Клуб бездомных мечтателей Мюррей Лиз

* * *

На следующее утро я спрятала оставшиеся от вчерашней работы двадцать долларов в моей комнате и пошла по Фордхэм-роуд в поисках работы. Я понимала, что в условиях, когда сотрудники заправки будут меня гонять, я не смогу рассчитывать на эту работу на сто процентов. Мне нужно было найти что-то постоянное, на что я могла положиться и в чем я могла бы быть уверена. Я заходила в магазины и просила переговорить с кем-нибудь из сотрудников, но никто не воспринимал меня всерьез.

«Тебе нужна работа? Тебе нужен другой сотрудник или тебе нужна работа?» – спрашивали меня. Я старалась максимально четко им сказать: «Да, мне нужна работа. Может быть, вам нужно просто подмести пол». Но куда бы я ни заходила, реакция была одинаковой и никто не хотел воспринимать меня всерьез. Некоторые даже смеялись надо мной.

«Послушай, для того, чтобы работать, тебе должно быть, по крайней мере, четырнадцать лет. А тебе сколько? Десять?» – спросила одна женщина с толстой золотой цепью на шее, погладила меня по голове и улыбнулась. Остальные сотрудники магазина громко засмеялись. Я вышла из магазина смущенная и расстроенная. Я не сомневалась, что могу работать, если мне разрешат это делать. Однако чем чаще я слышала отказы, тем сложнее мне было найти в себе силы, чтобы снова задать этот вопрос в следующем магазине. Я почувствовала неуверенность. Я осознавала, что мои волосы немытые, кеды старые, а под ногтями грязь. Возбуждение и решимость, которые я испытывала вчера, исчезли, как утренняя роса с восходом солнца.

Я прошла практически всю улицу Фордхэм, дошла до конца торгового района и оказалась рядом с заправкой, на которой работала вчера. Я не планировала здесь очутиться. Рик и Дэнни сказали мне, что заработали вполне достаточно и в ближайшее время не будут работать. «Что ж, – подумала я. – Раз я уже здесь, то, может быть, вернусь домой с деньгами».

Я решила, что поработаю в первой половине дня до обеда, а потом направлюсь в район Гранд-Конкорс, в котором было много магазинов, и попробую предложить свои услуги там.

Первые два часа работы на заправке прошли хорошо, хотя я постоянно озиралась в ожидании появления работников. В это время было очень много автомобилей с семьями внутри. В машинах плакали малыши, дети моего возраста с любопытством на меня поглядывали, взрослые считали деньги. Из окон пахло описанными памперсами и фастфудом.

Мои карманы наполнялись мелочью, которая колотила мне по ногам, когда я перебегала от одной колонки к другой. Потеря покупателя – это потеря дохода. Я подумала, что теперь могу позволить себе купить в McDonald’s все, что угодно. Более того, я могу себе позволить купить билет на автобус и уехать, если мне очень захочется. Я поняла, что пока работаю, не обязана быть там, где мне не нравится. У меня есть выбор. Ко мне вернулось вчерашнее возбуждение. Я не замечала течения времени.

К часу дня я заработала почти столько же, сколько за весь вчерашний день. Три раза мне приходилось убегать от работников заправки. После последнего раза я решила, что на сегодня с меня хватит. В третий раз сотрудник заправки ухватил меня за майку. Он кричал, что меня арестует полиция, и тащил внутрь помещения заправки. Я вырвалась и убежала.

У подножия холма я присела на скамейку, чтобы отдышаться и посчитать деньги. В карманах оказалось двадцать шесть долларов. Я обгорела на солнце, и моя кожа стала розовой. Я решила продолжить поиски работы и пошла по Гранд-Конкорс. Майка намокла под мышками и на спине, и каждый раз, когда я заходила в магазин с кондиционером, мне становилось нестерпимо холодно.

Время шло, но и на Конкорс удача мне никак не улыбалась. Как и утром, никто не воспринимал меня всерьез, и я решила возвращаться домой. По дороге я обдумывала, где еще стоит попытать удачу – на Кингсбридж-авеню или через мост на Дикмане.

Поблизости от нашего дома я зашла в супермаркет Met Food. Я решила украсть что-нибудь съестное. По опыту я знала, что это у меня получится. Я остановила свой выбор на стейке и упаковке масла. Конечно, я могла купить все это на заработанные деньги, но пока я не была уверена, что это постоянный доход, решила тратить по минимуму. Пока можно продолжать воровать, как я неоднократно делала с Риком и Дэнни. Я была уверена, что меня не поймают.

Под конец дня в магазине толпилась масса людей, и я не сомневалась, что смогу выйти незамеченной. Покупатели стояли в кассы длинными извивающимися очередями, а между ними протискивались работники мясного отдела в белых, испачканных кровью халатах и несли на плечах ящики с мясом. Я знала, что поимкой воров в магазинах занимаются менеджер и его заместитель, поэтому начала искать их глазами в толпе. Однако вместо них я увидела то, что привлекло мое внимание. Несколько ребят чуть постарше меня в обычной одежде стояли за кассами и упаковывали приобретенные покупателями товары за чаевые.

В общей сложности я насчитала четырех упаковщиков. Это были черные или латиноамериканские мальчишки, рядом с которыми стояли небольшие контейнеры, в которых покупатели оставляли им чаевые. Мне тут же захотелось найти пустой контейнер и встать за кассой, но я решила остановиться в отделе «Хлеб» и посмотреть, как ребята работают, чтобы научиться. Мальчики использовали отдельный пакет для хлеба или яиц. Тяжелые предметы они распределяли с покупками среднего и легкого веса. Улыбка и несколько вежливых фраз почти всегда заканчивались чаевыми. Я сделала глубокий вздох и со смешанным чувством страха и возбуждения подошла к кассе.

Кассирами в магазине работали молодые латиноамериканки в плотно обтягивающей одежде, в синих фартучках и с залаченными прическами. Я заняла место за одной из кассирш, которая мне мило улыбнулась. Мы не сказали друг другу ни слова, но я поняла, что она совершенно не против моего появления. Я оторвала от стопки пластиковый пакет, и кассирша незамедлительно стала отправлять мне пробитый на кассе товар. На меня посыпались пластиковые упаковки нарезки, торт, жестяные банки с супами и бутылка с лекарством от расстройства желудка. Высокий, средних лет мужчина смотрел, как пробивают его товар, через толстые линзы очков. Он не возражал против того, что я упаковываю его покупки.

