Сердца четырех Сорокин Владимир

Говоров смотрел в сторону.

– Коля, прости меня, – простонала Ольга.

– Простит, простит обязательно! – громко сказал генерал и офицеры засмеялись.

Говоров по-прежнему смотрел в сторону.

– Прапорщик, ставьте его, – кивнул генерал.

Прапорщик и солдаты подвели Говорова к колонне и стали привязывать веревками.

– А что с молоком? – генерал повернулся к капитану.

– В четвертом боксе, товарищ генерал-майор.

– Ну?

Капитан снял трубку:

– 8, молоко из четвертого.

Солдаты и прапорщик отошли от привязанного ими Говорова.

– Командуйте, – кивнул генерал.

– Первая шеренга, на колено стано-вись! – скомандовал старший лейтенант. Солдаты первой шеренги опустились на правое колено.

– Коля! Коля! – закричала Ольга. – Нет! Гады! Гады!

Ткаченко поднял разорванное платье старушки и рукавом зажал Ольге рот.

– Оружие к бою.

Солдаты щелкнули затворами.

– По голове предателя Родины, короткой очередью.. Огонь! – старший лейтенант махнул рукой.

Раздался грохот 110 автоматов. Голова Говорова разлетелась в клочья. Привязанное за руки к колонне тело наклонилось вперед, из размозженной шеи потекла кровь.

– Первая шеренга, встать! Рота, автоматы на пле-чо!

Из открытого полутемного ангара два солдата вывезли широкую тележку, на которой стояли 20 молочных бидонов.

– Так, – генерал взглянул на тележку и перевел взгляд на капитана.

– Ну и?

Солдаты остановили тележку возле тягача. Капитан встал, подошел к тележке, открыл бидон, наклонился и понюхал молоко. Все смотрели на него. Он выпрямился и посмотрел на генерала. Генерал опустил глаза и тяжело вздохнул. Потом медленно подошел к Ольге, опустился на корточки. Ткаченко освободил ее рот.

– Понимаешь, – заговорил генерал, – если нет доверия, нет уверенности, что на человека можно положиться, тогда все теряет смысл. Все. Но, с другой стороны, обидеть человека недоверием, держать его на дистанции, так сказать, тоже может оттолкнуть. И оттолкнуть навсегда. Вот в чем проблема. Я ненавижу это идиотское правило: доверяй, но проверяй. Его придумали сталинские аппаратчики, карьеристы, шагающие по головам. Им важно было разобщить народ, посеять в нем подозрительность, неуверенность в своей работе, в себе самом. А значит – лишить человека профессионализма, отделить его от любимого дела, втянуть в болото производственных дрязг, превратить его в пешку для своих, так сказать, партократических игр. А следовательно, уничтожить в нем личность. То-есть, попросту, лишить человека звания Человек.

Он замолчал, разглядывая свои морщинистые руки.

– Иван Тимофеич, – осторожно заговорил Ткаченко, – мы с Сергеем Анатольичем хотели бы выяснить по поводу Подольска. Они и вчера звонили и сегодня. Басова нет, а Панченко я докладывать не могу.

– Почему? – поднял голову генерал.

– Не могу, – покачал головой Ткаченко.

– А вы, товарищ полковник, через «не могу», – генерал встал. – Сереж, звони Клокову.

Капитан снял трубку:

– 3, 16. Товарищ полковник, капитан Червинский. Здесь вот полковник Ткаченко приехал с Фокиной. Да. Да. По девятке. Иван Тимофеич? – капитан вопросительно посмотрел на генерала, тот отмахнулся. – Он уже ушел. Да. Уже выкатили. Да. Есть, товарищ полковник.

– Ну вот, – генерал посмотрел на часы. – Значит, я пойду к себе, Клокову про трисин – ни гу-гу. Пускай сам поебется.

Генерал подошел к ближайшей двери и исчез в ней. Ольга дернулась в руках все еще держащих се офицеров.

