Моя девочка растет, – сказала мама и обняла меня одной рукой. – Представляешь, ты через два месяца пойдешь в школу.

Я задумалась о смысле слов «расти» и «взрослый» и обвела глазами столовую, рассматривая взрослых и пытаясь понять, что лично для меня будет означать превращение во взрослого человека.

Я наблюдала за тем, как женщина с папкой расспрашивала другую нервную маму. Мне не понравилось, что моя мама отвечала на все вопросы женщины с улыбкой. Это очень напоминало визиты в социальные службы, когда сотрудница сидела, словно неприступная королева, в своем большом деревянном кресле напротив мамы, разговаривавшей заискивающим тоном, будто она чего-то просила. Мне не нравилось, что мы боялись посещений нашей квартиры представителями социальных служб и что перед этим надо было судорожно убираться. Мне не нравилось и то, что приходится заискивать перед работниками школьной столовой. Меня пугала власть незнакомых людей, которые могли дать, а могли и отнять, и то, что вся наша жизнь зависела от тех, кого мы не знаем.

В школьной столовой кормили только детей, и по просьбе мамы Лза незаметно передала ей кусочек рыбы. Оглядевшись кругом, мама быстро положила этот кусочек в рот. Я смотрела на маму с Лизой и размышляла о том, что такое быть взрослым.

На выходе из столовой я задержалась около лестницы, ведущей к классным комнатам государственной школы № 33. С тех пор, как Лиза начала ходить в школу, утро я могла проводить с мамой, и мне это очень нравилось. Мы могли просыпаться во сколько хотим, и если дома была еда, мама намазывала мне бутерброд с арахисовым маслом и виноградным желе. Мы сидели на диване и смотрели телевизор.

Маме больше всего нравилась передача с ведущим Бобом Бейкером «Угадай цену». Мама говорила, что Бейкер – «один из последних джентльменов», и во время этой передачи сидела очень близко к экрану и щурилась, чтобы лучше видеть, когда Боба показывали крупным планом. Белые волосы Бейкера были аккуратно причесаны, а костюм идеален. Вместе с мамой мы пытались угадать цену призов и «выигрывали» лодки, мебельные гарнитуры и кругосветные путешествия. Когда кто-нибудь из участников шоу выигрывал по-крупному, я вставала и громко аплодировала. Иногда мама пылесосила, а я часами смотрела телевизор в квартире, освещенной косыми лучами утреннего солнца. Это было мимолетное и приятное время, когда я думала, что мама принадлежит мне одной и никому другому.

Иногда папа водил меня в библиотеку, где предлагал выбрать книжки с картинками. Себе в библиотеке он брал толстые фотоальбомы, на страницах которых были изображены задумчивые джентльмены в костюмах. Эти альбомы валялись по всему дому, потому что папа никогда их не возвращал. Дело в том, что он каждый раз получал читательский билет на новую фамилию. Иногда вечерами я брала одну из этих книг, относила к себе в комнату и пыталась читать ее так же, как делал папа, – прямо под светом лампы на тумбочке около кровати. Я долго выискивала слова, которые могли быть мне знакомы. Но предложения и слова оказывались слишком длинными, я быстро уставала и засыпала около раскрытой книжки с желтеющими страницами, ужасно довольная тем, что у меня с папой есть общее занятие.

Когда я поняла, что мне, как и Лизе, придется по утрам уходить, я очень расстроилась. Мне казалось, что я что-то безвозвратно теряю.

Я подолгу размышляла, какой моя жизнь будет в школе и как эта самая школа поможет мне стать взрослой. Я думала о том, какой взрослый из меня выйдет, потому что меня окружали самые разные виды взрослых. Хотя мне очень хотелось, я так и не отваживалась спросить совета у мамы, потому что понимала – от моих вопросов мама будет только больше переживать, что мы еле-еле сводим концы с концами. Поэтому я решила, что сама рано или поздно разберусь с этим вопросом.

