Коммунальная страна: становление советского жилищно-коммунального хозяйства (1917–1941) Орлов Игорь
Впрочем, количество сожжений в единственном до войны московском крематории росло из года в год. Так, в 1927/1928 хоз. году было 3162 сожжения, в 1928/1929-м – 5001, в 1929/1930-м – 6010. Однако в 1928 г. удельный вес подвергшихся кремации среди всех умерших в столице составил всего 14,5 %. И самое главное: 70 % прошедших через крематорий составляли «административно сожженные»: мертворожденные, после судебных медицинских вскрытий, выкидыши, безродные и т. п. Не спешили предаться «огненному погребению» даже коммунисты: удельный вес членов ВКП(б), кремированных в московском крематории в 1928 г., составил менее четверти всех сожжений. Даже в 1931 г. Москва, как уже отмечалось, оставалась единственным городом в СССР с крематорием. Хотя с пуском последнего в Москву стали «совершать паломничество» отдельные представители крупных городов Союза (Тулы, Харькова, Ростова-на-Дону, Свердловска и др.), дальше намерений дело так и не пошло[533].
Не в лучшем состоянии находилось перед войной и кладбищенское хозяйство. Архивные документы позволяют увидеть, что в 1939 г. «кладбища, в культурном содержании которых заинтересованы миллионы населения, во многих городах, не говоря уже о селах и деревнях… загажены, не благоустроены, чем вызывают справедливое недовольство трудящихся». Впрочем, речь шла не столько о приведении кладбищ в порядок, сколько о возможности разбить на занятых ими местах сады и парки. Подобные планы руководством Наркомата коммунального хозяйства РСФСР считались не только «практически целесообразными», но и «политически необходимыми»[534]. На пересечении идеологии и прагматики рождалось новое, далекое от православной традиции отношение к смерти. Однако нет оснований считать ликвидацию захоронений в городской черте и пропаганду кремации только проявлением атеистической политики коммунистической власти. Эти меры, помимо удара по Русской православной церкви и другим религиозным конфессиям, диктовались нехваткой площадей под застройку и задачей придания советским городам современного облика.
Глава 7
Городское гостиничное хозяйство 1920-1930-х годов
Гостиницы… больше значат в народном быту, чем вы думаете: они выражают общие требования, общие привычки…
В. Соллогуб. Тарантас
Если рассматривать городскую повседневность как «взаимодействие между городской средой и городским населением с целью удовлетворения его разноуровневых потребностей»[535], то гостиничное хозяйство предстает важным элементом городской инфраструктуры и показателем обустроенности социального пространства города. При этом, согласно отраслевой специализации[536], гостиничное хозяйство (кроме курортных и туристических зон) относится к «градообслуживающим» отраслям.
История отечественных гостиниц своими корнями уходит в XIX столетие. Например, в Москве уже в 1818 г. существовало семь гостиниц, не считая постоялых дворов и трактиров с номерами. Перед Первой мировой войной в городе было, по разным данным, около 240–250 гостиниц, меблированных комнат и подворий. В свою очередь, в столичном Санкт-Петербурге в начале XX в. функционировали 325 гостиниц. В 1910 г. в империи, помимо постоялых дворов и номеров при трактирах, насчитывалось 4685 гостиниц[537]. При этом все они принадлежали частным лицам. Появлению городских (муниципальных) гостиниц Россия была обязана большевикам.
Начавшаяся мировая война приостановила развитие гостиничного хозяйства как в Москве и Петрограде, так и на периферии. Более того, перед 1917 г. гостиничное хозяйство пришло в полное запустение. Для новой власти выходом из создавшегося положения виделась национализация гостиниц (в основном небольших) и передача их в ведение местных органов власти. Впрочем, получив в наследство от старого режима полуразрушенные гостиницы, советская власть внесла свой вклад в разрушение «индустрии гостеприимства». За годы революции, мировой и Гражданской войн гостиничное хозяйство РСФСР превратилось в «полуразвалины». Часть гостиниц закрылась, другие (в том числе «Метрополь») в силу нехватки жилья были преобразованы в жилые дома. Наиболее оборудованные и крупнейшие из столичных гостиниц стали общежитиями или были переданы различным учреждениям. Некоторые гостиницы были преобразованы в дома советов и дома союзов – своеобразные «общежития» для советских руководящих кадров. Например, «Астория», до октября 1917 г. называвшаяся Петроградской военной гостиницей, в сентябре 1918 г. была переименована в «1-й дом Петроградского Совета»[538]. С осени 1918 г. домом Советов стал и отель «Англетер»[539]. Гостиница «Европейская» в 1919 г. перешла в ведение Петроградского губернского отдела коммунального хозяйства, а в помещении ресторана «Крыша» до начала нэпа были расселены беспризорники. В московской гостинице «Националь» сначала разместилось советское правительство, а после его переезда в Кремль гостиница была переименована в Первый дом Советов[540]. Схожей была судьба гостиниц в регионах. К примеру, в здании владивостокской гостиницы «Версаль» весной 1920 г. работал военный совет Приморской области[541]. Из имевшихся в Саратове до революции 15 гостиниц 13 впоследствии были упразднены и использованы под общежития и квартиры для начальствующего состава Красной армии и артистов[542].
В Москве в годы Гражданской войны гостиничные вывески сохранились только на строениях, «которые не представляли почти никакой ценности», т. е. гостиницами оставались лишь «третьеразрядные, запущенные, загрязненные» и не имевшие удобств «меблирашки». При этом из 112 столичных гостиниц 96 требовали капитального восстановления. Еще хуже было положение с мебелью, бельем и хозяйственными принадлежностями[543]. Вспомним по этому поводу стихотворение Владимира Набокова «Номер в гостинице» (1919):
- Не то кровать, не то скамья.
- Угрюмо-желтые обои.
- Два стула. Зеркало кривое.
- Мы входим – я и тень моя.
Основная масса приезжих в эти годы размещалась, как правило, по частным квартирам, так как Гражданская война почти разрушила городское гостиничное хозяйство. К примеру, в Екатеринодаре к 1920 г. осталось всего четыре гостиницы, чья деятельность носила скорее социальный, нежели коммерческий характер. Подобная практика хозяйствования вполне укладывалась в идеологию уничтожения рыночных отношений. Из доклада о финансировании коммунального хозяйства Кубано-Черноморской области в 1920 г. видно, что превышение доходов ЖКХ (в том числе гостиничного хозяйства) над расходами не должно было составлять более 10 % бюджета предприятий, чтобы «не превращать коммунальные предприятия в аппарат для выкачивания денег у населения»[544]. Кроме того, сложилась практика дотирования региональных коммунальных органов из центрального бюджета, хотя эти дотации больше напоминали милостыню: с января 1918 г. по июнь 1919 г. Особым совещанием отдела местного хозяйства НКВД местным советам на ремонт гостиниц была выдана лишь одна ссуда в размере 5 тыс. руб. Для сравнения: за это время на ремонт кинотеатров было выделено в 2 раза больше средств[545].