– Отпустите ее, – скомандовал Ткаченко и те отпустили.

Ольга поднялась с колен, подошла к открытому бидону и стала мыть лицо молоком. На другом конце подвала открылись двери лифта, вышел полковник Клоков.

– Никто ему ничего, ясно? – вполголоса произнес Ткаченко и двинулся навстречу Клокову. Они козырнули друг другу, пожали руки, – Рота, равняйсь! Смирно! – скомандовал Севостьянов. – Равнение на средину!

– Отставить, вольно, – сказал Клоков и подошел к офицерам. – Здравствуйте, товарищи.

Офицеры поприветствовали его.

– Как обстановка? – он посмотрел на подплывший кровью труп старушки, на безглавое тело Говорова.

– Приближена к боевой! – ответил Ткаченко и все засмеялись.

– Совсем хорошо, – Клоков увидел Ольгу, вытирающую лицо носовым платком. – Товарищ Фокина! Да где же ваш напарник? Капитан Воронцов? Наш замечательный сыщик?

Ольга не ответила.

– Что-то случилось?

Ольга убрала платок, одернула китель:

– Выписка в кармане у майора Зубарева.

Офицеры обернулись к Зубареву. Мгновенье он смотрел на Ольгу, потом дернулся к двери, но Ребров подставил ему подножку. Зубарев упал, на него навалились, прижали к полу.

– Переверните его, – скомандовал Клоков, подходя.

Зубарева перевернули лицом вверх.

– Обыщите.

Офицеры обыскали его, достали из внутреннего кармана кителя сложенный вчетверо листок бумаги. Клоков развернул, стал читать. Ольга подошла, заглянула в бумагу:

– Да. Это Лисовского. А ниже – по кольцам. Огуреева.

Клоков сжал тубы, кивнул. Ольга протянула ему зажигалку. Он взял ее:

– Старший лейтенант Севостьянов!

Севостьянов подошел.

– Спросите у этого гуся, где пробы. А если не скажет, вгоните ему пулю в лоб.

Севостьянов вынул из кобуры пистолет, оттянул затвор и направил на Зубарева.

– Они в сейфе… у Жогленко там… – пробормотал Зубарев.

Клоков щелкнул зажигалкой, поджег листок:

– Огонь.

Севостьянов выстрелил. Пуля попала Зубареву в грудь, он застонал, выгибаясь. Офицеры отпустили его. Клоков бросил горящий листок на пол, отдал Ольге зажигалку:

– Спасибо. Лейтенант, двух солдат мне.

– Соболевский, Ахметьев, выйти из строя! – скомандовал Севостьянов и солдаты подошли к полковнику.

– И вы тоже, – сказал Клоков двум солдатам в ватниках, – за мной – марш.

Он направился к лифтам. Ребров, Ольга и солдаты последовали за ним.

– Еще в Подольске он меня уверял, что с первого раза мы по параметрам не пролезем, – заговорил на ходу Клоков, – прошли комиссию, прошли ГУТ, отметились у Язова, потом выехали под Баршуп, – и все он тревожился, все писал докладные. И Басову, и Половинкину, и мудаку этому Ващенко: нормы не соблюдены, объект принят с сильными недоделками, барсовики текут, магнето течет, в выходном пробой.

Они вошли в лифт, он нажал кнопку 3 и продолжал:

– А это сентябрь, две недели дождь, дорога раскисла, тягачей хрен-два и обчелся, энергетики нам насрали от всего сердца, посадили нас на 572-ых, комиссия воет, Лешку Гобзева отстранили, Басов рвет и мечет, мы с Иваном Тимофеичем разрываемся…

Лифт остановился, двери открылись. Клоков первым шагнул на ковровую дорожку:

– И вдруг эта сволочь приходит ко мне и показывает фото. А у меня только что был разговор с Басовым. Тогда я впервые усомнился…

Они подошли к двери с номером 35. Клоков открыл и вошел первым.

Сидящий за столом прапорщик встал.