* * *

В конце той недели ведущий на телешоу – в костюме, но почему-то в треуголке с яркими лентами – объявил, что сегодня, четвертого июля мы отмечаем День независимости. После этого он вместе со своей коллегой с копной пышных волос попрощался с телезрителями, и по экрану поползли титры. Какофония из телевизора чуть не заглушила звуки стоящего рядом со мной вентилятора, который тщетно пытался взлететь, как вертолет. Я, не двигаясь, сидела на диване.

Днем мама обещала, что отведет нас к воде – посмотреть салют. Я побежала в комнату и надела синие шорты и майку психоделической расцветки, чтобы выглядеть ярко и празднично. Но я слишком долго одевалась у себя в комнате. К тому времени, как я собралась, мама уже ушла в бар и даже никого об этом не предупредила. Этот бар она обнаружила относительно недавно и стала ходить в него все чаще и чаще.

Все началось в День святого Патрика в марте. В тот день мама с папой неожиданно отвели нас посмотреть парад, о котором все мы услышали по телевизору.

Мы стояли под мелким дождем на 86й улице, проходящей рядом с Центральным парком. Мужчины дули в волынки и били в барабаны так сильно, что звук отдавался у меня в груди и в ногах. Мы с Лизой нарисовали на щеках клевер с четырьмя листиками. Папа сказал, что это для удачи. По дороге домой в поезде я заснула у папы на коленях.

Мама не дошла с нами до дома. Мы только собирались выходить на остановке Фордхэм-роуд, как она повстречала старую приятельницу, которая направлялась в тот бар и утверждала, что праздник святого Патрика без выпивки – это деньги на ветер.

Дома, даже не смыв со щек четырехлистники клевера, я взяла одеяло и уселась на подоконник ждать маму. Так я просидела несколько часов, периодически засыпая и просыпаясь. Мама появилась в три часа ночи, источая запах перегара и передвигаясь сложным зигзагом. Она упала в кровать и спала, как после кокаинового отрыва, – целые сутки не просыпаясь. После этого она зачастила в тот бар. Она могла оборвать разговор на полуслове или встать во время обеда и, ничего не говоря, просто уйти.

В тот вечер, четвертого июля, я сидела в синих шортах и яркой майке на диване, переключала каналы, где показывали практически только празднование Дня независимости. Я много думала и пришла к выводу, что мама убежала в бар из-за меня. Это произошло потому, что я слишком часто стала задавать ей вопрос, действительно ли ей надо идти в бар и во сколько она вернется, если туда пойдет. Иногда я даже провожала ее до входной двери, держась за ее руку, чтобы чувствовать ее присутствие как можно дольше.

Она уже выходила из двери, а я все еще держала ее руку и спрашивала: «Значит, скоро увидимся, мама? Скоро? Ладно, мам?» Я повторяла эти слова до тех пор, пока не слышала звук закрывающейся двери подъезда. Я решила, что я своим поведением действую маме на нервы. Именно из-за моей настойчивости и навязчивости мама и уходит в бар.

Через пару часов по телевизору перестали показывать празднование Дня независимости. Я уже решила ложиться спать, как совершенно неожиданно дверь открылась и вошла мама.

– Угадай, кто пришел! – сказала она. Я услышала чирканье зажигалки и решила, что она закуривает сигарету. Но потом до меня донеслись странные звуки, словно в комнату влетел рой пчел.

– Посмотри, что я принесла, дорогая! Иди, позови сестру.

Мамин бенгальский огонь горел, как палочка волшебника, и яркие искры разлетались от него по всей комнате, освещая голую мамину руку. В ее глазах блестели отражения искр.

Мама начала размахивать бенгальским огнем, и я заметила, что в другой руке у нее пластиковый пакет с петардами.

В тот вечер мы так и не дошли до воды, чтобы посмотреть на большой салют. Мы вышли на крыльцо дома и в окружении соседей взорвали все петарды и запустили все фейерверки, которые у нас были. Римские свечи взлетали высоко в небо, а петарды громко взрывались. Папа помогал мне с Лизой зажигать фейерверки и следил за тем, чтобы мы не обожглись и не пострадали. Он нашел в мусорном бачке пустую бутылку, протер ее куском газеты и показал мне, как вставлять в нее петарду, чтобы она вылетала из бутылки, как ракета. Мама сидела на крыльце и болтала с соседкой по имени Луиза из квартиры 1 а, дочери которой взрывали свои петарды рядом с нами.

