Сердца четырех Сорокин Владимир

– Яичный? – издевательски прищурился Штаубе. – Говно ты собачье! Ты видишь кто к тебе приехал?! Ты, пиздюк – в жопе ноги! Мы что тебе – бляди райкомовские, или уголовники твои, чтобы это пойло лакать?! Кто мы тебе, гад?! Отвечай! – он ударил кулаком по столу, опрокидывая бокалы.

– Генрих Иваныч, – поднял руку опьяневший Ребров, – ну не надо так… они же все… подчиненные.

– Прошу прощения, извините, пожалуйста, я щас принесу все, что есть, все, что есть! – забормотал Михась.

– Тащи все, гад! Все! Чтоб все стояло здесь! Все! – стучал кулаком Штаубе. – Полусладкое! Ты что, говнюк, в детстве сахара мало ел?! Или решил, что мы блокадники? Или ветераны войны, ебать их лысый череп?! Это им ты будешь клизму с полусладким вставлять в жопы геморройные, понял?! Им! А нам это… – он схватил бутылку и швырнул в Михася, – по хую!

Михась увернулся, бутылка разбилась о колонну.

– Браво! – Ольга зашлепала ладонями по воде.

– Ура! – закричал Сережа, держась за ее шею. Михась выскользнул в дверь.

– Какие твари! – тряс головой Штаубе. – Всех бы на одной веревке! Всех!

– Генрих Иваныч, вы чересчур категоричны, – Ребров открыл Ольгин портсигар, достал папиросу, – ты… или, нет… мы имеем дело с простейшими, знаете, такие инфузории. Amoeba proteus, которые, в свою очередь, являются пищей для более сложных созданий, для рачков, например, которых потом заглатывает кит, а на кита… потом нападают касатки, раздирают ему рот, вырывают жирный-жирный язык, а касаток уже ловят двуногие, на которых водятся насекомые паразиты. И надо сказать, дистанция между инфузориями и вшами – громадная… Давайте лучше еще водки выпьем.

– Виктор Валентиныч! – Штаубе отшвырнул надкусанное яблоко, – вы меня простите, по раскладке и по знедо вы – гений, но в жизни вы ничего не понимаете! Эта инфузория на «Мерседесе» разъезжает! Ему бляди из райкома и райисполкома сосут непрерывно! Его, пиздюка, подвесить бы за яйца, чтоб он ссал и срал бы одновременно! Инфузория! Говносос! Уебище пиздопробойное! Как я их, тварей толсторылых, ненавижу! Не-на-вижу! – он застучал кулаком по столу.

– Витя! Генрих Иваныч! Идите к нам! – закричала Ольга.

– Хватит ругаться!

– Вообще, идея не плоха, – Ребров закурил, бросил спичку в бассейн. – Генрих Иваныч, соблазнимся?

– Твари! Сраные твари! – Штаубе неряшливо налил водки себе и Реброву.

– Да хватит вам, – Ребров взял рюмку. – Удачное, удачное. Три дня тому назад… я был готов крест поставить. Пейте за наш промежуточный.

Они выпили.

– Ха-а! – крикнул Штаубе, откусил от целого лимона и стал жевать, – Спасите! Тону-у-у! – закричал Сережа, хватаясь за Ольгу.

– Ссышь, котенок! – смеялась Ольга, отталкивая его. – Плыви, плыви! Держись за воду!

Ребров встал, пошатываясь подошел к краю бассейна, сбросил простыню и с папиросой в зубах бултыхнулся в воду.

– Бедные дети в лесу, кто им покажет дорогу? – Штаубе выплюнул лимон, приподнялся, запрыгал, болтая культей. – Жалобный плач пронесу… тихо к родному порогу… Ну, твари! – он упал, подполз к краю и сел, свесив ногу в воду. – Так вот жизнь и проходит… Ребров нырнул, вынырнул, отфыркиваясь:

– Хлорка…

Появился Михась с тележкой, уставленной бутылками. За ним вошла полная девушка с гитарой, в длинном платье и с распущенными волосами.

– Ну вот, уже что-то! – ухмыльнулся Штаубе, почесывая грудь. – Налей-ка чего-нибудь.

– Чего желаете?

– Все равно. А это кто?