– Работайте, работайте, – махнул рукой Клоков, подошел к обитой черным двери, открыл. – Вы, с автоматами, здесь останьтесь.

Автоматчики встали у двери, остальные прошли внутрь уютного, обитого дубом кабинета. Клоков прикрыл за ними дверь и скомандовал:

– Раз!

Солдат в ватнике ударил Реброва ногой в живот, другой заломил Ольге руку. Ребров, согнувшись, повалился на пол, Ольга упала на колени.

– Вот так, – Клоков подошел к сейфу, отпер ключом внешнюю дверцу, набрал шифр и открыл внутреннюю, – пусти козла в огород.

– Что? Зачем вы?! – воскликнула Ольга, морщась от боли.

– Еще ему добавь, – Клоков вынул из сейфа красную папку.

Солдат ударил Реброва сапогом в спину.

– Вопросы есть? – Клокоз подошел к Реброву, – Или все ясно?

– Все… ясно, – прохрипел Ребров.

– Номер замены?

– 28, ряд 64…

– Полоса?

– Восьмая.

– Хорошо, – Клоков открыл папку, вынул лист. – Итак, вместо вполне заслуженной пули в лоб вы получаете пробы. Сегодня, на шестом складе, вот по этой накладной. Вставайте.

Ребров с трудом встал.

– Держите, – Клоков дал ему лист, Ребров взял, стал морщась читать.

– Отпусти, – сказал Клоков солдату, тот отпустил Ольгину руку, помог ей встать.

– Теперь по лестнице наверх, – Клоков нажал кнопку, дубовая панель поехала в сторону, открывая ход в стене, дверь за собой захлопните. Возле санчасти моя машина с шофером.

Ольга первая вошла в проем.

– И на прощанье, от личного состава, – Клоков дал Реброву сильную пощечину. – Попадись ты мне еще хоть раз, вонючка. Пшел! – он пнул Реброва ногой. Ребров отшатнулся в проем, панель задвинулась. Внутри горели тусклые лампочки, наверх вела винтовая лестница. Ольга восторженно обняла Реброва:

– Ой, Витя! Витенька!

– Рано, рано, – зашептал он, отодвигаясь. – Двинулись.

Они поднялись по лестнице, открыли железную дверь и вышли из торца бойлерной.

– Где это… – завертел головой Ребров, – ага, вон санчасть.

– У тебя губа разбита, подожди, – Ольга достала платок, вытерла кровь.

– Пошли, пошли, – Ребров быстро зашагал к санчасти.

– Витя! Витенька! – Ольга догнала его. – Это же пиздец! Ой… миленький… сильно болит?

– Тихо.

Они миновали выходящих из столовой солдат, подошли к санчасти. Неподалеку стояла черная «волга». Ребров сел на переднее сиденье, Ольга сзади.

– Здравия желаю, товарищ подполковник, – сидящий за рулем сержант завел мотор.

– Здорово, – Ребров потрогал губу, – Москва, Дорогомиловская, дом 42.

– Есть, товарищ подполковник, – сержант включил передачу, машина тронулась.

– Как Дорогомиловская? – удивленно наклонилась вперед Ольга. – Зачем же?

Ребров строго посмотрел на нее.

– Я не могу! Я не смогу! Господи! – она закрыла лицо руками.

– Волга впадает в Каспийское море, – сухо произнес Ребров.

Ехали молча. На Большой Дорогомиловской свернули во двор и стали…

– Жди здесь, – сказал Ребров шоферу, быстро вылез из машины и открыл заднюю дверь. – Прошу.

Ольга выбралась из машины и побрела к подъезду. В лифте она разрыдалась.

– Ольга Владимировна, я прошу вас, – Ребров взял ее за руки, – я очень вас прошу.

– Ну зачем! За что мне… Господи, я не могу! – трясла она головой, – все же хорошо… ну, зачем?!