Если 1920-е годы демонстрировали масштабное гостиничное строительство в странах Запада, то судьба разрушенного гостиничного комплекса РСФСР/СССР в эти годы была непростой. С одной стороны, уже осенью 1921 г. в Москве открылись «Гранд-отель» на площади Революции, «Савой» на Рождественке и «Европа» на Неглинной улице. С другой стороны, общее оживление гостиничного хозяйства страны началось только в 1923–1924 гг., а сколько-нибудь существенное его развитие было связано с проведением в 1927/1928 хоз. году кампании по планировке городов РСФСР[546].
Отчасти реанимация гостиничного хозяйства в годы нэпа была связана с частным интересом – возрождением частных гостиниц и постоялых дворов[547]. Активно вовлекались в гостиничный бизнес и «красные купцы». Например, весной 1923 г. бывший заведующий подотделом Новониколаевского губернского коммунального отдела, воспользовавшись старыми связями, открыл в арендованном доме меблированные номера[548].
Но анализ опубликованных в органе тюменского губкома РКП(б) и губисполкома – газете «Трудовой набат» – в начале 1920-х годов объявлений позволяет уловить основные негативные тенденции в развитии гостиничной сферы начального периода нэпа. В частности, пресса обращала внимание на то, что во всех гостиницах города можно было встретить подростков, игравших в бильярд. Особенно в этом отношении отличался отель «Пале Рояль», где азартные игры в бильярд и пьянство доходили до «высшей точки», а «свежий человек» в этой гостинице чувствовал себя, «как в каком-то притоне». В ноябре 1922 г. содержатель этой гостиницы был оштрафован милицией на 300 млн руб. за торговлю самогонкой на местном рынке. А в феврале 1924 г. пресса опять раздула скандал вокруг этой гостиницы, где процветала «обираловка, иначе говоря – биллиардная», атмосфера которой описывалась в весьма мрачных тонах: «Душно в воздухе, хоть топор повесь. От матерщины скиснут уши даже у рыночной торговки… я видел картину самого наглого, самого беспощадного обыгрывания публики опытными “жуликами” – биллиардных дел мастерами». Впрочем, объектом критики была не только эта гостиница. Как «зарвавшийся нэпман» был охарактеризован и содержатель гостиницы «Гранд де Пари»[549].
Тем не менее гостиничное хозяйство пусть медленно, но втягивалось в рыночные отношения. Поэтому в 1920-е годы представители разных социальных слоев могли выбрать гостиницы и номера, существенно отличавшиеся по уровню обслуживания. В ряде городов имелись даже ночлежные дома для безработных. Состояние коммунального гостиничного фонда РСФСР в середине 1920-х годов характеризуют данные табл. 7.1[550].
Как мы видим, 109 гостиниц в 60 городах РСФСР за этот хозяйственный год приняли всего 57,2 % от их расчетной пропускной способности. Их доходная часть была меньше расходной более чем на 457 тыс. руб., т. е. говорить о рентабельности гостиничного хозяйства республики не приходилось. При почти равном числе гостиниц в губернских, областных и республиканских центрах (55) и прочих городах (54) крупные города демонстрировали несколько большую эффективность в использовании номеров, нежели другие населенные пункты.
Таблица 7.1
Коммунальные гостиницы РСФСР в 1925/1926 хозяйственном году
Но при этом – большую разницу между доходами и расходами гостиничного хозяйства.
Кроме того, в годы нэпа значительная часть гостиниц продолжала использоваться не по назначению. К примеру, в Петрограде/Ленинграде в гостинице «Октябрьская» располагалось Городское общежитие пролетариата (ГОП), куда свозили беспризорников, по аббревиатуре приюта поименованных «гопниками»[551]. Продолжала использоваться под жилье руководителей города и губернии ленинградская гостиница «Астория»[552]. В «Европейской», в 1920–1924 гг. называвшейся Домом советских служащих, проживали петроградские чиновники. В начале 1922 г. Петроградский губернский отдел коммунального хозяйства начал восстановление обветшавшей гостиницы, но не довел его до конца. Не располагая средствами, он перевел убыточную гостиницу на самоокупаемость, фактически бросив ее на произвол рынка. После передачи в 1924 г. в подчинение Тресту коммунальных гостиниц со следующего года «Европейская», наконец, стала приносить прибыль, львиная доля которой тратилась на ремонт имущества и инвентаря. Но при этом «старое белье и полубитые сервизы» не соответствовали ее первоклассному разряду, а гостиничные номера заполнялись проститутками, сутенерами, подпольными миллионерами и соглядатаями. В районе «Европейской» «буквально шагу нельзя пройти, чтобы не натолкнуться на “личность”, предлагающую или покупающую валюту»[553]. Реставрационные работы в гостинице продолжились только после ее вхождения в 1933 г. в реорганизованное ВАО «Интурист». По воспоминаниям старожилов Севастополя, в здании гостиницы «Гранд-отель» в 1920-е годы размещались санаторий и Дворец труда. В 1920-1930-е годы в Кисловодске на базе реконструированных зданий пансионатов и гостиниц было организовано 22 санатория[554]. В здании владивостокской гостиницы «Золотой Рог» в 1924 г. проходили спектакли Государственного академического Малого театра[555].
В ряде случаев старые гостиницы сохранялись, хотя уровень обслуживания в них оставлял желать лучшего. Так, в Перми в 1925–1930 гг. некогда элитные «Королевские номера» были превращены в гостиницу коммунального хозяйства[556]. В гостинице «Англетер», в 1926 г. вошедшей в состав образованного Треста гостиниц, в 1928 г. протекала крыша, не работали вентиляция, лифт и электрические звонки. Арендованный частником в гостинице буфет был признан самым грязным в городе[557].
Главным вектором коммунальной политики в 1920-е годы стало восстановление гостиничного хозяйства Москвы, которое за предыдущие годы превратилось в «полуразвалины»[558]. С переходом к нэпу за оставшиеся в столице гостиницы «зубами ухватилось» Кооперативное трудовое товарищество, превратившее их, по мнению столичных коммунальщиков, «в очаги разврата и преступлений». Товарищество сделало необходимый ремонт помещений лишь на четверть, а с ремонтом инвентаря дело обстояло еще хуже – было выполнено лишь 7 % неотложных ремонтных работ. И это притом, что более половины мебели находилось «в плачевном состоянии». Ремонт чаще всего делался для показухи: ремонтировались только парадные входы, вестибюли и коридоры. Ремонт мебели отличался «грубостью и топорностью сделанных исправлений». Городская комиссия обнаружила многочисленные нарушения пунктов договора: сдачу в аренду площадей под торговые помещения, склады и конторы; использование в качестве номеров служебных помещений; антисанитарное состояние номеров и т. п. Так как в большинстве этих гостиниц проживали советские и партийные работники, решением Моссовета в январе 1923 г. «кооперативно-спекулятивная братия» была ликвидирована. Гостиницы, по определению современников представлявшие собой «рожки и ножки, да и то ободранные, растрепанные и загрязненные», передавались созданной при Московском управлении недвижимых имуществ (МУНИ) особой Коллегии, преобразованной впоследствии в Управление московскими гостиницами (УМГ)[559].