«У коробок острые углы, их надо класть в два пакета. Колбасу и мясо надо положить сверху, так они не подавятся. И не больше двух бутылок воды в каждый пакет», – думала я.

Я закончила упаковывать товары до того, как покупатель успел расплатиться, и была горда своим достижением. Глядя мужчине прямо в глаза, я передала ему пакет. Однако мужчина совершенно не обратил на меня внимания, взял покупки и пошел к выходу. Я ожидала, что он поймет свою ошибку и вернется, но он продолжал идти. Тут я вспомнила, что у каждого упаковщика есть свой контейнер для чаевых.

Раздался голос менеджера: «Внимание всех покупателей! Магазин закрывается через десять минут. Спасибо, что вы делаете покупки в нашем магазине. Хорошего вам вечера!» Под лентой кассы я нашла небольшую пустую пластиковую плошку, бросила в нее несколько монет из кармана и поставила рядом с собой.

В поле зрения появилась огромных размеров женщина в платье с цветочками. За ней следовали ее дети, толкавшие три доверху наполненные тележки с продуктами. Глядя на количество покупок, могло показаться, что они провели в супермаркете целый день. Увидев движущуюся на меня гору еды, я слегка запаниковала. Трое детей разгружали тележки быстрее, чем я успевала упаковывать товар. Их мать размахивала, как веером, кучей купонов:

– Повнимательнее, мисс, я не хочу переплачивать! – Кассирша, занятая своей работой, на нее даже и не взглянула. – Вот так-то, – продолжала дама. – Я вас предупредила. – Один из трех детей начал спорить с другим. Дама повернулась к своим чадам и наградила одного из них подзатыльником, который раз и навсегда закончил спор. – Выкладывайте товар из тележки и ведите себя прилично! – рявкнула она. Я внутренне напряглась, потому что совершенно не была уверена, что я получу от нее что-то на чай.

Дама снова обратила свой взор на проезжающие по конвейеру покупки: двухлитровые бутылки колы, чипсы, куски мяса и пудинги, которые, пройдя руки кассирши, ударялись о дальнюю стенку лотка, куда попадали все товары. Я работала максимально быстро и не смотрела на покупательницу.

«Мясо к мясу, хлопья к хлебу. Галлоновые бутылки молока в отдельный двойной пакет», – проносилось в моем мозгу.

Я закончила упаковку товаров, когда кассирша все еще разбиралась с купонами покупательницы. Глядя на набитые пакеты, я ощутила прилив гордости. Все пакеты весили приблизительно одинаково, товар был разложен аккуратно – так, чтобы пакет не разорвался и его было удобно нести. Я стояла и ждала.

Тут из ближайшего пакета я увидела кончик упаковки готового ланча; из-за прозрачного пластика на меня смотрели кусочки вареной колбасы, сыра и крекеры. Я ощутила вкус сыра с колбасой и поняла, как голодна. Я смотрела на еду как завороженная. Во рту моментально собралась слюна. Магазин уже закрывался, несколько кассиров закончили работу и пересчитывали выручку. Входная дверь уже работала только на выход, и я поняла, что опоздала с покупкой или воровством еды.

Я наклонилась и сделала вид, что завязываю шнурки. Никто не меня не смотрел: кассирша разговаривала с другой сотрудницей магазина, а покупательница ковырялась в своих купонах. Я быстрым движением схватила упаковку ланча, и засунула ее под конвейерную ленту, туда, где недавно нашла контейнер для чаевых. Я распрямилась и глупо улыбнулась. Мое сердце громко стучало.

– Дети, пошли! – закричала дама, засовывая в сумочку кассовый чек. – И ни у каких автоматов мы не останавливаемся! Даже не просите! – Я передавала ей сразу по два пакета с продуктами, а она, в свою очередь, вручала их детям. Когда я услышала ее голос, думала, что провалюсь под землю от стыда. – Какая у тебя хорошая улыбка! – сказала покупательница, нежно глядя на меня. – Из-за чувства вины я так и не смогла посмотреть ей в глаза. – Вот, дорогая, держи, – произнесла дама и положила мне в руку долларовую бумажку.

Я натянуто улыбнулась и сказала:

– Спасибо, мэм.

– Какая замечательная улыбка! – повторила покупательница и уже своим детям закричала: – Все, уходим!

Она ринулась к автоматически открывающимся дверям, и за ней следом, нагруженные покупками, семенили ее чада. Последний, самый маленький, шел вразвалочку, как пингвин.

Я засунула доллар в карман и дождалась, пока дама с детьми выйдет из магазина, чтобы засунуть упаковку ланча в пластиковый пакет. К этому времени все покупатели ушли, и в магазине остались одни кассиры.

Я схватила пакет и выскочила из магазина. Я шла гораздо быстрее, чем это было необходимо, и постоянно оглядывалась через плечо. За пару перекрестков до дома я вскрыла упаковку и засунула в рот крекеры с сыром и колбасой. Я проглотила еду, как голодный волк.

* * *

Я звонила в комнату отдыха психиатрического отделения больницы Норт-Сентрал в Бронксе. Прижатая к уху трубка стала горячей, а длинные гудки слились в один, нескончаемо длинный. Я набирала семь цифр номера на дисковом телефоне, слышала щелчки отсчета цифр, потом щелчок соединения и длинный гудок. В этом было что-то успокаивающее. Рядом со мной папа смотрел телевикторину и бил себя по колену, когда давал правильный ответ.

Я уронила трубку на стол и начала придремывать от однообразия длинных гудков. Во сне мне казалось, что ставшая с палец ростом мама кричит мне издалека: «Лиззи, Лиззи, это ты?» Я проснулась и поняла, что действительно слышу ее по телефону. Я схватила трубку:

– Мама?

– Лиззи, ну я так и думала, что это ты. У нас опять было чертово рукоделие. Я тебе чашку сделала. Немного кривоватая, но, думаю, сойдет.

– Вы там керамикой занимаетесь? Ты научилась делать чашки? – спросила я. – Как твое самочувствие?

– Лучше. На самом деле мне довольно плохо… Вот бы «чек» сюда, хоть самый маленький… Давненько я ничего не употребляла. Здесь не сестры, а сплошное гестапо. Никто сигареты не даст. Так что чувствую себя неважно.

Мама жаловалась, что медперсонал постоянно запрещает ей курить за «плохое поведение», то есть за то, что она ругается и опаздывает на групповые занятия.

– Я здесь, как в тюрьме, – жаловалась мама. – Они не представляют, как хочется курить. Они же сами не курят.

– Понимаю, мам.