– Вы же все, все понимаете, вы помните 18 на раскладке, милая, мне самому тяжело, но мы на пути, и теперь так легко сорваться, разрушить все. Возьмите себя в руки, прошу вас, не губите наше дело. Мы не можем себе позволить расслабиться. Расслабиться – значит погибнуть, погубить других. Ну! – он встряхнул ее за плечи.

– Да, да, – всхлипнула Ольга, доставая платок, – погибнуть…

Они вышли из лифта, она вытерла лицо и Ребров позвонил в квартиру 165.

– Я не приказываю, я прошу, – сказал он.

Дверь открыл Иванилов. Он был в байковой рубахе, кальсонах и тапочках на босу ногу.

– В самый, самый раз, – заулыбался он, пропуская их в тесную переднюю, – а я вот это, съезд показывают, и там Ельцин им дает… В квартире громко звучал телевизор.

– Лезут на него, понимаешь, а он их глушит! Во, во… полозковцы. Может, чаю?

– Мы торопимся, Петр Федорович, – сухо сказал Ребров, расстегивая шинель на Ольге.

– Как знаете, – Иванилов выключил телевизор, открыт комод.

Ребров повесил шинель Ольги на вешалку, она сняла фуражку и прошла в маленькую смежную комнату. Иванилов вынул из комода серую папку, положил на стол.

– И поаккуратней, Петр Федорович, – Ребров прошел на кухню, посмотрел в окно. – У нас сегодня тяжелейший день.

– Все понял, – Иванилов с улыбкой вошел в смежную комнату и запер за собой дверь. Окно в комнате было плотно зашторено. Сидя на узкой кровати в углу, Ольга снимала сапоги.

Посередине комнаты стояло старое зубоврачебное кресло, над изголовьем которого был укреплен на столе стул с круглым отверстием в днище. Иванилов проворно разделся догола, положив одежду на угол кровати:

– Светлана Викторовна, давайте помогу.

– Отойдите! – дернула головой Ольга. Он отошел и встал возле кресла, поглаживая себя по плечам. Она разделась и села в кресло. Иванилов влез на стол, сел на укрепленный стул, спиной к Ольге. Его зад просунулся в отверстие, навис над Ольгиным лицом.

– Только не быстро, – произнесла Ольга, крепко берясь за подлокотники.

– Само собой… – Иванилов напрягся, шумно и протяжно выпустил газы в лицо Ольги. Она открыла рот, приложила к его анусу. Иванилов стал медленно испражняться ей в рот, тихо кряхтя. Ольга судорожно глотала кал, часто вдыхая носом. Голые ноги ее дрожали.

– Все, – пробормотал Иванилов, приподнимаясь. Ольга сползла с кресла на пол и замерла, всхлипывая и громко дыша.

– Все, все, – Иванилов слез со стола на пол, стал одеваться. – какой сегмент?

Ольга не ответила.

– Ну, я тогда там… – он оделся и вышел из комнаты.

Ребров пил молоко на кухне.

– А какой сегмент-то? – громко спросил Иванилов. Ребров поставил стакан, вошел в комнату:

– Восемнадцатый.

– Так. Восемнадцатый, – Иванилов выдвинул нужный ящик сегментной картотеки, достал след.

– И пожалуйста в двух экземплярах.

– Хорошо, хорошо.

Иванилов вынул из папки две разметные сетки, приложил след и обвел.

Вошла Ольга, застегивая китель.

– Как вы? – приблизился Ребров. Она покачала головой. Он вынул носовой платок, вытер ее коричневые губы:

– Все будет хорошо.

– Сделано, – Иванилов убрал след и папку и тут же включил телевизор. – Интересно, продавит он собственность?

Ольга пошла одеваться. Ребров взял сетки, сложил, спрятал в карман.

– С другой стороны, колхозников тоже понять надо, – усмехнулся Иванилов. – Работали, работали, понимаешь, а тут – на тебе!

– До свидания, Петр Федорович, – проговорил Ребров, и они с Ольгой вышли. В лифте Ольгу вырвало.