Но из 105 гостиниц, перешедших в ведение Моссовета, 80 % требовали «солидного ремонта». В «плачевном состоянии» гостиницы находились и с точки зрения сервиса: во многих почти не было белья и постельных принадлежностей. Менее трети комнат сдавались посуточно, а остальные были заняты постоянными жильцами, в том числе администрацией и обслуживающим персоналом. Половину постоянных жильцов составляли рабочие, служащие, безработные и другие категории социально обеспечиваемых граждан, плативших по минимальному тарифу или вообще не оплачивавших проживание[560]. В общем, говорить о доходности столичного гостиничного хозяйства не приходилось. Дело осложнялось и «двоевластием» в сфере управления гостиницами: хотя формально УМГ было подчинено МУНИ, фактически Управление находилось в ведении президиума Моссовета.
УМГ сразу отобрало 38 хорошо оборудованных гостиниц с 2119 комнатами, из которых эксплуатировалась 1971. При отсутствии значительного наплыва приезжих руководство коммунальным хозяйством столицы посчитало это число достаточным. Остальные же гостиницы предполагалось сдать частникам в аренду с торгов, предварительно выселив из них постоянных жильцов[561]. Кроме того, для приезжих, помимо двух общедоступных ночлежных домов, УМГ в начале 1923 г. выделило 21 гостиницу около вокзалов столицы[562]. На ремонт (нередко полностью восстановительный) в 1924 г. УМГ пришлось взять в Городском банке кредит на 1,5 млн руб., что позволило в 15 гостиницах произвести капитальный ремонт, а в 18 – средний. Все отремонтированные гостиницы почти полностью были укомплектованы мебелью, бельем и хозяйственными принадлежностями. Как писала коммунальная пресса, гостиницы превратились в «благоустроенное и культурное учреждение»[563], пусть и несколько дорогостоящее, так как затраты на благоустройство столичного гостиничного фонда перекладывались на проживающих.
Однако уже в 1925 г. в прессе появились указания на «зияющий пробел» в гостиничном деле: несмотря на быстрый рост потока гостей столицы, «все сливки московских гостиниц» были распылены по различным организациям и учреждениям[564]. Действительно, к началу 1926 г. в столице имелось: 38 гостиниц Моссовета, два общежития (Центросоюза и Дома крестьянина) и пять частных меблированных комнат. Причем из этих 45 заведений ранее гостиницами были только «Европа» и «Большая Московская», остальные в прежние годы были всего лишь меблированными комнатами[565]. Впрочем, повышение их статуса до уровня гостиниц мало что изменило в их облике. В итоге оставшимся на плаву гостиницам приходилось отказывать посетителям из-за перегруженности номеров или использовать для размещения постояльцев ванные комнаты и подсобные помещения.
В декабре 1927 г. УМГ подняло перед Моссоветом вопрос о ликвидации частных гостиниц, которые представлялись чиновникам «очагами проституции», и использовании их помещений. Тут и выяснилось, что МУНИ даже не имело точных сведений о числе частных гостиниц. В итоге в мае 1928 г. административная подсекция Моссовета обязала МУНИ передать в ближайшее время УМГ всего две частные гостиницы. Что касается остальных, постановление относило ликвидацию частных гостиниц на перспективу[566].
В 1928 г. Управление сосредоточилось на обеспечении гостиниц мебелью. В результате не удалось в полной мере обеспечить мебелью только гостиницы 3-го разряда. Правда, в погоне за «звездностью» руководство гостиниц покупало не целые мебельные гарнитуры, а отдельные предметы, в силу чего в номерах образовывалась «смешанная обстановка». В частности, администрация «Гранд-отеля» без ведома УМГ закупила дорогостоящие музейные вещи – гобелены и картины. Стильную мебель и предметы роскоши приобрел и «Дом Востока». Тогда как на ремонт гостиницы «Урал», находившейся в «очень скверном состоянии», была отпущена всего 1 тыс. руб. Меблировка в гостиницах 2-го и 3-го разрядов оставалась «не на должной высоте». Гостиницы 3-го разряда, где останавливались рабочие и мелкие служащие, грязью и холодом напоминали меблированные комнаты старого образца[567]. Таким образом, Управление почти все внимание уделяло внеразрядным гостиницам, а остальные (особенно третьеразрядные) находились в положении «пасынков».
Обслуживание, как и ранее, оставалось на довольно низком уровне. Не были изжиты кражи, иногда «наглого характера», когда из номеров выносили все, кроме мебели. Несмотря на принимавшиеся меры, сохранялся «старый бич» – проституция. Причем в ряде случаев в организацию «сексуального бизнеса» были вовлечены работники гостиниц. Во многих гостиницах «крысы фирменным образом» объедали жильцов.
Выход из сложившегося в гостиничном хозяйстве столицы критического положения был найден в расторжении договоров с частными арендаторами и создании отдельного гостиничного треста. Впрочем, деятельность последнего складывалась непросто. Так, проверка его работы выявила громоздкость структуры управления, слабую квалификацию сотрудников и высокую текучесть кадров. И при этом зачастую небольшие гостиницы находились «на ответственности швейцаров и дворников»[568]. Тем не менее острый кризис заставил трест вести работу по увеличению гостиничной площади в двух направлениях: возвратить в гостиничный фонд гостиницы, занятые общежитиями, и строить новые гостиницы. Но в первом случае дело ограничилось возращением в гостиничный фонд только «Метрополя», а во втором обнаружились ограничения, связанные с первоочередными приоритетами развития отраслей группы «А». В итоге за 2 года хозяйственной деятельности треста общее количество гостиниц осталось без изменения. Более того, трестирование гостиничного комплекса привело к сокращению числа действовавших гостиниц (и соответственно номеров). Если в 1930 г. функционировали 32 гостиницы (2287 номеров), то к июлю 1931 г. их численность сократилась до 28 с 1709 номерами (при этом 635 номеров были заняты постоянно проживавшими жильцами)[569]. За исключением немногих благоустроенных гостиниц, в распоряжении треста был целый ряд мелких объектов (на 30–50 номеров), лишенных «примитивных удобств вроде вестибюля, гардероба, а также нормального санитарно-технического оборудования – света, вентиляции, душа, ванн и пр.». Эксплуатация таких объектов была нерентабельной, и реконструкции они поддавались слабо[570].