– Это Наташа, Михаил Абрамыч. Поет расчудесно. Она же вам тогда пела, вы не помните?

Девушка, улыбаясь, стала перебирать струны.

– А-а-а-а… – поморщился Штаубе, принимая рюмку с ликером. – Вспомнил. «Снился мне сад в подвенечном уборе». Только сегодня – мимо. У тебя, милая, голос, что в жопе волос: хоть и тонок, да не чист. А мой слуховой аппарат – вещь деликатная. Я Козлу чуть в харю не плюнул, а тебе и вовсе рыло сворочу. Так что… – он отхлебнул из рюмки. – Брось свою бандуру, остаканься и ползи ко мне. Ты! Налей ей!

Михась налил бокал вина и подал Наташе. – А сам уебывай, пока я добрый!

– А нас кто обслужит? – закричала Ольга. – Я тоже вина хочу!

– И я! – крикнул Сережа.

Все трое подплыли к краю бассейна, Михась принялся обслуживать их.

С бокалом в руке Наташа подошла к Штаубе.

– Раздевайся и присаживайся! – Он шлепнул ладонью по мокрому полу. Она сняла платье, туфли и, оставшись в красном купальнике, села рядом со Штаубе, опустила ноги в воду.

– Так не пойдет! – ухмыльнулся Штаубе. – Здесь все в раю, видишь мы какие… – он сбросил с себя простыню, почесал мошонку. – Так что не нарушай диспозиции, это – во-вторых. А во-первых, я ж тебе сказал – остаканься!

Он схватил левой рукой Наташу за шею, правой приставил бокал к ее губам и принудил все выпить.

– Ой… я так захлебнусь! – закашляла Наташа.

– Другое дело! – Штаубе стал снимать с нее купальник, Наташа помогла ему.

– Ух ты! – он потрогал ее большую грудь. – Друзья! Смотрите!

– Какая прелесть! – засмеялась Ольга, отпивая из бокала.

– Пусть письку покажет! – прорычал басом Сережа.

Штаубе развел Наташины колени:

– Смотри! Нравится?

– Оч-ч-чень! – прорычал Сережа, пригубливая вино.

– Витя, возбуждаешься? – Ольга обняла Реброва.

– Я сыт удачным… – он положил голову на мраморную ступеньку.

– Ну кто же тогда?! – Ольга шлепнула рукой по воде. – У Генриха Иваныча последний раз стоял пять лет назад!

– Шесть! – поправят Штаубе и показал Наташе свой длинный член. – Видишь, какой инструмент? Двадцать шесть сантиметров в стоячем виде! Но – все в прошлом. Теперь же…

– Ну, кто ее выебет?! – закричала Ольга, шлепая по воде.

– А пусть вот этот! – Сережа показал пальцем на суетящегося возле бутылок Михася.

– Точно! – Штаубе хлопнул в ладоши. – Ну-ка, ты, хуило, раздевайся!

– Да что вы… почему я?

– Ты, пиздюк, со мной не пререкайся! Делай, что говорят!

Михась стал нехотя раздеваться.

– Я с ним не буду! – мотнула головой Наташа.

– Еще как будешь! – Штаубе схватит ее за волосы. – Отсосешь по-смачному, с проглотом, да еше спасибо скажешь!

– Я не буду! – дернулась Наташа.

– Будешь! Будешь! Будешь! – Штаубе стал бить ее по лицу.

Она разрыдалась.

– На колени, тварь! – Штаубе толкнул ее к голому Михасю.

– Соси у него! Живо! Я дважды не повторяю, Пизда Ивановна! Ну! – он замахнулся бутылкой, расплескивая ликер.

Всхлипывая, Наташа встала на колени. Михась подошел к ней, она стала сосать его член.

– Давно бы так, – Штаубе отхлебнул из бутылки.

– Бывают же такие волосатые мужики! – усмехнулась Ольга.

– А ей вкусно? – Сережа кинул в Натащу корку от мандарина.

– Еще бы! – серьезно кивнул Штаубе.

Вошел официант с мороженым.

– Поставь… – пробормотал Михась.

– Мне, мне! – закричал Сережа.

– И мне! – подняла руку Ольга, – И мне, – устало выдохнул Ребров.