Мамины наказания в психбольнице были для нас щекотливой темой. Медперсонал знал нас с Лизой по именам, они расспрашивали о школе, выпавших молочных зубах и помнили наши дни рождения. Тем не менее я настороженно относилась к их теплоте. Мне не нравился их интерес к моей персоне, а также власть, которую они имели над матерью. Я делала вид, что не замечаю оценки за мамино поведение, которые были написаны на доске, и что они говорили с ней тоном, которым люди обычно выговаривают своим детям.

Я отворачивалась, чтобы не смотреть, как мама стояла, как полагается, на три метра сзади санитаров, нервно притопывая ногой в больничных тапках, одетая, как клоун, в полинявшие свитера с чужого плеча. Я не любила смотреть, как для того, чтобы ее куда-либо вывести, надо было открыть уйму дверей. У меня были сложные отношения с людьми, которые держали маму под замком, мне казалось некорректным дружески общаться с ними, не принижая при этом маму. Поэтому во время визитов в больницу я смотрела в пол, отходила в сторону и общалась с мамой только шепотом.

Гораздо проще было смотреть на остальных пациентов больницы: на потного китайца, который медленно засовывал себе в штаны шашки, на престарелую даму с поджатыми губами, выступавшую по коридору, словно модель по подиуму, или на человека, который буравил взглядом стену, а из его рта текла слюна. Я не знала, с какой планеты прилетели они, но была уверена в том, что маме после всех медицинских препаратов через месяц или два станет гораздо лучше. В отличие от них, с лечением ее болезнь уходила. Я сравнивала маму с другими пациентами и была рада, вопервых, что есть те, положение которых гораздо хуже, чем у мамы, и, вовторых, что она рано или поздно отсюда выйдет.

– Слушай, мам, когда тебя выпишут, мы пойдем в McDonald’s.

Я еще не рассказала маме о моей новой работе.

– Конечно, сходим.

– Нет, я не прошу тебя сводить меня в McDonald’s. Я тебя сама туда свожу, я теперь там работаю.

– Ух, ты! Да ладно?! Я сама ребенком работала на ферме. Меня поместили в приемную семью фермеров на шесть месяцев.

Я слышала по голосу, что она стала совершенно вменяемой.

– Мы доили коров. Совершенно омерзительное занятие. Но еда была гораздо лучше той, которую покупаешь в магазине. Мы на самом деле не знаем, сколько лет пролежали в банке консервированные бобы.

– Так тебя скоро выпишут? Я чувствую, что тебя скоро должны выписать. По голосу слышу.

– Скоро. Доктор говорит, во вторник.

– Правда?

– Конечно, дорогая.

– Значит, получается, на этой неделе?

– Да, Лиззи. Я тебя люблю, дорогая. Дай, пожалуйста, папу.

– Даю, я тоже тебя очень люблю.

Папа брал трубку и глубоко в нее вздыхал. Не отрывая глаз от телевизора, он говорил: «Привет, Джин», и потом с паузами: «Не волнуйся… Да… Ага…»

Пока они говорили, я зашла в Лизину комнату. Лиза сидела на кровати и при моем появлении тут же закрыла грудь одеялом. Она была без майки. Я остановилась.

– Ой, извини.

– Лиззи, ты разве не видишь, что я одеваюсь? – с раздражением спросила она.

На тумбочке рядом с кроватью лежал пустой пакет с разноцветными буквами.

– Извини. С мамой говорила. Уже выхожу.

– Я через минуту, – сказала сестра, не глядя мне в глаза. – Дверь за собой закрой.

– Хорошо, – ответила я и задом вышла из комнаты.

Я хлопнула дверью так, чтобы она не закрылась полностью, а оставила щелочку. Издалека раздавалось папино «даканье» на мамины высказывания. Я на несколько шагов отошла от двери в Лизину комнату, но не ушла, а решила понаблюдать.

Сестра опустила одеяло, и на ее груди я увидела розовый бюстгальтер. Я ужасно удивилась. Лиза ни словом не обмолвилась про бюстгальтер. Правда, недавно я видела, как она искала за диваном монеты, а потом пересчитывала долларовые бумажки, которые ей удалось сэкономить. У мамы был всего лишь один грязный бюстгальтер. Я особо и не думала, что нам с Лизой в один прекрасный день придется приобрести себе что-то подобное.

Лиза стянула две чаши бюстгальтера и попыталась вставить крючок в петлю посредине. Для того, чтобы ей не мешали волосы, она заколола их заколкой. Два раза Лиза пыталась соединить половинки бюстгальтера, и оба раза у нее ничего не получилось. Наконец ей удалось застегнуть бюстгальтер. Мне было непривычно видеть ее голой. Мы перестали принимать вместе ванну, когда мне было три, а ей пять лет. Мне было любопытно посмотреть, как устроен бюстгальтер. «Лиза становится женщиной», – подумала я и почувствовала себя обманутой и покинутой. Первый раз это чувство я испытала, когда увидела у Лизы в спальне упаковку тампонов. Если бы мы были ближе, мы бы разговаривали чаще, а не десять раз в месяц. Тогда, возможно, Лиза делилась бы со мной своими секретами.

Если судить по моему собственному поведению, одежде и телу, то можно было сказать, что я мальчик. Я любила лазать по деревьям и играть с мальчишками, поэтому меня часто звали «девчонкой-сорванцом». Мне не очень было по душе это определение. Да, мне нравилась физическая активность, но это еще недостаточный повод для того, чтобы называть меня мальчиком. Но меня точно так же не привлекали и чопорные девочки, которые красиво сидели, почти не двигаясь, и сплетничали. Получается, что я не чувствовала себя ни мужчиной, ни женщиной. Мне казалось, что я аутсайдер. После того как Лиза прогнала меня, мне стало грустно и одиноко.

Лиза сняла бюстгальтер и надела майку. Она достала вешалку и аккуратно повесила бюстгальтер в шкаф. На стенах ее комнаты висели плакаты из журналов для подростков с ретушированными фотографиями поп-идолов. Лиза взяла осколок зеркала и накрасила губы розовым блеском.

Прислонившись к стене, я взглянула на собственную грудь, которая была такой же плоской, как у Рика или Дэнни. Я была одета в майку с изображением черепашек ниндзя и высокие черные кеды. В моих волосах были колтуны. А Лиза в своей комнате оценила эффект розового блеска в осколке зеркала, улыбнулась своему отражению и похлопала ресницами.

Я протянула руку, чтобы открыть дверь ее комнаты, но поняла, что мне совершенно нечего ей сказать. Я постояла еще немного, глядя на свою старшую сестру, развернулась и ушла.