– Смотри, Лиззи, – говорил папа уверенным голосом. – Палочку фейерверка надо засунуть в бутылку вот так. Теперь поджигай фитиль и не обожгись.

Я сидела на корточках на тротуаре, и папа смотрел, как я поджигаю фитиль. Папа практически накрыл меня сверху своим телом, словно большой пингвин маленького птенца. Я вдыхала запах его пота, смешанный с дымом от спичек. Своими огромными руками папа брал мои руки, показывая, как правильно засунуть фейерверк в горлышко бутылки. Потом мы отходили и наблюдали, как петарда летит в ночном темном воздухе, оставляя за собой яркий розовый хвост.

Мы с Лизой по очереди запускали петарды из бутылки, и через полчаса купленный мамой запас фейерверков закончился. Каждый взлет петарды сопровождался громкими аплодисментами. Я обернулась через плечо и посмотрела на родителей. Мама держала папу за руку и улыбалась.

Это было лето 1985 года, прямо перед тем, как я пошла в школу. Это был последний раз, когда я помню нашу семью счастливой. Все, то происходило до этого в нашем доме, мне не с чем было сравнивать. Я не представляла, насколько наша семья отличалась от многих других семей. Тогда я знала главное: у меня есть мама и наши родители заботятся о нас. Я не знала, что они нам многого недодавали, и это не имело никакого значения, ведь я и понятия не имела, что еще мне было нужно.

Лето заканчивалось. И с летним теплом уходило единство и сплоченность нашей семьи. Это было последнее лето, когда наша семья была более-менее стабильной. Наверное, все мы жили в маленьком закрытом мире, созданном только для нас. Я тогда думала, что мы – совершенно обычная семья, живущая на Юниверсити-авеню, ничем не отличающаяся от всех остальных. Иногда дела у нас шли не очень, но у нас было самое главное – мы были вместе.

* * *

В тот август я завела привычку залезать на стул на кухне и считать дни на бесплатном календаре из магазина Met Food над холодильником. Этому я научилась у своей старшей сестры. Вот уже два августа подряд Лиза неодобрительно щурилась на календарь, на котором, кроме дат и дней недели, были приклеены скидочные купоны на курицу и замороженные бурито по девяносто девять центов. Лиза была недовольна приближением учебного года. На следующий день я должна была пойти в школу вместе с ней.

– Все, ты попалась, – заявила Лиза, роясь в своих школьных принадлежностях, чтобы найти что-нибудь, чем она могла бы со мной поделиться. – Больше тебе дурака валять не придется. Теперь у тебя будет работа, как у всех нормальных людей.

Я вспомнила, как Лиза возвращалась из школы и прямиком направлялась в свою комнату, чтобы делать домашнее задание. Она с усталым видом выходила из комнаты через несколько часов, а я все это время сидела у мамы на коленях и смотрела телевизор. Закончив с домашними заданиями, Лиза отбирала у меня пульт под предлогом, что она весь день работала, а я прохлаждалась, сидя на заднице. Теперь я сама собиралась в школу и чувствовала, что больше Лиза не сможет обвинять меня в безделье.

Сестра вынула стопку старой линованной бумаги, которую она нашла в кладовке, и разделила стопку пополам.

– Бери, пригодится, – с видом знатока сообщила она. – Клади лист разлиновкой вверх, а то ребята начнут над тобой смеяться. Вот увидишь, дети друг над другом часто смеются.

Маленькими ручонками я вкладывала листы бумаги в папку, скрепленную тремя никелированными кольцами. Я уже много раз видела, как это делает Лиза. В это время мама непрестанно ходила по комнате из угла в угол.

– Завтра в школу! Лиззи, как время-то летит! Ты же только что в памперсах ходила! В памперсах! – Мама, видимо, не отдавала себе отчета в том, что она кричит.