В худшем состоянии (как по количественным, так и по качественным параметрам) находилось гостиничное хозяйство Московской области. Из 31 обследованного в 1928 г. города гостиницы (и то только по одной) находились лишь в пяти: в Егорьевске – с 11 номерами по 20 коек, в Кашире – с 8 номерами, в Ленинске – с 18 номерами и в Сергиевом Посаде – с 12 номерами. О гостинице в Орехово-Зуеве сведений не имелось[571].
Свертывание нэпа совпало с выходом промышленности на довоенные показатели. Но «сфера гостеприимства» отставала как по темпам восстановления отрасли, так и в сравнении с довоенными показателями. «Военная угроза» 1927 г., подтолкнувшая рост военных расходов СССР, и Великая депрессия 1929–1933 гг. существенно скорректировали пятилетние планы в сторону развития оборонных отраслей и тяжелого машиностроения. Техническое состояние гостиниц к концу 1920-х годов расценивалось как «совершенно неудовлетворительное». Во многих из них («Европе», «Доме Востока», «Крыму», «Центральной» и др.), где капитального ремонта не было с 1926 г., текли крыши, просели перегородки, появились щели в стенах и т. п. Санитарное состояние гостиниц и обслуживание в них также оставляло «желать много лучшего». Нередко приезжие были вынуждены готовить пищу и стирать белье прямо в номерах[572].
Опыт Москвы и Московской области, при ряде особенностей, был типичным для 1920-х годов и отражал общий тренд гостиничной политики. В частности, не удалось наладить даже учет гостиничного хозяйства. Хотя циркуляр НКВД об инвентаризации коммунальных зданий и имуществ был издан в августе 1926 г., некоторые местные коммунальные органы и советы в 1928 г. даже не приступили к этой работе. Наоборот, в Перми кинулись в другую крайность: инвентаризовали даже дверные ручки и шпингалеты, что не только затягивало работу, но и существенно ее удорожало. В Ярославле полезной площадью гостиниц считали только ту, по которой можно было свободно ходить. Поэтому площадь, занятая ванными, не учитывалась[573]. Понятно, что такой статистике доверять можно было с большой осторожностью.
Несмотря на то что с завершением нэпа окончательно перестал существовать частный гостиничный сектор, в первой половине 1930-х годов состояние основной массы гостиниц мало изменилось. Как свидетельствуют документы, в начале 1930-х годов снизились расходы на развитие коммунального хозяйства. Например, план Главного управления коммунального хозяйства по жилищному и коммунальному строительству на 1931 г. был снижен Госпланом РСФСР на 47 %. Раздел, посвященный гостиницам, в этом плане отсутствовал[574].
Новым этапом в развитии гостиничного хозяйства столицы и страны в целом стал конец первой пятилетки. Постановление ЭКОСО от 14 февраля 1932 г. «Об установлении лимитов для капитального строительства (сверхлимитного и ниже лимитного) в жилищно-коммунальной сфере» распространяло эти лимиты на дома отдыха, общежития и гостиницы с числом проживавших свыше 600 человек. То есть для таких учреждений вместимостью до 600 человек все строительные планы утверждались местными исполкомами, а свыше 600 – соответствующими наркоматами. Для вводимых с 1932 г. в ряде регионов лимитов устанавливались коэффициенты применения: 1,5 – для Москвы и Ленинграда, 0,7 – для Якутской, Бурят-Монгольской и Дагестанской АССР и Каракалпакской автономной области[575].
Но, как и в предыдущие годы, основное внимание было обращено на развитие гостиничного хозяйства столицы. Если верить устной традиции, проект здания престижной гостиницы «Москва», распахнувшей свои двери 20 декабря 1934 г., был подан на утверждение лично И.В. Сталину. На рисунке фасад здания был разделен вертикальной чертой, и Сталин должен был выбрать, какая часть ему нравится больше – левая или правая. Так как вождь написал одобрительную резолюцию посередине рисунка, то у гостиницы появились знаменитые асимметричные башни. Расположенная напротив Большого театра гостиница «Метрополь» («Вавилонская башня ХХ века»), превращенная большевиками во «второй Дом Советов», спустя годы вернула себе статус отеля высшего разряда. Неслучайно Михаил Булгаков в «Мастере и Маргарите» по меньшей мере дважды упоминает ее: Берлиоз подчеркивал, что в «“Метрополе” чудесные номера», а Никанор Иванович настаивал, что иностранцам полагается жить в «Метрополе», а не на частных квартирах. «Националь», в 1920-е годы фактически превращенный в общежитие, в 1932 г. был капитально отремонтирован, после того, как его обставили мебелью из национализированных дворянских усадеб и дворцов (в том числе из Царскосельского и Аничкова). Отель стал таким дорогим, что даже иностранцы не хотели в нем останавливаться. Он был объявлен убыточным, однако в связи с началом войны принять какое-либо решение в его отношении не успели.
Но не эти дорогостоящие проекты определяли лицо столичного гостиничного сектора. Данные только по тресту «Московские гостиницы» свидетельствуют, что с 1931 по 1938 г. постоянными жильцами в связи с реконструкцией города было заселено 19 гостиниц (959 комнат на 2 тыс. коек). Построены же за эти годы были лишь две гостиницы: «Киевская» и «Москва» (всего 642 комнаты на 1180 коек). Плюс были надстроены два этажа гостиницы «Якорь», что увеличило гостиничный фонд всего на 64 комнаты (144 койки)[576].
Из письма управляющего трестом «Московские гостиницы» Самохина наркому коммунального хозяйства РСФСР К.Д. Памфилову в декабре 1938 г. можно реконструировать общую динамику развития гостиничного хозяйства столицы на протяжении 1920—1930-х годов (табл. 7.2)[577].
Таблица 7.2
Гостиничное хозяйство Москвы в 1924–1938 гг.
Как мы видим, данные свидетельствуют о негативной динамике. Если на 1 января 1931 г. общий гостиничный фонд столицы составлял 1526 номеров (из них постоянными жильцами были заняты 982 номера, или 64,35 %), то к 25 ноября 1938 г. фонд уменьшился до 1438 номеров. Более того, из них постоянными жильцами (работниками наркоматов внутренних дел и обороны, Коминтерна и МОПР, иностранцами и проч.) было занято 265 номеров (18,42 %)[578]. С 24 до 12 уменьшилось и общее число гостиниц[579]. В 1930-е годы постоянные жильцы продолжали занимать гостиницы «Балчуг», «Дом Востока», «Союзная», «Советская», «Пассаж», «Маяк», «Интернациональная», «Общедоступная» и др.[580] При этом некоторые новые гостиницы сдавались не в лучшем состоянии. К примеру, пятиэтажная гостиница «Общедоступная» на 173 комнаты была построена в 1927 г., а уже в 1938 г. ей понадобился капремонт[581].