* * *

Я проснулась от громкого удара входной двери. Я открыла глаза и увидела, что расстроенная мама с заплаканными глазами вбегает в квартиру. Она бросила Лизино зимнее пальто на кресло и упала на кровать. Я встала, выключила телевизор и спросила, что случилось.

Мама погасила свет в своей спальне и разрыдалась. Она не замечала моего присутствия.

– Что случилось, мам?

– Лиззи? – переспросила та удивленным тоном, словно не ожидала моего присутствия в квартире. – Ничего, дорогая… Просто неудачный вечер. – Она скинула с ног туфли. – Я думала… что смогу поменять у него Лизино пальто на «чек».

Она разрыдалась еще сильнее. Я всегда чувствовала страшное бессилие от того, что не могу помочь маме, когда она так расстроена.

Она говорила про местного наркодельца, у которого хотела поменять Лизино пальто на «чек» с кокаином. Мама периодически пыталась получить наркотики за самые разные вещи. Когда у нее не было денег, она находила дома предметы сомнительной ценности для обмена на наркотики и появлялась в квартирах местных дилеров – жестоких, вооруженных и сидевших в тюрьме людей – со старыми туфлями и будильниками. За это они прозвали ее Diabla, что по-испански значит «женщина-дьявол». Эта кличка отражала отчаянное поведение матери, которая ни перед чем не останавливалась, чтобы получить наркотики.

Словно не понимая, что наркодилеры – опасные и своенравные люди, мама мирно ждала своей очереди среди клиентов, приобретавших товар за деньги. Когда подходила очередь матери, она вместо наличных выкладывала на стол наркодилера свой товар: старый видеопроигрыватель, видеоигры, детские игрушки или продовольственные товары. Она громогласно объясняла ценность того, что принесла, и не уходила, когда ей начинали угрожать. Я даже не знаю, как при таком поведении она ни разу не пострадала, но если это и происходило, мама никогда об том не говорила.

Я точно знаю, что один знакомый с родителями наркодилер предупреждал папу, что будет продавать только ему, чтобы не видеть эту Diabla, которая только мешала спокойному ведению бизнеса. Этот наркоделец сказал папе, что иногда он бесплатно выдавал маме небольшую «понюшку», чтобы та ушла.

В тот вечер наркодилер отказался обменять Лизино пальто на наркотики из принципа.

– Он мне вот чего дал, – хныкала мама и передала мне странную монетку. – И еще он пытался меня поучать. Будто он сам ангел.

Наркодилер увидел, что ему предлагают пальто детского размера, вернул его и выдал маме монетку. Мама объяснила, что такие монетки выдают в организации «Анонимные наркоманы» в качестве награды за то, что человек некоторое время не «торчит», а также предупреждения о возможных сложностях. Мама не обратила внимания на иронию того, что получила монетку «Анонимных наркоманов» из рук наркодилера. Она лежала в кровати и содрогалась от рыданий.

Я не отходила от мамы, пока она не заснула. Потом я залезла в свою кровать, накрылась одеялом и стала изучать полученную от мамы монетку. Эта монетка хранилась у меня много лет. Время от времени я ее вынимала и проводила пальцем по выгравированным на ней словам «Молитвы спокойствия»:

«Господи, дай мне спокойствия, чтобы принять то, что я не могу изменить, и смелости изменить то, что могу, а также мудрости, чтобы понять разницу».

Когда я была маленькой, я не очень хорошо понимала значение этой молитвы. Я знала, что ее читают хором на собраниях «Анонимных наркоманов». В подвалах городских церквей люди берутся за руки и зачитывают ее. В это время их дети едят бесплатное печенье и пьют приторно сладкий лимонад. Эту молитву читают два раза: в начале встречи и в конце.

«Господи, дай мне спокойствия…» Это классическая фраза любого собрания «Анонимных наркоманов» наряду с другими, широко известными, наподобие «бросить наркотики», «избавиться от зависимости» и свидетельств людей «избавившихся». Я знала жизненные этапы, которые проходит наркоман: сначала привычки, разрушающие его самого и семью; помощь, которую человек получает в «Анонимных наркоманах»; и тонкую границу между новой жизнью и старой, к которой человек хочет и одновременно боится вернуться.

Иногда бывшие наркоманы появлялись в нашей квартире после этих встреч. Они хотели помочь маме, и я видела – чтобы до нее «достучаться», они использовали меня с Лизой. Особенно хорошо я помню одного белого, очень высокого мужчину с зелеными глазами. Он садился на корточки, заглядывал нам в глаза и угощал печеньем. С набитым печеньем ртом и несколькими печенюшками, зажатыми в руке, я смотрела на него. Мужчина рассказывал маме о трезвости. Мама курила одну сигарету за другой и покачивалась взад-вперед (как я потом узнала, это побочный эффект лекарств против шизофрении). Мужчина безрезультатно пытался найти с мамой общий язык.

За две недели до этого маму выписали из психлечебницы, и ей было очень сложно оставаться трезвой. Однажды сразу после собрания «Анонимных наркоманов» мама повела нас к наркодилеру. Я помню, что высокий мужчина говорил в тот вечер очень убедительно.

«Вы же знаете, мисс, когда вы достигли предела? Когда упали так, что дальше уже упасть нельзя? Вы понимаете, что вы на дне, когда перестаете копать глубже». Он пытался заглянуть в мамины глаза, но она не хотела его слушать.

Позже в тот вечер мама поменяла на «чек» тостер и мой велосипед.

* * *

По опыту я знала, что в маме уживаются по крайней мере пять разных личностей: сумасшедшая мама, пьяная или под воздействием мама, трезвая и хорошая мама, счастливая в день получения чека мама, а также милая мама, только что выписавшаяся из больницы. Последняя личность была, пожалуй, самой приятной, но мама никогда дольше двух недель в этом образе не выдерживала.

Вернувшись из лечебницы, мама веселила нас рассказами из жизни пациентов. Она беззвучно смеялась собственным шуткам, ударяя рукой по колену. Она все еще пахла больничным мылом, запах которого мне очень нравился, потому что сразу после выписки из клиники мама часто нас обнимала. Новая мама меньше курила, она ходила по квартире, напевая, и время от времени останавливалась, чтобы поцеловать в лоб меня или Лизу. Мама была дома, и я была счастлива.