Перед этим она уединилась с папой на кухне, где хорошо «ускорилась». Ее челюсть была напряжена, желваки ходили под скулами, губы были плотно сжаты, а глаза – дикие. Я знала, что теперь она может долго так бегать по комнате и говорить.

Я всю неделю просила маму собрать меня в школу, но она не хотела вылезать из кровати. К счастью, пришел чек. Теперь она укололась и вернулась к жизни. Независимо от причин, ее внимание меня очень радовало.

– Нет, ну посмотрите на нее! В школу собирается. Я глазам своим не верю. – Мама зажгла сигарету и затянулась так глубоко, что кончик сигареты засветился, как маяк. – Тебе, Лиззи, в школе очень понравится. Ты будешь отлично учиться.

Я мгновенно заразилась ее энтузиазмом. Я была уверена, что в школе мне очень понравится.

– Слушай, а у тебя есть тетрадка? – спросила мама неожиданно с чувством заботы на грани срыва.

Было полдвенадцатого ночи. Я пару часов назад нашла старую папку-скоросшиватель под Лизиной кроватью. Лиза дала мне писчей бумаги, которую мы прошлой весной нашли в мусоре и которая уже тогда была желтой.

– Да, мам, вот здесь.

Я с трудом подняла вверх толстую папку, но она даже на нее не посмотрела.

– Отлично. Я тебя уже подстригла?

– Подстригла? Нет. А надо?

– Конечно, дорогая. За день до школы все получают новые вещи, всех стригут и все чистят зубы. Садись около журнального столика, я сейчас принесу ножницы и тебя подстригу. Может быть, не всю голову, но челку точно. В любом случае все смотрят только на челку.

Она открыла выдвижной ящик. Ее движения были нетерпеливыми, незаконченными, ее мысли и энергия переключались на что-нибудь другое до того, как она доводила любое действие до конца.

– Лиззи, все будет хорошо. Вот увидишь…

Было видно, что у нее нездоровая активность.

Я слышала, как мама, гремя, перебирает вещи в ящике. Лиза ушла спать, напоследок сказав, что ей надо выспаться, потому что вставать рано. Мне она настоятельно посоветовала сделать то же самое, если я хочу утром нормально проснуться.

Глядя на мамины движения, я занервничала. Она вообще умеет стричь волосы? А слабые глаза ей в этом деле не помеха? Я совсем не хотела, чтобы моя стрижка была похожа на ее: мамины волосы были длинными и волнистыми, но совершенно неухоженными и торчали в разные стороны. Я начала волноваться.

– Вот, нашла! – сказала мама, размахивая ржавыми ножницами.

Папа был на кухне, и я слышала, как он что-то бормочет. У меня не было выбора, поэтому я решила расслабиться.

Я должна была сидеть абсолютно без движения. Мама держала мой подбородок, чтобы я не дергала головой. Она велела мне закрыть глаза, чтобы в них не попали волосы. Чтобы волосы не падали на пол, я держала на коленях лист бумаги. У меня никогда раньше не было челки, но, кажется, мама не принимала этого во внимание. Она брала пряди моих волос и отрезала. Когда я почувствовала, что холодный металл ножниц касается моего лба в паре сантиметров над бровями, то начала паниковать.

– Мама, ты уверена, что надо так коротко отрезать? – спросила я.

– Дорогая, все под контролем. Осталось только немного подровнять. У меня почти получилось, но сейчас придется еще чуть-чуть отрезать. Пожалуйста… не двигайся.

На полу лежали пряди волос. Мама нервно притопывала ногой и иногда ругалась.

– Черт!

Мое сердце учащенно билось. Постепенно мама отрезала мне всю челку, и у меня над лбом оказался «ежик». Мама положила ножницы на журнальный столик, и я начала ощупывать голову руками. Вместо челки у меня был короткий щетинистый «ежик». Слезы потекли из моих глаз.

– Ма-ма, ты слишком коротко отрезала. Зачем так коротко?