– Легче всего! Легче всего дать волю эгоизму! – воскликнул Ребров. – Давайте! Показывайте, какая вы гордая! Какая самостоятельная! Демонстрируйте! Как вы презираете всех! Как плюете на остальных! Ну! Демонстрируйте!

– Я… нет… – шептала Ольга, прижавшись лбом к стенке кабины.

Ребров схватил ее под локоть, вытолкнул из лифта:

– Идите! Гордитесь собой!

Они сели в машину.

– Поехали на шестой склад, – сказал Ребров, закуривая.

– Есть, товарищ подполковник.

* * *

Когда черная «волга» подъехала к военкомату, было уже темно. Машина Реброва стояла на месте. Штаубе и Сережа спали в ней, привалившись друг к другу.

– Перегрузишь в мой багажник, и свободен, – приказал Ребров сержанту, вылезая из «волги». Ольга постучала в заднее стекло «Жигулей»:

– Ау!

Штаубе проснулся, открыл дверь, она села на переднее сиденье:

– С добрым утром, милые.

– Как? – морщась, спросил Штаубе.

– Отлично! – радостно шепнула она. – Вон, смотрите.

Штаубе оглянулся. Сержант подносил к «Жигулям» металлический ящик.

– Става Богу.

Ребров захлопнул багажник, сел за руль:

– Здравия желаю, Генрих Иваныч.

– Дали? 48?

– 48, – Ребров завел мотор. – Вы не замерзли здесь?

– А я дважды заводил. Погодите, а как с Клоковым? А Басов что? Выписку нашли сразу?

– Сразу! – Ребров посмотрел на Ольгу, они засмеялись. – Сразу!

– А этот говнюк, Сотников, торговался?

Ребров с Ольгой засмеялись громче.

– Погодите, чего вы ржете, расскажите толком? Мне к Коваленко ехать?

Сережа проснулся, громко зевнул:

– О-о-ой… холодно… а Олька где?

– Я здесь, милый. Спи.

– Я есть хочу.

– Да, – посерьезнел Ребров, – есть. Нам всем пора пообедать. А точнее – поужинать.

– Может – к Михасю? – предложила Ольга. – Жутко в баню хочу.

– К Михасю? Без звонка? – потер лоб Ребров.

– Именно – без звонка! – Штаубе надел шапку. – Да эта сволочь должна вам в любое время суток жопу лизать, не разгибаясь! Поехали.

* * *

Они сидели за столом в пустом банном зале с мраморными колоннами и бассейном. Ребров и Штаубе были в простынях, Ольга и Сережа – голыми. Официант принес десерт и шампанское.

– За удачное, – пробормотал разомлевший Ребров.

Чокнулись и выпили.

– Еб твою… – Штаубе поморщился, взял бутылку. – Полусладкое. Вот пиздарванцы. Человек!

Подошел официант.

– Что это за говно ты нам принес? На хуй нам полусладкое? У вас что, нормального шампанского нет?

– Извините, но завезли только полусладкое.

– Еб твою! – Штаубе ударил бутылкой по столу. – Зови сюда Михася!

– Одну минуту…

– Генрих Иваныч, да все хоккей, – Ольга допила, встала и бросилась в бассейн. – Сережка, иди ко мне!

Сережа прыгнул в воду.

– А вот это… после еды… вредно! – погрозит пальцем Ребров.

– Отлично! – закричала Ольга.

– Ей сиропа разведи водой – и тоже отлично будет, – проворчи Штаубе, откусывая от яблока.

Ольга схватила Сережу за руку, потянула на середину бассейна. Сережа завизжал. Вошел Михась.

– Что же это, друг любезный? – Штаубе щелкнул по бутылке.

– Михаил Абрамыч, извините ради Бога! – Михась прижал пухлую ладонь к груди. – С брютом щас такой напряг, все по валютным барам, нам вообще ничего не дают. Хотите «Напариули»? Джина с тоником? Ликерчик у меня хороший есть. Яичный.