Однако на этот раз казалось, что санитары привезли нам другую маму. На женщине была мамина одежда, и доставили ее по правильному адресу. Санитары представили всех маме, которая внимательно смотрела на нас и обстановку в квартире. Все вроде бы сходилось, но казалось, часть маминой личности куда-то исчезла. Мама сидела, совершенно не двигаясь, и шла, словно манекен. Она не ерзала, как обычно, импульсивность в ее действиях полностью исчезла.

Мама вяло и как-то механически обняла нас. Она с очевидным трудом улыбнулась, и стало заметно, что мускулы лица ей повинуются с трудом.

– Ты принимаешь другие таблетки? – озабоченно спросила я, пока мама в полной тишине распаковывала свои вещи.

– Может быть, Лиззи, может быть.

Лиза вела себя более агрессивно и засыпала маму вопросами. Мама говорила мало и, не закончив предложения, отошла от Лизы. Глазами она шарила по стене, полу и потолку, но не смотрела на Лизу. Первую неделю после выхода из больницы мама спала с папой в одной кровати, после чего снова вернулась на диван.

Мама часами могла неподвижно сидеть у окна. Ее глаза были широко открыты, а тело – словно доска, как у манекенов в витрине магазина одежды. Погода на улице соответствовала маминому состоянию. Дождь шел всю неделю, смывая грязь с улиц. Воды с неба падало так много, что экстренные сообщения о погоде передавали даже во время рекламных пауз. Небо было серым, как будто на улице был вечный вечер.

– Наверное, перед цунами стоит вот такая погода, – заметила мама однажды вечером, когда мы сидели и смотрели через окно на пузыри на лужах.

– А что такое цунами? – спросила я больше из-за желания ее расшевелить, чем из любопытства.

Мама ковырнула пальцем отходящую от оконной рамы краску:

– Цунами – это гигантская волна, которая смывает деревни и ее жителей, Лиззи. Это волна величиной с гору.

Иногда во время разговора складывалось ощущение, что общаешься не с мамой, а с другим человеком. Это было очень странное чувство, словно ищешь знакомую маму в прошлом. Мы перестали «совпадать по фазе», нам было сложно найти что-то общее. Мысль о том, что я так много не знаю о человеке, который сидит напротив меня, пугала.

– Как может волна уничтожить деревню? – спросила я. – Ведь волны ходят в океане, а деревни на суше.

– Волны бывают разными, Лиззи. Это не обычная волна, она гораздо больше.

Вспыхнула молния, осветив потоки воды на оконном стекле. Раздался гром, от которого сработала сигнализация сразу в нескольких машинах на улице.

– А какой высоты цунами? – поинтересовалась я.

– Огромной. Как наше здание. Шесть этажей или даже выше. – Мама подняла руку над головой, и ее лицо исказилось от внутреннего усилия. – Огромная волна, Лиззи. Перед тем как удариться о землю, она закрывает небо.

– Вау! А ты сама когда-нибудь видела цунами? – Я хотела услышать что-то личное из маминой жизни.

– О, нет. Цунами в наших местах не бывает. Но цунами мне часто снится. Однажды, когда я была еще маленькой, я видела по телевизору передачу про цунами, и потом мне долго снилось, что я плыву изо всех сил, а за мной поднимается волна. И каждый раз во сне я умирала. Мне ни разу не удалось уплыть.

– А сейчас тебе этот сон снится?

– Случается иногда. Например, прошлой ночью. Наверное, именно поэтому я и вспомнила сейчас о цунами.

– А почему люди не уедут, когда узнают, что на них идет цунами? – спросила я. Мама пристально смотрела на улицу.

– Они бы уехали, но цунами всегда приходит неожиданно. Тогда уже поздно уезжать. Дорогая, я немного вздремну. Я устала.

– Мама, а если очень быстро бежать от цунами?

– Не поможет, Лиззи. Если ты видишь цунами, значит, волна тебя обязательно накроет.

* * *

Мама с папой быстро разделались с социальным пособием. Нам с Лизой они купили на тридцать долларов продуктов. Уже через неделю денег в доме не было, и нам приходилось ограничивать порции. Каждый день я хотела подработать упаковкой продуктов в Met Food, но все кассы были заняты другими упаковщиками. Мы с Лизой честно делили оставшуюся еду.

Однажды вечером я приготовила себе бутерброд с арахисовым маслом и виноградным желе и стала делать диораму, которую задала нам миссис Беннинг. Дождь лил как из ведра, и холодный ветер задувал в приоткрытое окно.

В октябре мы читали «Паутинку Шарлотты»[7]. Из бумаги я аккуратно вырезала фигурки Шарлотты, Уилбура и Темплтона и расположила их в коробке из-под обуви в сцене, когда Шарлотта вплетает в паутинку слово «скромность». Три лучшие диорамы от каждого класса будут выставлены на первом этаже школы на протяжении всего декабря. Завтра утром школьная библиотекарша миссис Пиндерс выберет победителей. Герои получились у меня хорошо, и я надеялась на победу.

Я всю ночь занималась своей диорамой. Все получилось очень красиво: низкая ограда сарая, и карандашная стружка в виде сена. Я отошла, чтобы полюбоваться своим творением, и осталась очень довольна. Я сидела за столом в гостиной, а мама с папой тем временем периодически выходили из квартиры – в поисках наркотиков или в бары. Они разговаривали на повышенных тонах, но я не вслушивалась, о чем именно. В очередной раз мама вышла на улицу, под стену дождя, который накрыл Юниверсити-авеню.

Около четырех часов утра я почувствовала, что неимоверно устала. Веки и руки стали тяжелыми, как свинец. Мамы с папой не было дома, и я легла в кровать, поставив диораму на комод. Из-за дождя шума проезжающих по улице машин практически не было слышно. Вдруг я почувствовала, что меня будит мама.

– Привет, дорогая, – сказала она и присела на край моей кровати. В руке у нее была бутылка пива.

– Привет, мам. – Я протерла глаза и приготовилась выслушать и утешить ее. – Хочешь поговорить? У тебя все в порядке? – спросила я.

Мама плакала, и слезы на ее лице блестели в свете луны. Она вытерла лицо рукой, ничего не сказала и продолжала плакать. Я всегда знала, как себя вести, когда мама говорила, но ее молчание ставило меня в тупик.

– Мам, поговори со мной… Ты же знаешь, что я тебя люблю… Пожалуйста, говори, не молчи. Тебе в баре сказали какую-нибудь гадость? Рассказывай…

– Я люблю тебя, дорогая. Не верь никому, кто будет говорить, что ты не мой ребенок. Поняла меня? Ты вырастешь, но все равно навсегда останешься моим ребенком.

– Мама. Пожалуйста, ну в чем дело?