Анализ проектов сооружения новых гостиниц в ряде городов в 1930-е годы показывает некоторые особенности гостиничного строительства, и прежде всего доминирование рационального подхода к их планировке. Например, шестиэтажная гостиница в Свердловске планировалась с точки зрения удобства подъезда транспорта, а внутренняя планировка отражала «график движения прибывающей публики»: вход, справочное бюро, раздевалка и камера хранения багажа. Но размещение столовой, имевшей собственный вестибюль, было ориентировано на приходящую публику, а не на проживавших в гостинице граждан. Второй особенностью гостиничного строительства данного периода стал режим экономии. Так, однокомнатные номера свердловской гостиницы не имели ванных комнат, которые предусматривались только на этажах[582]. При строительстве гостиницы горсовета в Челябинске городские власти не желали сносить одноэтажные дома. Все же проектировщикам удалось втиснуть на выделенной площади здание гостиницы, но норма жилой площади была невысокой – 9 кв. м на одного проживающего и 17 кв. м на двоих. Минимальной (2,1 м) была и ширина коридоров. Экономили даже на деревянных перекрытиях номеров[583].
Что же касается состояния гостиничного хозяйства в РСФСР в 1930-е годы в целом, то статистические отчеты об эксплуатации гостиниц в 1931 г.[584] содержат разрозненные (по отдельным областям, краям и автономиям) сведения, не дающие сколько-нибудь целостной картины. Тем не менее отчеты позволяют увидеть, что почти все гостиницы находились на хозяйственном расчете, а большая их часть – на самостоятельном балансе. С осени 1931 г. число таких гостиниц стало увеличиваться. Что касается подчиненности гостиниц, то большая их часть входила в коммунальные (домовые и прочие) тресты, часть подчинялась городским или районным отделам коммунального хозяйства, а принадлежность некоторых не указывалась. Данные не позволяют выявить никакой закономерности перевода гостиниц на самостоятельный баланс: ни трестирование, ни подчиненность городским органам ЖКХ, ни размеры гостиниц никак на это не влияли.
Что касается статистических отчетов за 1932 г., то они находятся в очень плохом состоянии. Учетные карточки или не заполнены, или заполнены весьма небрежно. В силу того что в них не все гостиницы совпадают с гостиницами из списка 1931 г., затруднительно проводить какие-либо сравнения. Данные построены по другому принципу, нежели в предыдущем году: в частности, не указывалось количество номеров (приводилось только общее количество коек). Зато из отчетов можно узнать год начала эксплуатации той или иной гостиницы[585]. Видно, что большинство из них (56 из 80) построены или пущены в эксплуатацию при советской власти. При этом на годы нэпа (1921–1928 гг.) приходится ровно половина (28) нового гостиничного фонда. С учетом того, что строительство гостиниц, запущенных в эксплуатацию в 1929 г. (и даже в 1930 г.), началось ранее, удельный вес «нэповских новостроек» был еще выше. Тогда как на последний год первой пятилетки (1932 г.) приходится всего три сданные в эксплуатацию гостиницы.
Материалы Всесоюзной переписи коммунальных предприятий и городского благоустройства 1932 года[586] содержат анкеты по отдельным гостиницам, заезжим и постоялым дворам, общежитиям для приезжающих и домам крестьянина (колхозника). Одно из дел содержит сводные данные по гостиничным объектам разной принадлежности, за исключением гостиниц и общежитий закрытого типа[587]. Так, из 524 городов РСФСР данные не были получены только из шести городских поселений Якутской АССР. Судя по статистическим данным, жилая площадь номеров и общих комнат в гостиницах республики составляла 528 298 кв. м, в том числе 452 434 кв. м – в коммунальных гостиницах и 75 864 кв. м – в гостиницах прочих организаций. Сопоставимым было и соотношение имевшихся 82 398 койко-мест: 70 316 и 12 082 соответственно. Основное имущество коммунальных гостиниц составляло 105 040,5 тыс. руб. без учета износа и 85 699,3 тыс. руб. с учетом износа. Сумма основного имущества гостиничных предприятий прочих организаций была значительно ниже – 25 770 и 20 916 тыс. руб. без и с учетом износа соответственно. Впрочем, степень изношенности основного имущества коммунальных гостиниц колебалась в различных регионах РСФСР[588] от 1,6 % в Вологде до 49,2 % в Челябинске. Для ведомственных гостиниц разрыв был еще больше – от 0,7 % в Свердловске до 51,6 % в Саратове[589].
К 1 июля 1932 г. на 1583 населенных пункта в СССР приходилось всего 842 гостиницы. При этом обеспеченность гостиницами городов (638 на 731 город) и поселений городского типа (95 на 139) была выше, нежели в рабочих поселках (109 на 713). Что касается РСФСР, то здесь в 920 населенных пунктах насчитывалось 547 гостиниц. На 532 города приходилось 462 гостиницы, а на 388 рабочих поселков – 85 гостиниц[590]. То есть если в СССР на населенный пункт приходилось 0,53 гостиницы, то в РСФСР этот показатель был несколько выше – 0,59. Если на один город и в СССР, и в РСФСР приходилось 0,87 гостиницы, то на рабочий поселок – 0,21 и 0,15 соответственно. Выше союзных (а в ряде случаев и российских) были показатели соотношения численности гостиниц и населенных пунктов в Узбекской СССР (0,55), ЗСФСР (0,64) и БССР (0,73), тогда как Украина, Туркмения и Таджикистан демонстрировали более низкие показатели.
Таблица 7.3
Число и мощность гостиниц в СССР на 1 июля 1932 г.
Данные о численности и мощности гостиниц по союзным республикам на 1 июля 1932 г. (табл. 7.3)[591] демонстрируют значительный разброс – как по численности гостиниц, так и по числу койко-мест. Кроме того, анализ данных таблицы показывает, что удельный вес коммунальных гостиниц колебался от 95 % в Белоруссии до 31,7 % в Таджикской ССР (при среднем показателе по СССР 77,6 %). Превышение над общесоюзным уровнем, кроме БССР, наблюдалось только в РСФСР (84,7 %). С учетом типа населенного пункта самый низкий удельный вес коммунальных гостиниц (8,1 %) был в рабочих поселках УССP. Для сравнения: в РСФСР это показатель составлял 64 %.