– И мне! – потянулся Штаубе.

Официант раздал мороженое и вышел.

– Другое дело… – Штаубе плеснул ликера в розетку с мороженым, попробовал, – всем рекомендую.

Ольга и Сережа подплыли к нему, он налил им ликера, посмотрел на Михася с Наташей:

– Не увлекайтесь, друзья. Покажи-ка нам своего Котовского.

Наташа отстранилась, Михась повернулся, показывая член.

– Не слабый банан! – пьяно хохотнула Ольга.

– У Фарида меньше? – Сережа ущипнул ее за грудь.

– Вполне достойная елда! – кивнул Штаубе. – Молодец! Теперь ставь ее раком! Давай!

Стоя на коленях, Наташа наклонилась, Михась пристроился сзади.

– И поактивней! – подсказала Ольга.

– Что? – поднял голову Ребров. – Стоп! Стоп! Быстро! Быстро!

Он неловко вылез из бассейна, поскользнулся, упал на бок:

– Быстро! Кольца! Уберите этих, уберите!

– Вон отсюда! Вон отсюда! – закричал Штаубе. – Живо! Убью!

Михась и Наташа схватили одежду и выбежали.

– Что такое? Витя? – Ольга выбралась из бассейна.

– Кольца! Кольца! – Ребров пополз к стоящее в углу ящику.

– Какие кольца? – Штаубе двинулся за ним, опираясь руками о пол и подтягивая ногу.

Ребров набрал шифр замка, открыл ящик, снял ипрос, повернул рычаг поперечной подачи и рассмеялся.

– Что стряслось? – Штаубе заглянул в ящик.

– Мне показалось… что я кольца снять забыл…

– Устал ты, Витя. Намучился, – Ольга поцеловала его в плечо.

– Бывает… – Штаубе отполз.

– Тебе выспаться нужно, – Ольга гладила мокрую голову Реброва, – пошли наверх? Баиньки?

– Наверх? – он уронит голову ей на плечо. – Двинулись… но ящик, все со мной… все со мной… рядом чтоб…

– Конечно, милый.

* * *

На дачу вернулись только к часу дня. Ольга с Сережей отправились в спортзал. Ребров со Штаубе – в мехмастерскую.

Штаубе сразу же выточил на токарном станке полукольцо, смерил ключом:

– Стандарт.

Ребров открыл ящик, снял ипрос, повернул рычаг поперечной подачи и осторожно вытянул стержень №1 из паза.

– Ух, ты! – Штаубе восторженно покачал головой. – Ведь умеют же, сволочи, если надо!

Ребров надел на стержень кольцо, вставил полукольцо, оттянул пружину. Затвор щелкнул и встал на место. Ребров вставил стержень в паз, закрепил рычагом, перевел рейку на 9, протянул руку. Штаубе подал ему гнек, Ребров вставил его в шлицевой замок и стал медленно поворачивать.

– Легче, легче! – зашептал Штаубе, Ребров повернул гнек до конца, тельмец соскочил с колодки, вошел в челночную капсулу. Штаубе подал иглу. Ребров ввел ее в концевое отверстие, перевел рейку на 2. Челночная капсула опустилась на параклит. Ребров тут же повернул и вынул гнек.

– Слава тебе, Господи! – Штаубе перекрестится, со вздохом взялся за сердце. – Ой… С вашими фокусами, Виктор Валентиныч, все здоровье растеряешь…

– Отлично, отлично! – Ребров подошел к промежуточному блоку, открыл, спустил предохранитель, вставил гнек в патрон, включил. Гнек завращался, венчик его раскрылся, вольфрамовый шарик исчез в патрубке.

– Вот на что денежки народные переводятся, – Штаубе склонился над ящиком. – Мерзавцы! А протез нормальный сделать не могут.

– Все отлично, Генрих Иваныч! – возбужденный Ребров вытянул из паза стержень №2. – Дайте только до фундаментов добраться. Будет вам и белка, будет и протез. Точите полукольцо.

* * *

Ольга слезла с тренажера, пощупала спину:

– Третий пот. Хватит. Сережа, отбой.

Сережа качался на «Дельте».

– Оль, а я тоже на «Геркулесе» хочу.