Но мама уже надевала туфли, чтобы идти в бар. По ее лицу я поняла, что кокаиновый кайф прошел и ей надо было успокоить нервы алкоголем. Она снова стала для меня недоступной.

– Знаю, дорогая. Но волосы отрастут. Мне надо было сделать все ровно, но эти чертовы ножницы совсем не годятся для стрижки волос.

Лиза говорила, что дети в школе часто дразнятся и смеются. Я представила, что мне придется пережить, и тихо заплакала. Мама взяла меня за руку и отвела в ванную около входной двери. Она встала за мной, и мы посмотрели на наше отражение в зеркале. Мама уже надела жакет. Она нагнулась, положила подбородок мне на плечо и погладила по голове.

– Дорогая, это всего лишь волосы, они отрастут. Когда я была маленькой, моя сестра Лори подстригла волосы у моей любимой куклы. Я очень разозлилась. Но она сказала, что волосы у куклы снова вырастут, и, представляешь, я ей поверила!

Я утерла слезы и уставилась в наше с мамой отражение в зеркале. Мамины глаза бегали из стороны в сторону, а на руках было несколько порезов от ножниц, к которым прилипли мои волосы.

– Твои волосы точно отрастут, Лиззи. Все будет хорошо. Тебе школа очень понравится, поверь мне.

Я увидела, как мамино отражение поцеловало мое отражение в лоб, после чего мама вышла из квартиры. Я услышала ее быстрые шаги по мраморным ступенькам лестницы подъезда и звук захлопнувшейся входной двери.

II. Взрослое детство

– Они не любят красный цвет. Я точно тебе говорю – надо побольше красного цвета в волосы, и все они сбегут. Клянусь, Лиззи, я от своих только так и избавилась.

– Так я тебе и поверила. Врунья!

В отсутствие родителей, когда ей было нечего делать, Лиза начинала шутить со мной злые шутки. Порой мама с папой исчезали на целый день в поисках наркотиков, а Лиза придумывала новые способы, как надо мной посмеяться.

– Мне надо заплести твои волосы в косички. И это должны быть не просто косички, все косички должны торчать в разные стороны.

– Зачем все это? Ты врешь. Какое отношение косички имеют к вшам?

Я, конечно, верила Лизе, но к тому времени она уже столько раз надо мной подло шутила, что я всегда была настороже. У меня в голове не укладывалось, как косички помогут решить мою проблему.

– Как хочешь, Лиззи, – сказала сестра и отвернулась от меня. – Я просто пытаюсь тебе помочь. Ты же хочешь, чтобы тебе помогли? Я знаю, как избавиться от вшей, но если тебе этого не нужно, то я могу этого не делать.

Но я очень хотела избавиться от вшей, которые мучили меня вот уже несколько недель. Пытаясь убить надоедливых насекомых, я расчесала себе всю голову. Кожа стала красной и зудела. Ночью я чувствовала, как вши ползают под волосами, и часто просыпалась, потому что мне снился кошмар – что вши откладывают яйца мне под кожу.

Когда вши только появились, я их почти не замечала. Дочка коменданта нашего дома по имени Дебби пришла к нам домой и предупредила маму о необходимости осмотреть наши волосы, потому что у жильцов появились вши.

– Все это из-за этих козлов, которых мой отец пускает переночевать в подвале, – разглагольствовала Дебби. – Половина этих идиотов родились на помойке. Джини, проверь своих детей, ведь они часто в подвал заходят. Вши – это не сахар, я сама все утро провела, стараясь от них избавиться.

Я вспомнила, что в прошлые выходные заходила в квартиру коменданта, которая была соединена с подвальным помещением коротким коридором. Я увидела, что мама передала Бобу деньги, а тот дал ей что-то, завернутое в фольгу.

Был полдень, и ванильное мороженое в моей руке таяло на глазах. В подвале люди просыпались или еще спали на расстеленных на полу грязных матрасах. Дебби была там же, она встала, чтобы обнять маму. От Дебби несло пивом. В подвале было много людей, некоторые – без одежды. С потолка свисала клейкая лента от мух, усеянная черными точками мертвых насекомых, и все это освещала пара прикрепленных к потолку электрических лампочек без плафонов.