Лицо мамы исказилось от внутренней боли. Я мечтала, чтобы сегодняшняя ночь была похожа на те другие ночи, когда мама щекотала мне лицо своими длинными прядями волос. Но я понимала, что у нее бывают и трудные моменты. В такие ночи, когда ей тяжело от груза воспоминаний, ей самой нужна поддержка. И я помогала ей, слушала и утешала.

– Мам, не плачь. Я тебя люблю. Я здесь, рядом с тобой. Мы все тебя любим. Что бы ни случилось, все, в конце концов, обязательно уладится.

Я хотела посмотреть ей в глаза, но в ее глазах была пустота. Я знала, что меня ждет длинная ночь, когда мы можем проговорить до рассвета. Мне становилось тяжело уже при одной мысли о том, что меня ждет. Я вспомнила о конкурсе диорам и о том, что сегодня утром пройдет тест по чтению, и мечтала, чтобы мама была такой же усталой, какой чувствую себя я. Может быть, если мама устанет, она заснет.

– Мам, поговори со мной.

Я взяла ее за руку, мокрую от слез.

– Лиззи, я всегда буду в твоей жизни. Всегда. Когда ты вырастешь… – Мама всхлипнула и застонала так, что я перепугалась. – Когда ты вырастешь, и у тебя будут свои дети, я буду с ними сидеть. Я доживу до твоего окончания школы. Ты всегда будешь моим ребенком. Ты меня понимаешь? Ты вырастешь, но навсегда останешься моей маленькой девочкой.

– Давай я тебя обниму. – Я начала дрожать, но попыталась побороть страх. – Конечно, я знаю, что ты всегда будешь рядом. И я всегда тебе помогу. Не волнуйся, мам.

– Лиззи, дорогая, я больна… У меня СПИД. Такой диагноз мне поставили в больнице. Папа считает, что пока я еще более-менее нормально себя чувствую, не стоит вам говорить. У меня взяли кровь в больнице. И обнаружили СПИД.

В моей голове появились образы смертельно худых мужчин на больничных койках и носилках. Вспомнила, как кто-то сказал, что все больные СПИДом рано или поздно умирают. Значит, и мама умрет? Я расплакалась от горя.

– Мама, ты умрешь? Ты умрешь, мама?

Моя сонливость улетучилась, словно ее и не было. Я видела плачущую маму в свете уличного фонаря. Все в комнате было, как раньше, но мама была другой.

Мама обняла меня, и донышко пивной бутылки, которую она все еще держала в руках, больно уперлось мне в спину. Сотрясаясь от рыданий, мы долго обнимали друг друга.

– Мама, не умирай.

– Не сейчас, дорогая. Я умру, но не сейчас. Проживу еще несколько лет.

– Как? Не может быть, мам!

Теперь настала моя очередь рыдать, как дитя, давясь собственными слезами.

– Я еще долго буду жить. Долго-долго. Не волнуйся, я никуда не денусь, дорогая. Я не умру. Я еще долго не умру. Может быть, у меня и нет СПИДа, кто знает? Забудь то, что я тебе сказала.

Легко сказать. Я прекрасно знала, что мама не в состоянии держать секреты. Я была уверена, что у нее СПИД. Потом, такие новости просто не забываются. Конечно, мне хотелось, чтобы мама все это выдумала, чтобы это был просто период помутнения рассудка перед тем, как снова отправиться в психбольницу.

– Мама, но ты же только что сама сказала… Мам, не ври мне! Ты умираешь или нет? – Я давилась собственными слезами. У меня начиналась истерика.

Мама резко встала и взялась за дверную ручку.

– Забудь то, что я тебе сказала. Спи. И не обращай внимания на мои слова. Кто в наши дни может быть в чем-либо уверен? Никто ничего не знает. И вообще, я просто пошутила. У меня все в порядке, – сказала мама и сделала глоток из бутылки. – У меня все в порядке, – повторила она и закрыла снаружи дверь.

– Подожди! – закричала я. – Мама! Подожди! Мааамаааа!

Я знала, что она ушла потому, что я неправильно среагировала на полученную информацию. Я сама расклеилась, я не выдержала. Я разревелась, когда мне надо быть сильной и твердой, как скала.

Я громко кричала и звала, но мама не вернулась. У меня самой не осталось сил идти за ней. Я была не в состоянии встать с кровати.

Я начала глубоко и размеренно дышать, чтобы успокоить нервы. Тишина из маминой комнаты меня подавляла. Подумать только, всего десять минут до этого я спала, а у мамы не было СПИДа!

Я хотела помочь, но у меня ничего не получилось. Я хотела дать маме то, что ей было нужно, но только все испортила. Я неоднократно отдавала маме чаевые, которые получала за упаковку товаров в магазине, или деньги, которые мне присылали в подарок на день рождения в открытках из Лонг-Айленда. Может быть, я сама оплатила зараженную иглу, от которой мама заболела СПИДом?

– Ах ты идиотка, – сказала я вслух про саму себя.

В ярости я бросила подушку и попала в диораму, куски которой упали с комода на пол.

IV. Крах

Если и до этого все обитатели нашей квартиры жили своей собственной жизнью, то к тому времени, когда мне исполнилось двенадцать, каждый из членов нашей семьи превратился в обособленный континент, отгороженный дверью своей комнаты. Я уже и не надеялась, что мы сможем когда-нибудь снова стать единой семьей. Я большую часть времени проводила вне дома, заливая бензин на автозаправках или пакуя товары в магазине. Лиза, уединившись в своей комнате, слушала громкую музыку и держала дверь запертой. Папа выезжал в город или гулял по району. Мама завела знакомство с омерзительным человеком, присутствие которого в нашем доме только отдаляло нас друг от друга.

Леонард Мон был экстравагантным худющим мужчиной, похожим на персонажа с картины «Крик» Эдварда Мунка. Он был лыс, за исключением небольших пучков волос по бокам черепа, а его глаза вылезали из орбит, словно его кто-то душит. Он был нервным и взбалмошным и страдал от психического заболевания, похожего на то, что было у мамы. Свой недуг Леонард запивал горстями разноцветных таблеток. Мама познакомилась с ним в баре, и во время разговора выяснилось, что вкус и предпочтения в мужчинах у них одинаковы. Мама с Леонардом начали «заседать» на кухне, превратив ее во что-то среднее между притоном, лаунж-баром и клубом по интересам, где жалуются на все и вся. И, конечно, кухня превратилась в место подготовки и употребления наркотиков.