– Стоп, стоп! Тебе еще рано. Шведская стенка, лыжи, кольца – вот, что тебе нужно. Слезай.

Ольга потрогала его спину.

– Мокрый, как мышь. Три минуты со скакалкой – и в душ.

Попрыгав, они вошли в душевую, разделись и встали под душ.

– Ну, а потом что было, после чемпионата СССР? – спросил Сережа.

– Скандал был. Я великой Стрепетовой дорогу перешла. Она – шестикратная чемпионка страны, двукратная чемпионка мира, олимпийская чемпионка, а я – двадцатилетняя девка, год назад норму мастера выполнила. У нее муж кагебешник, дача, две машины, блат в Федерации, в Госкомспорте. А я – третьекурсница запиханного Лестеха, девочка из Норильска, живу в общаге, в Москве ни одного знакомого, вся жизнь: тир, спортзал, общага, тир, спортзал, институт. А дальше – круче: спартакиада народов СССР, накануне Олимпиады, она стреляет: 559. Я вышла: 564! Новый рекорд страны. В Федерации на рога встали. Данилин: включить Пестрецову в Олимпийскую сборную, Комаров: рано, молода, нет опыта, не комсомолка, подведет команду, морально неустойчива, хуе-муе. Проголосовали поровну, отложили на неделю, Стрепетова Комарову истерику устроила, орала: или я, или она. Очко у нее тогда сильно заиграло: ей 29, пик давно прошел, последний чемпионат мира она Анжелике Форстер просрала, в Риме вообще в тройку не вошла… – Ольга закрыла воду, взяла полотенце. – Вот. Такова ситуэйшен. Неделя идет, надо что-то делать, а у меня руки опустились, хули; она Комарову в уши надует, он Федерацию обработает, проголосуют против, и пиздец. А тут Милка Радкевич из Киева проездом, пошли с ней в «Метелицу», выпили, попиздели, и она мне: Оленька, не бзди, бери коньячевского, поезжай к Жабину.

– Это кто? – Сережа закрыл воду.

– Второй человек в Федерации после Комарова. Жуткий бабник, мне Милка все про него рассказала. Он, когда ленинградское «Динамо» тренировал, перееб там всю команду. Ну, я тогда целеустремленная была, а про Олимпиаду вообще, как подумаю – сердце останавливается. Думаю, если не включат в сборную – брошу все на хуй, в деревню уеду учителем физкультуры. Звоню Жабину: так и так, хуе-муе, Виктор Сергеич, хочу посоветоваться. Он сначала не просек: а что же ваш, говорит, Данилин? Я говорю: Виктор Сергеич, Данилин тренер классный, а как человек – ни рыба, ни мясо. Он ржет: приезжай. Купила «Камю», приехала. Жена на сборах, дочь на даче. Выпили, стал меня трахать: хуище толстенный, кривой, в рот не помещается. Вазелином мне жопу смазал, шепчет: Оленька, я кончаю всегда только в попку. Полез. Я ору в подушку, как резаная, он ревет, как буйвол. Проебал меня до кишок, выпили шампанского. Говорит: о’кей, я с ребятами потолкую, а ты срочно заявление в комсомол подавай. Так и сделала. А через неделю голосование – и я в сборной. Ну, про Олимпиаду ты все знаешь, – она сняла с крючка халат.

– А этот Жабин?

– Что Жабин?

– Ну… вы с ним еще ебались?

– А как же. Регулярно меня трахал. Как приспичит, сразу в общагу – дзынь: белокурик, жду. Начнет спереди, кончит сзади.

– Больно?

– Нет. Привыкла. Даже кончать от этого научилась… О! Это что такое? – Ольга заметила, что Сережа прикрывает полотенцем свой напрягшийся член.

– Это что за безобразие? – она отвела полотенце, взяла Сережу за член. – Вы что себе позволяете, молодой человек?

Сережа прижался к ней:

– Оль, а можно я в попку попробую?

Она улыбнулась:

– Ребров запретил тебя развращать.

– Да пошел он! Ну можно, а?

– Так хочется?

– Ага.

Она взяла его за уши, сжала, заглянула в глаза:

– Настучишь!

– Никогда! Больно, Оль…

– Клянешься?

– Ну клянусь, больно же!