Я увидела, что один из обитателей подвала, мужчина без рубашки, приподнялся и принялся тереть глаза. Он начал трясти и разбудил девушку, которая спала с ним рядом. Я переминалась с ноги на ногу на полу, заставленном пустыми пивными бутылками и переполненными пепельницами. Мужчина с девушкой поцеловались.

После того как Дебби ушла, мама заглянула в гостиную и спросила, не появились ли у нас вши. Я тогда еще не знала, что такое вши, и ответила: «У меня голова чешется». Лиза ответила то же самое. Мама пообещала купить специальный шампунь, и на этом разговор закончился. С тех пор прошел почти месяц, но обещанный шампунь так и не появился. Именно поэтому я позволила Лизе заняться своими волосами.

– Передай мне заколку, – попросила Лиза. После завершения каждой косички Лиза с гордостью поворачивала меня к зеркалу, чтобы я могла оценить ее работу. После того как она один раз рассмеялась, я начала подозревать что-то неладное.

– Прости, Лиззи, ничего не могу с собой поделать. Ты действительно смешно выглядишь. Ты бы сама смеялась, если бы увидела меня с такой прической. Ладно, не волнуйся, все это часть лечения.

Я немного успокоилась и позволила Лизе продолжать. Однако она начала хихикать все чаще, а я злилась все сильнее. В какой-то момент, когда Лизе стало очень смешно, я вскочила, но потом попросила ее закончить. Что мне оставалось делать? Никакого другого лечения мне никто не предлагал. Лиза нехотя согласилась, заявив, что я не должна ставить под сомнение добрую волю тех, кто хочет мне помочь. Я решила, что буду думать не о ней, а о том, как мне станет хорошо без вшей.

Она неистово крутила косички, от чего вши активизировались и начали кусаться сильнее. С тоской я смотрела на медленно двигающуюся минутную стрелку. Мама с папой обещали купить еды, но отсутствовали уже несколько часов. Я думала, что они скажут, когда придут и увидят, как Лиза в очередной раз меня разыграла.

Мне показалось, что прошло часа три. Мои колени ныли от того, что я стояла на тонком ковре, и я уже изнемогала от нетерпения. Лиза, наконец, закончила:

– О’кей, готово. Теперь, Лиззи, надо найти что-нибудь красного цвета, чтобы воткнуть тебе в волосы. Вши боятся красного цвета. Найди что-нибудь подходящее. Только побыстрее.

– Красного цвета?

Лиза нашла красное платье Барби, одну из папиных мусорных находок, и надела его на самую длинную косичку у меня на макушке. Пустые рукава торчали в стороны, а из ворота выглядывал пучок волос, скрепленный заколкой.

– Думаешь, что этого достаточно?

– Нет, нужно больше красного. Давай быстрее, чем дольше тянешь, тем сложнее будет от них избавиться!

В комнате я не заметила ничего подходящего, поэтому залезла в свои ящики и начала перебирать их содержимое. Пересмотрев все и ничего не обнаружив, я вспомнила, что в мамином комоде есть кое-что подходящее. Я открыла комод и вытащила букет красных пластмассовых роз. Лиза начала попрыгивать от возбуждения:

– Отлично! Надевай их на волосы, куда только можешь.

Я принялась отсоединять цветки розы от стеблей и прикручивать их косичками поближе к коже. Я старалась максимально закрыть всю поверхность головы. Держались розы на удивление неплохо. Закончив с цветами, я посмотрела на свое отражение в зеркале и увидела красное сияние вокруг головы, увенчанной на макушке красным платьем Барби, торчащим, словно рог единорога. Я посмотрела на Лизу, которая объяснила, что должно пройти минут двадцать, прежде чем я увижу результат. Пока мне следовало сидеть и не двигаться. Я закрыла за ней дверь ванной комнаты и залезла в ванную, надеясь, что испуганные красным цветом вши начнут массово покидать мою голову.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»