Как уже указывалось, по темпам роста капиталовложений коммунальных органов в 1928–1932 гг. гостиничное хозяйство по сравнению с другими отраслями коммунального хозяйства находилось не на лучшем месте. Всего за указанный период в гостиницы страны было вложено 56,9 млн руб.[592], в том числе 47,6 млн – в новое строительство и реконструкцию старых зданий (рост вложений составил 83,7 %). Для сравнения: за этот же период вложения в дорожно-мостовое хозяйство составили 298,7 млн, в водопровод – 289,2 млн, в канализацию – 148,4 млн, в бани – 102,3 млн руб. Из всех отраслей коммунального хозяйства меньшие темпы прироста вложений демонстрировали только разные виды транспорта: трамвай (62,5 %), такси (78,4 %), водный (72,2 %) и грузовой автотранспорт (81,8 %). Больший, нежели у гостиничного хозяйства, прирост капитальных вложений наблюдался даже у гужевого транспорта (90,1 %). Львиная доля вложений (55,5 млн всего и в том числе 38,9 млн со стороны коммунальных органов) была сделана в гостиничный комплекс РСФСР. Но при этом удельный вес вложений в гостиничное хозяйство составил всего 3 % от всех капиталовложений коммунальных органов и других ведомств во все отрасли коммунального хозяйства. Это было даже несколько ниже союзного показателя (3,1 %). Кроме того, это был самый низкий показатель среди союзных республик, за исключением Белоруссии (0,9 %). Самый высокий удельный вес вложений в гостиницы за годы первой пятилетки (10,4 %) наблюдался в Таджикской ССР[593].
Данные о коммунальном строительстве по Союзу ССР на 1 июля 1932 г. показывают наличие 108 строившихся гостиниц (из них 99 коммунальных) в 95 городах, рабочих поселках и поселениях городского типа вместимостью 19 146 койко-мест (16 203 – в коммунальных гостиницах). При этом в 53 населенных пунктах РСФСР строилась 61 гостиница (из них 55 коммунальных) в расчете на 14 406 мест (соответственно 11 599 – в коммунальных гостиницах)[594]. Таким образом, удельный вес гостиничного строительства в РСФСР составлял соответственно 56 и 55,5 %, т. е. по объемам общего и коммунального строительства республиканские показатели были сопоставимы с союзными. Хотя по числу койко-мест российские показатели были несколько выше показателей удельного веса гостиниц – 75,2 и 71,5 %. Меньше всего гостиниц строилось в Белоруссии – всего одна коммунальная гостиница на 113 койко-мест. Для сравнения: число строившихся гостиниц в УССР составляло 14, ЗСФСР – 17, Узбекистане – 8, Туркмении – 5 и Таджикистане – 2. Кроме Украины, где две строившиеся гостиницы не были коммунальными, в остальных регионах (за исключением РСФСР) все гостиницы находились в подчинении коммунальных органов местных советов.
11 мая 1933 г. президиум Всесоюзного совета коммунального хозяйства при ЦИК СССР заслушал доклад ЦУНХУ «О предварительных итогах Всесоюзной переписи коммунальных предприятий и городского благоустройства», проведенной в октябре – ноябре 1932 г. Перепись охватила 3288 населенных пунктов, отразив предприятия коммунального назначения независимо от их ведомственной принадлежности[595]. Согласно переписи, в стране насчитывалось 2252 гостиницы на 127,5 тыс. мест. На момент переписи строились 134 гостиницы на 15 444 места (всего 6 % прироста к уже действовавшим гостиницам). По разным категориям населенных пунктов данных не было, а по республикам распределение гостиниц было таким: РСФСР – 1533 (92 302 места, или 59 % от общесоюзного показателя); УССР – 427 (20 772, или 28,8 %); БССР – 90 (3811, или 3 %); ЗСФСР – 155 (7427, или 5,9 %); Узбекская ССР – 22 (455, или 0,5 %); Туркменская ССР – 21 (646, или 1,2 %); Таджикская СССР – 4 (184 места, или 0,1 % общей мощности).
По ведомственной принадлежности гостиницы распределились следующим образом: Наркомат коммунального хозяйства – 1075 (58,2 % от общей численности); Наркомат тяжелой промышленности – 77 (3,1 %); Наркомат легкой промышленности – 16 (0,2 %); Наркомат путей сообщения – 4 (0,1 %); Наркомат снабжения – 190 (4,1 %); прочие ведомства и организации – 711 (34,3 %)[596]. Как мы видим, ведущее место в системе гостиничного хозяйства занимал Наркомхоз и его органы на местах.
Данные также свидетельствуют, что в I полугодии 1933 г. в самом неблагоприятном положении находилось именно гостиничное хозяйство. Обследование гостиниц в Горьком, Иванове и Уфе, проведенное Комиссией исполнения при Совнаркоме РСФСР в мае 1933 г., выявило ряд существенных недостатков в гостиничном хозяйстве этих городов. Из докладной записки наркома коммунального хозяйства РСФСР Н.П. Комарова в Комиссию узнаём, что только в Иванове имелась новая, крупная и хорошо оборудованная гостиница вместимостью 222 номера. Тогда как гостиничный фонд Горького и Уфы представлял собой «мелкие домики – бывшие номера» по 20–30 комнат, построенные 40–70 лет назад. Правда, в Горьком велось затянувшееся строительство двух гостиниц (одну строили второй, а другую – третий год). Но местный горсовет отказался от одной гостиницы и передал ее «Интуристу», а вторая к маю 1933 г. была готова только на 20 %. Понятно, что гостиниц катастрофически не хватало. И при этом в Иванове из 222 номеров 137 (62 %) были заняты постоянными жильцами. Несмотря на то что в номерах ставили от двух до восьми коек, в период большого наплыва жильцы располагались даже в коридорах. В Сормове гостиница представляла собой запущенный заезжий двор, куда командированные ехали весьма неохотно. В гостиницах Горького было очень сыро, так как ремонт носил «преимущественно декларативный характер», капитально отремонтирована была только гостиница «Неаполь». Если в Горьком водопровод и канализация были в четырех гостиницах, то в Сормове в двух гостиницах их не было вообще. В Уфе водопровод и канализацию имели три гостиницы из четырех. А в новой ивановской гостинице не работали ванные, так как строительная организация неправильно проложила трубы[597].
Гостиничный инвентарь был изношен везде, кроме Иванова и гостиницы «Россия» в Горьком. Во всех гостиницах мебель была «разношерстная, не гарнитурная, краска с мебели стерлась, зеркала потеряли способность отражать». По данным комиссии, «краска с отражателей у электроламп настолько стерлась, что вместо функции собирания и отражения света – поглощают его, а следовательно, ослабляют освещение комнаты». Проверка обнаружила, что чистое белье (за исключением гостиниц Уфы) было в заплатах. Смена белья проводилась один раз в 5 или даже в 10 дней. Хотя создание камер хранения в гостиницах проверенных комиссией городов привело к сокращению краж, полностью они не закончились[598].