– Поверим.

Ольга вышла из душевой, прошла в спортзал, достала из своей спортивной сумки тюбик с мазью для рук, поманила Сережу пальцем. Они подошли к мату, постеленному под ерником. Ольга сбросила халат, выдавила на ладонь мази и, опустившись на колени, стала смазывать Сережнн член:

– Главное – не спеши.

Затем она смазала себе анус, легла животом на мат. Сережа лег на нее.

– Выше, выше, – Ольга развела ноги. – Вот. Сильней. И не торопись…

Сережа стал двигаться.

– Маленький мой… Котеночек, – шептала Ольга, прижавшись щекой к мату. – Не спеши…

Сережа вздрогнул, слабо застонал и замер.

– Уже? Котик мой…

Он скатился с нее, сел, потрогал свой член. Ольга перевернулась на спину, потянулась:

– О-о-а-ах! Давно Оленьку не ебли по-черному!

– Пить хочу. – Сережа встал, пошел к двери.

– Принеси мне апельсин! – Ольга взмахнула ногами, кувыркнулась назад и села в позу Лотоса.

* * *

После обеда Ребров пригласил всех к себе в кабинет.

– Хочу обратить ваше внимание на одно очень важное обстоятельство, заговорил он, сидя за столом и глядя на свои руки. – Дело №1 прошло благополучно, стержни и промежуточный блок у нас. Таким образом, дело №2 будет проведено не 7 января, а 31 декабря.

– Но мы давно это знаем! – пожал плечами Штаубе.

– Правильно. Но вы не знаете другого, – Ребров открыл папку, достал пожелтевший листок бумаги и стал читать:

Надо покончить с оппортунистическим благодушием, исходящим из ошибочного предположения о том, что по мере роста наших сил враг становится будто бы стерокнепри все более ручным и безобидным. Такое предположение в корне стерокнуг не правильно.

Оно является отрыжкой правого уклона, уверявшего всех и вся, что враг будут потихоньку вползать в социализм, что они станут стероул в конце-концов настоящими социалистами. Не дело большевиков почивать стерошуццеп на лаврах и ротозействовать.

Не благодушие нужно нам, а бдительность, настоящая большевистская революционная стеропристос бдительность. Надо помнить, что чем безнадежнее положение врагов, тем охотнее они будут хвататься за «крайнее средство», как единственное средство обреченных в их стерозавунеш борьбе с Советской властью.

– Это… что? – осторожно спросила Ольга.

– Из обращения ЦК ВКП(б) к партийным организациям, 2 декабря 1934 года. Коррекция проведена 2, 18 и 21 декабря 1990 года. И еще:

Декабрь, вторник 22/4 Великомученицы Анастасии Узорешительницы (ок. 304). Мучеников Хрисогона, Феодотии, Евода, Евтихиана и иных /ок. 304/. Евр., 333 зач., XII, 25-26; XII, 22-25. Мк., 43 зач., X, 2-12». Коррекция 21 декабря 1990 года.

Ребров убрал листок в папку, вздохнул и отвернулся к окну.

После продолжительного молчания Штаубе стукнул палкой об пол:

– Не все от нас зависит, Виктор Валентиныч! Выше головы не прыгнешь. То что можем – делаем, стараемся не ошибаться. Все стараются, как могут; Оленька и Сережа, и мы с вами. Все выкладываются до кровавого пота. Я не о снисхождении говорю, а о пределах. О возможностях. Требовать от себя и от нас невозможного, Виктор Валентиныч, это, я вам скажу… – старик покачал головой, – бессмысленно и вредно. Так можно и дело загубить. Я когда теплицы поджигал. бензином все сначала облил, и знаете, не поленился из шкафа картотеку вытряхнуть, а потом – архив Голубовского. Вывалил все эти папки. плеснул из канистры, вдруг вижу – фотография знакомая. Поднял, а это Рутман. В косоворотке, со значком, с осевыми. Скалится, как зебра. На обороте сверху в уголке: «4 июля 1957 года, Рыльск». А посередке: «Дорогому Светозару от Ильи, Севы и Андрея в день пробного пуска». Вот так.

– Не может быть.

– Еще как может, дорогой мой. А рядом толстенная папка с документацией: отчеты, таблицы, графики.