Циклы общения мамы с Леонардом были напрямую завязаны на получение социального чека. Папа исполнял роль посыльного, приносящего наркотики. В его отсутствие мама с Леонардом трепались о жизни и поглощали огромные бутылки пива. После получения чеков мама с Леонардом и папой гуляли две недели или до тех пор, пока под глазами всех участников «марафона на стойкость» не появлялись глубокие темные круги и не оставалось ни одного доллара. Леонард исчезал, чтобы появиться сразу после получения чеков. Он не оставался на скучные будни, когда у нас не было денег, а мама спала днями напролет.

Папа, Лиза и я смеялись над Леонардом. Никто из нас, включая, думаю, и саму маму, не испытывал к нему особой любви. У него был резкий и высокий голос, он считал себя пупом земли и не любил детей (несмотря на то что по профессии был учителем). Но в нашей семье решения не принимались на основе того, нравится нам что-то или нет, точно так же, как и не принимались, исходя из принципа, что для семьи хорошо, а что – плохо. Главным фактором любых решений были наркотики, а Леонард любил наркотики, следовательно, когда у него были деньги, он был желанным гостем.

Иногда я сопровождала папу, когда он шел за наркотиками, и мы смешили друг друга, передразнивая Леонарда, который постоянно ныл и жаловался женским голосом. Папа вводил в банкомат пин-код карточки Леонарда, с которой снимал деньги на очередной «чек». Я выпучивала глаза и говорила голосом Леонарда: «О, Джини! Жизнь такая слооожная, оооо!»

Папа сгибался пополам от хохота, колотил себя рукой по колену, стоя около банкомата в те предрассветные часы, а потом просил меня еще раз изобразить Леонарда. Когда мы поднимались на наш этаж, голос Леонарда раздавался еще задолго до того, как мы подходили к двери нашей квартиры.

«Ооо, эти дети, Джини, если бы их не было, моя работа была бы такой приятной! Ах, эти маленькие твари! Мне так хочется их отшлепать, когда они плохо себя ведут!»

Леонард вообще был противником того, чтобы заводить детей. И он не стеснялся об этом говорить. Через открытую дверь соседней комнаты я прекрасно слышала, как он театральным шепотом жаловался маме:

«О, они такие неблагодарные! Я просто не знаю, как ты своих переносишь! – Он затягивался сигаретой, причмокивая. – Я и на работе их терпеть не могу, просто не представляю, как ты переносишь их у себя дома!»

«Леонард, перестань», – слабым голосом протестовала мама.

Мама никогда не спорила с ним по этому поводу. Мне думается, причина была проста – социальный чек. Поэтому мама спокойно попивала свое пиво и не реагировала на выпады учителя, ненавидевшего детей.

Возможно, если бы дело ограничилось детоненавистничеством, я бы не возражала против присутствия Леонарда в нашей квартире. Но кроме этого (и многого другого) мне не нравились его бесконечные разговоры о том, что он так же, как и мама, является ВИЧ-положительным. Мне было очень больно слушать это.

Данная тема начинала обсуждаться после того, как первая эйфорическая стадия действия кокаина заканчивалась. В это время реальность била, словно молотом по голове, и у человека возникали меланхоличные мысли.

«Джини, у меня сердце так стучит! Возьми меня за руку», – просил Леонард.

Мама уже несколько лет не держала меня за руку. Последнее наше искреннее объятие было тогда, когда она сообщила мне, что больна СПИДом. Несмотря на это, мама послушно брала его за руку, сцепив с ним пальцы.

«Джини, я так не хочу заболеть! – гнусавил Леонард. – Хотя если мы заболеем, то не доживем до старости. Это, слава богу, нам не грозит. Приятно, Джин, не правда ли?»

Когда он вел такие разговоры, я находилась от них не более чем в трех метрах. Я была так близко, что чувствовала дым их сигарет. Я четко слышала каждое произнесенное слово.

«О, Джини, это же так хорошо! Все равно все наши лучшие года закончатся к сорока».

«Знаю, Леонард. Это обнадеживает, – соглашалась мама. – Нам не грозит старость».

* * *

Если у меня и были иллюзии насчет того, что употребление наркотиков совершенно безвредно, они окончательно исчезли с маминым диагнозом и появлением Леонарда. В конце концов, мне надоело смотреть на разные стадии их наркозависимости, мне надоело видеть их руки с венами, которые они лихорадочно искали под ярким светом флуоресцентных ламп, миг, когда иголка прокалывает кожу, кровь, которую затягивают в шприц, проверяя, что игла попала в вену и в ней нет пузырьков, после чего вводят содержимое шприца, и эйфорическое выражение лица сразу после укола.

Мне надоели пятна крови от промывания шприцев, которые были везде: на хлебе, на стенах, даже в сахарнице. Возможно, больше всего меня раздражал вид мест на теле, в которые иголка втыкалась наиболее часто. Это место могло разбухнуть, потемнеть и начать пахнуть. Мне надоело видеть, как мама ищет неушедшую вену на своем теле и находит ее между пальцами ног. Я все в большей и большей степени наблюдала бесполезность их жизни. Перед моими глазами разыгрывалась драма, как в кино, где я смотрела черно-белую ленту о том, как жизнь родителей проходит не просто впустую, а со знаком минус. Я от всего этого устала. Если раньше я могла каким-либо образом участвовать в этой составляющей их жизни, то теперь я хотела закрыть глаза или уйти далеко-далеко, чтобы этого не видеть.

Я перестала сопровождать папу до банкоматов или наркодилеров. Я даже не стала ему объяснять, почему я так поступаю. Ощущение недовольства и протеста толкало меня на улицу, и я часто в полном одиночестве гуляла по Фордхэм-роуд. Иногда я ходила к помойке около магазина одежды, куда выбрасывали некачественный товар. Это место показал мне папа. Пока родители бегали за наркотиками, я набивала рюкзак вещами, в которых, например, неправильно прошит шов. Однажды ночью, когда я ковырялась в этой мусорке, я увидела, как папа быстрыми шагами шел по Фордхэм-роуд к дилеру. Я не окликнула его и не остановила. То, что я не окликнула его, было грустно, но если бы я сделала это, было бы не менее грустно.

Иногда в школе шутили над моей грязной одеждой: пришитым на спине карманом или одной слишком длинной штаниной джинсов, которые были на пять размеров больше нужного. Но чаще всего я не появлялась в школе и гуляла, выбирая день ото дня новый маршрут. Или приходила к открытию Met Food и вместе с кассирами ждала, пока менеджер поднимет «железный занавес» магазина.