Причины сложившейся ситуации проверяющие увидели в системе управления гостиничным хозяйством. Например, на хозрасчет гостиницы были переведены только в Иванове. В Горьком гостиничное хозяйство, наряду с банями, прачечными и парикмахерскими, было частью треста «Комхозпред». В силу этого на гостиничный сектор установился взгляд как на «источник получения прибылей» для поддержки других участков хозяйства. Если в Горьком прибыль гостиничного хозяйства в основном направлялась на строительство новых гостиниц, то в Уфе и Иванове она изымалась в местный бюджет. Но в том же Горьком управляющие гостиниц не имели права сдавать номера, которые распределялись по ордерам городского Распредбюро. Основная функция управляющих сводилась к сбору денег и их передаче в трест, и это на фоне роста гостиничных цен. Так, за 1933 г. средние цены на номера по сравнению с 1932 г. выросли на 100 % (в частности, в Горьком – с 3,5 до 7 руб.). Как выяснила Комиссия, основной причиной роста цен было наличие постоянных жильцов, которые оплачивали проживание по льготным расценкам[599].
Из докладной записки представителя Наркомата коммунального хозяйства Вайсзимбера об обследовании гостиниц Горького видно, что в 1932 г. в городе из семи гостиниц одна была полностью занята постоянными жильцами, а остальные шесть – почти на четверть. В результате для размещения приезжих осталось всего 346 коек. В условиях гостиничного дефицита все гостиницы города были переведены с комнатной системы на коечную. Несмотря на то что в гостинице «Россия» в каждой комнате стояло по 4–8 коек, постоянные жильцы располагались весьма просторно – по 1–2 человека на 30–40 кв. м[600].
В постановлении Комиссии исполнения при Правительстве РСФСР от 25 мая 1933 г. «О состоянии гостиниц в городах Горьком, Иваново и Уфе» отмечались «антисанитарное состояние» (неисправность уборных, наличие насекомых, редкая смена белья) в гостиницах Уфы и Горького, плохая организация питания в ряде гостиниц Уфы и Сормова, а также несоблюдение правил внутреннего распорядка в большинстве проверенных гостиниц. Значительный процент жилой площади гостиниц, занятой постоянными жильцами (23 % в Горьком и 61 % в Иванове), вел к недопустимо высоким расценкам на сдаваемые номера и койки[601]. Впрочем, когда в 1937 г. Наркомат финансов СССР проверил гостиничный фонд в 110 крупных городах и районных центрах, выяснилось, что из 539 проверенных гостиниц 343 (11 167 номеров) были заселены постоянными жильцами[602].
По результатам многочисленных проверок в недрах Наркомата коммунального хозяйства в 1933 г. родилась инструкция «О тарификации номеров и коек в гостиницах», содержавшая перечень обязательных удобств, предоставляемых в гостиницах. Один из пунктов инструкции описывал необходимую меблировку номера: кровать с постельными принадлежностями, стол, два стула, графин, стакан, пепельница, плевательница, тумбочка, вешалка, зеркало, потолочная и настольная лампы и чернильный прибор. При отсутствии общей умывальной комнаты предусматривалось наличие умывальника в номерах, температура в которых не должна была опускаться ниже 16 оС. Помимо этого были предусмотрены скидки (правда, не свыше 25 %) в зависимости от имевшихся недостатков обслуживания: за недостаточную освещенность – до 20 %; за близость кухни или уборной – до 10 %; за этажность (выше 5-го этажа) – до 5 %. С другой стороны, предусматривались и накидки, хотя и не свыше 50 %: за наличие ванной и уборной в номере – до 15 %; за телефон в номере – до 5 %; за отличную меблировку – до 20 %; за местоположение – до 10 %[603].
По поручению Совнаркома РСФСР от 2 июня 1933 г. Наркомат коммунального хозяйства подготовил решение о снижении тарифов на номера и койки в гостиницах. В частности, согласно докладной записке Н.П. Комарова в СНК РСФСР, предлагалось снизить прибыль от эксплуатации гостиничного хозяйства, доходившую до 50—150 % к себестоимости, до 25 %. Помимо того устанавливались дифференцированные (в зависимости от категории города, оборудования номеров и объема обслуживания) предельные тарифы оплаты 1 кв. м в гостиницах. Например, в Москве, где оплата номера за сутки составляла 14 руб., предполагалось снизить ее до 11 руб. Аналогичное снижение тарифов предлагалось и для других городов: с 16 до 11 руб. в Ленинграде, с 22 до 11 руб. в Воронеже, с 14 до 11 руб. в Горьком, с 13,5 до 8 руб. в Ярославле и т. д. Эти меры сочетались с переводом постоянных жильцов в гостиницах с квартплаты на общий гостиничный тариф. Ведь удельный вес таких жильцов был довольно высок: например, в Горьком к лету 1933 г. они занимали 7,5 % гостиничного фонда, а в Воронеже – 15 %[604].
Соответствующее постановление Правительства РСФСР «О снижении тарифов на номера и койки в гостиницах» было принято 7 августа 1933 г. Согласно этому постановлению новые тарифы, вводившиеся с 1 июля 1934 г., не должны были превышать за 1 кв. м жилой площади в сутки: в Москве и Ленинграде – 65 коп.; в краевых и областных центрах, в центрах автономных республик и областей – 60 коп.; в прочих городах – 50 коп. Эксплуатация гостиниц по коечной системе допускалась в отношении не более 20 % жилой площади гостиниц, а в городах с населением до 50 тыс. человек – не более 40 %[605].
Согласно официальным данным, в годы первых пятилеток был построен целый ряд крупных гостиниц в разных городах РСФСР, в том числе: «Ростов» в Ростове-на-Дону (1 тыс. мест); «Большой Урал» в Свердловске (650); «Южный Урал» в Челябинске (500); «Центральная» в Иркутске (450); «Центральная» в Горьком (350) и «Люкс» в Волгограде (250 мест). Но при этом сохранялись и небольшие типовые проекты на 50, 75, 100 и 150 мест. Первые такие проекты были разработаны в 1931 г. Временной правительственной комиссией по отбору и изданию типовых проектов гражданских сооружений[606]. Однако этот процесс растянулся до начала войны.
Из данных таблицы, отражающих состояние гостиничного фонда РСФСР в 1936 г. (табл. 7.4)[607], видно, что для имевшихся на тот момент 287 гостиниц загрузка составляла 100,4 %.