– И вы сожгли?

– Конечно!

Ребров взял папиросу, закурил.

– Мой отец покойный говорил: пляши на крыше, да знай край. В нашем деле, Генрих Иваныч, края нет, а есть ямы. И надо стараться их замечать вовремя. А для этого необходимо многое уметь. Я прочел вам этот документ не для того, чтобы напугать, а по делу. 7 января переносится на 31 декабря не потому что на раскладке выпал промежуток, а из-за знедо. Только из-за знедо.

– По-моему, мы это давно все поняли, – зевнула Ольга. – Я давно понялa.

– И я! – захлопал по коленкам Сережа. – Я про Дениса все вспомню! Клянусь, честное пионерское!

– Не хвастайся раньше времени! – махнул на него Штаубе, встал, скрипя протезом, подошел к окну. – Знаете, Виктор Валентиныч, я внимательно прочел книги, касающиеся Анны Ахматовой.

– Те, что я вам дал?

– Да. Те самые… – Штаубе вздохнул, оперся на палку, – прочел и понял, что Анна Андреевна Ахматова нам совершенно не подходит.

– Почему?

– Потому что… – Штаубе помолчал, качая головой, потом вдруг стукнул палкой по полу, – да потому что… это же, Господи! Как так можно?! Что это?! Почему снова мерзость?! Гадость?! Я не могу таких, не могу… гадина! Гадина! И вы мне подкладываете! Это же не люди! Гадина! Гадина! Тварь! Они… они, такие могут крючьями рвать!

– Что… что такое? – непонимающе нахмурился Ребров.

– Да ничего такого! Просто надо быть порядочным человеком, а не сволочью! Я их ненавижу! Я б без пощады вешал! Чтоб так продавать! Так гадить людям! Я б их жарил живьем, а потом свиньям скармливал! Срал бы им в рожу!

– Что вы мелете?

– Я не мелю! Я повидал на своем веку! Я видел как детей – за ноги и об березу! Я видел, как женщин вешали! Как трактор по трупам ехал! Для меня, друзья любезные, такие понятия как добропорядочность, как… да, да! Не пустой звук! Я знаю, что такое невинная душа!

– Про нитку? – спросил Сережа.

– Твари! Гады! Мрази помойные! Я бы размазал по стенам! Я б свинцом глотки заливал!

– Остановитесь! Стоп! – Ребров хлопнул ладонью по столу.

– Объясните нам толком, откуда вы все это взяли? Как вы читали норп?

– Глазами! Вот этими! 73, 18, 61, 22! Черным по белому!

– 78, 18, 61, 22, – проговорил Ребров.

– Как 78?! 73, а не 78!

– 78, а не 73. Опечатка.

– Как опечатка?

– Ну, наверно, матрицу не промазали как следует и 8 отпечаталось как 3.

– Еби твою! Вы точно знаете, что 78?

– Сто процентов, Генрих Иваныч.

– Тьфу, еб твою! – Штаубе плюнул.

– Да. 78, 18, 61, 22, – Ребров загасят окурок в пепельнице. – Анна Андреевна Ахматова – великая русская поэтесса, честная, глубоко порядочная женщина, пронесшая сквозь страшные годы большевизма свою чистую душу, совершившая гражданский подвиг, прославившая русскую интеллигенцию. Россия никогда не забудет этого. Вот так. А теперь о делах текущих, – он снял с полки стакан с водой, в которой плавала головка. – Экспонат, так сказать, дозрел: края взлохмачены, изменение цвета, и так далее. Ольга Владимировна, возьмите чистую тарелку, нарежьте головку тононьше, как грибы режут, положите на тарелку – и в духовку на самый слабый огонь. Самый слабый. Дверцу откройте, чтоб не жарилось, а сохло. Как только подсохнет, возьмите вот эту ступку, разотрите в порошок. Потом зовите меня. Все ясно?

– Все, – кивнула Ольга. – Генрих Иваныч, мне вам сегодня перевязку делать.

– А я забыл совсем! – усмехнулся Штаубе. – Вот что значит – не болит.

– Теперь. Мясорубка и соковыжималка? – спросил Ребров.

– Так мы ж с вами вместе третьего дня проверяли. Все работает.