В школе я была как сеть, которую бросают в воду. Сеть проходит сквозь воду и в нее что-то попадает, иногда что-то очень непредсказуемое. Мое образование состояло из несистематизированной информации, полученной из книг, которые папа «забывал» возвращать в библиотеку, и того, что я могла услышать в редкие дни посещения школы. Но я всегда была в школе в последние недели учебного года и сдавала все необходимые тесты и зачеты, поэтому меня со скрипом переводили в следующий класс.

Когда я прогуливала школу, то ездила на метро из Бронкса на Манхэттен просто для того, чтобы побыть в толпе. Мне нравилось слушать разговоры людей, их споры, песни музыкантов в переходах и самый любимый звук – звук смеха. Я терялась в толпе. Кто обратит внимание на худую и неумытую девочку с грязными и свалявшимися волосами, не поднимающую глаз? Я была невидимкой. Существовал определенный риск, что меня заметит полиция или представители специального подразделения социальной службы, следящей за прогульщиками, но игра стоила свеч. Мне нужно было ощущать пульс жизни, и ради этого я уходила из дома. Вскоре я постоянно отсутствовала в двух местах: в школе и дома.

Иногда я прогуливала не одна, и ко мне присоединялись Рик и Дэнни. Вместе мы катались по маршруту метро № 4, часами, туда-сюда по Лексингтонской ветке. Путешествия в компании отличались от моих одиночных прогулок. С Рики и Дэнни мы искали приключений. Мы могли забраться в пустую будку машиниста и объявить по громкой связи пассажирам, что в последнем вагоне предлагают бесплатные сандвичи и прохладительные напитки. Иногда мы бросали в толпу «бомбу-вонючку» – стеклянный пузырек, источавший жуткий запах, и смотрели, как люди затыкают нос.

Мы выходили только на станции «Боулинг-Грин» (если нас, конечно, не начинал ловить контролер). На «Боулинг-Грин» мы пересаживались на паром до Статен-Айленд. Если сесть на самую нижнюю палубу парома, идущего с материка, то морские брызги летят прямо в лицо и хорошо видна пена за бортом. Билет назад на Манхэттен стоил пятьдесят центов, но его можно было и не покупать, если спрятаться в мужском туалете, пока контролеры ходят по парому в поисках «зайцев».

Возвращение на Манхэттен обращало меня к реальности. В толпе школьников, одетых в отглаженную форму или в хорошую, модную одежду, я чувствовала себя одинокой. Глядя на них, я думала, что в этот день пропустила в школе.

В любой день к нам в дом могла прийти сотрудница социальной службы, к которой я была приписана. Именно ее, женщину по имени мисс Коул, я застала у нас дома, когда вернулась после очередной поездки на Статен-Айленд. В этом месяце она появлялась у нас уже второй раз. Мама впустила ее в дом за полчаса до моего прихода. Они с мамой о чем-то говорили, когда я вошла в комнату, держа портфель, словно театральный реквизит. Я поняла, что у нас мисс Коул, по запаху духов, который резко выделялся из всех остальных запахов в нашем доме.

Мисс Коул заговорила первой, чтобы показать, кто здесь главный.

– Рада тебя видеть, Элизабет, – сказала она, подняв подбородок. Она закинула ногу на ногу и положила руку на колено. Из папиной комнаты перенесли вентилятор и поставили напротив мисс Коул, сидевшей около окна. – Элизабет, я здесь, потому что, хотя ты обещала ходить в школу, мне сегодня позвонила миссис Пиблз и сообщила, что ты не была на занятиях всю неделю. Объяснись, пожалуйста. Почему ты не ходила в школу, Элизабет?

Я подумала, что в ее вопросе были прямота и неотразимая логика. С одной стороны, было понятно, почему она его задает, но с другой, учитывая хаос нашей семейной жизни, ее вопрос был довольно бессмысленным. Если бы логики было достаточно для того, чтобы что-то изменить, можно было бы спросить маму, почему она принимает наркотики. Почему холодильник всегда пустой? Почему она стала ВИЧ-положительной, когда у нее есть две дочери и впереди вся жизнь? В жизни нашей семьи было много вопросов, но мисс Коул предпочла задать только один – и тот обращенный ко мне.

Я посмотрела на маму, которая сгорбилась в кресле и прикрыла глаза.

– Я ничего не могу с этим поделать, Лиззи. Ты обязана ходить в школу. – Мама сказала эти слова не мне, а стенке.

Мисс Коул постучала золотым кольцом на пальце по стеклу журнального столика.

– Присаживайся, Элизабет, – сказала она.

Я ненавидела ее за то, что она называет меня Элизабет, безнаказанно врывается в наш дом и говорит, как я должна себя вести, но послушно присела на краешек стула. Мисс Коул посмотрела на меня так, что я поняла – сейчас она перейдет к делу. Если бы я уже много раз не видела это выражение лица, я бы, возможно, относилась к ее словам более серьезно.

– Ты обязана ходить в школу, Элизабет. Если ты не будешь этого делать, то я заберу тебя из твоей семьи и помещу в другую. Вот и все. Твоя мать сказала мне, что отправляет тебя в школу, но ты в нее не ходишь. Эту ситуацию надо менять. Кроме этого вам с сестрой стоит разобраться с хламом в этой квартире. Скажи об этом Лизе. Это просто омерзительный дом, настоящий свинарник.

Я обратила внимание на то, как она произносила слово «омерзительный». Она растягивала гласные в слове и улыбалась. Она была облечена властью для того, чтобы делать подобные утверждения. И мисс Коул нравилась власть, которую дает ее работа.

– Я вообще не представляю, как вы можете здесь жить. Ты уже достаточно большая для того, чтобы что-то сделать по поводу ситуации в доме. – Она сказала это с возмущением и потом продолжила спокойным тоном: – Мы знаем, в какие семьи переводить таких девочек, как ты.

Эта назидательная часть лекции была самой неприятной. Я бы с удовольствием сбросила на нее с крыши воздушный шарик, наполненный водой. Я даже представляла ее реакцию: крик, и ее дешевая прическа плющится от удара. Я бы от этой сцены долго смеялась.

– Тебе точно не понравятся дома и семьи, в которые я могу тебя перевести. Будь уверена, что если ты не убираешься здесь, то там ты только этим и будешь заниматься. Тебе придется мыть туалеты. И девочки в этих семьях любят драться.

Мое воображение нарисовало картину: я драю туалет, еще более грязный, чем наш, черный, скользкий и вонючий. Из коридора за моей работой следят большие злобные девушки, одетые в рванину.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»