Но при таком благоприятном усредненном показателе данные по отдельным городам демонстрируют большой разброс по загруженности гостиничного фонда: от 67,8 % в г. Шахты Ростовской области до 169 % в г. Березники Свердловской области. Среди регионов «чемпионом» по перегруженности гостиниц была Татарская АССР (123 %), опережавшая даже Москву (113 %) и Ленинград (120,1 %). Минимальную загрузку гостиниц давала Бурят-Монгольская АССР (76,7 %), хотя показатели по Улан-Удэ были вполне сопоставимы с общероссийскими – 103,2 %. Не меньший разброс демонстрировала и общая обеспеченность регионов гостиницами. Рекорд в этом отношении принадлежал Московской области (14 гостиниц в самой столице и 11 в области), а минимальная обеспеченность гостиницами была отмечена в Кабардино-Балкарской, Калмыцкой, Мордовской, ЧеченоИнгушской и Чувашской АССР (в каждой республике по одной гостинице, расположенной в столице автономии). В первой десятке по обеспеченности гостиницами, кроме Московской области, располагались: Краснодарский край (20 гостиниц), Ленинградская область (вместе с Ленинградом – 14 гостиниц), Ростовская область (12), Горьковская и Калининская области (по 11), Ивановская, Куйбышевская, Новосибирская и Свердловская области, Орджоникидзевский край и Крымская АССР (по 10), Орловская и Ярославская области (по 8 гостиниц в каждой). Как мы видим, в среднем наиболее обеспечены гостиницами были области, а наименее – автономии[608].
Таблица 7.4
Гостиницы РСФСР в 1936 г.
Индустриальные и урбанизационные процессы, рост туристских и экскурсионных потоков – все это отражалось на растущем спросе на номера в гостиницах и койки в общежитиях и порождало острейший гостиничный кризис 1930-х годов. Почти повсеместно были введены ограничения на получение гостиничного номера: этим правом могли воспользоваться (да и то не всегда) только командированные. Газета «Забайкальский рабочий» напечатала письмо рабочего Булыгина, который из-за отсутствия справки о командировке был вынужден в Чите ночевать на улице с женой и детьми. Не смог он устроиться и в Дом колхозника, принимавший только командированных и приезжих из колхозов[609]. Впрочем, советское гостиничное хозяйство было неспособно удовлетворить спрос даже командированных, чем активно пользовались частники, сдававшие «углы» по спекулятивным ценам. В то же время граждан нередко вынуждали снимать двух-, трех– или даже четырехкоечные номера по полной их стоимости, что еще более усугубляло гостиничный кризис.
20 января 1937 г. нарком финансов СССР Г.Ф. Гринько[610] направил письмо И.В. Сталину и В.М. Молотову «Об упорядочении гостиничного фонда», отметив «безобразнейшее состояние гостиничного фонда, принадлежащего городским советам». Собранные наркоматом сведения по 110 крупнейшим городам и наиболее значительным районным центрам (часть из них попала в коммунальную печать)[611]показали, что в них в середине 1920-х годов функционировали 539 более или менее крупных гостиниц, не считая мелких, подлежавших ликвидации постоялых дворов и номеров. Но к 1937 г. горсоветы ликвидировали 343 гостиницы, оставив только 186. Для сравнения: в действовавших гостиницах было 11 509 номеров, а в ликвидированных – 11 187, т. е. гостиничный фонд был уменьшен почти на 50 %, в том числе в городах, где была острая нужда в его расширении. Даже в столичных городах, включая Москву, были закрыты 56 гостиниц на 3274 номера. Сохранилась только 41 гостиница, рассчитанная на 3896 номеров. В крупнейших областных центрах, где были ликвидированы 104 гостиницы, осталось всего 75. В районных центрах гостиничный фонд «похудел» на три четверти. Причем ликвидация гостиниц продолжилась даже в 1935–1936 гг., когда были ликвидированы и переданы под жилье и учреждения 52 гостиницы на 1620 номеров в Москве, Горьком, Баку, Ташкенте, Новосибирске, Херсоне, Вологде, Пятигорске, Ворошиловграде, Орджоникидзе, Пензе, Калуге, Новгороде и др. Только в Москве в 1932–1936 гг. 17 крупных гостиниц («Южная», «Люкс», «Днепр», «Волга», «Маяк», «Пассаж», «Интернационал», «Ярославль» и др.) были превращены в жилые дома. В Одессе ликвидированы гостиницы «Парижская», «Европейская», «Международная», «Савой» и «Ришелье». В Баку в 1923 г. было 20 гостиниц (733 номера), в 1926 г. – 12 (529), а в 1937 г. – всего пять (400)[612].
Упразднялись не только второразрядные гостиницы, но и первоклассные отели. Например, в Ленинграде под общежитие железнодорожников было выделено построенное перед Первой мировой войной здание гостиницы «Селект». Не по назначению использовалось и здание бывшей гостиницы «Медведь». В Москве трест гостиниц содержал превращенные в жилые дома 17 гостиниц, включая «Маяк», «Пассаж», «Интернациональную» и др. Постоянными жильцами в столице были заселены «Балчуг», «Союзная» и «Советская», а также в большей части «Первомайская» и «Центральная». В Одессе под госучреждения и жилье были заняты гостиницы «Парижская», «Европейская», «Международная», «Савой» и «Ришелье». В Горьком под общежитие артистов Оперного театра была отдана лучшая гостиница города. В Иванове такую же гостиницу занял Дворец труда.
Документы также свидетельствуют о росте в 1930-е годы численности ведомственных гостиниц. В 1937 г. в ведении местных советов осталось только 1100 гостиниц на 90 тыс. мест, считая самые мелкие. Но эти гостиницы нередко заселялись постоянными жильцами, которые не только переполняли номера и создавали антисанитарную обстановку[613], но и причиняли значительные убытки хозяйству и бюджету гостиниц[614]. Например, в Курске постоянными жильцами был занят 101 номер из 115, в Кирове – 25 из 30, в Саратове – 101 из 136, в Орле – 21 из 26 и в Перми – 135 из 160[615]. Практически гостиницы превратились в общежития для «неустроенных ответственных работников»[616]. Вот как описывал положение в трех гостиницах Грозного, занятых постоянными жильцами, «Северокавказский большевик»: «По коридорам несутся тонкие запахи всевозможных жарких и шипение многочисленных примусов. В одном из коридоров глазам открывается пейзаж – густое переплетение веревок, на которых живописно расположены мокрые пеленки, трусики и прочие принадлежности мужского и дамского туалета»[617].
При этом городские советы плохо использовали даже оставшиеся в эксплуатации гостиницы. В 110 городах 23,3 % номеров были заняты постоянными жильцами. Во многих городах в гостиницах проживало больше постоянных жильцов, чем временных. К примеру, в Курске функционировали всего две гостиницы на 115 номеров, 101 из которых был занят постоянными жильцами. В Саратове постоянные жильцы занимали 101 номер из 136, в Перми – 135 из 160, в Новосибирске – 191 из 251, в Челябинске – 128 из 168, в Хабаровске – 111 из 119. В Москве в четырех действовавших гостиницах («Балчуг», «Первомайская», «Союзная», «Советская») из 334 номеров постоянными жильцами были заняты 311. В результате такой политики командированные зачастую не могли разместиться в гостиницах. Бронирование номеров учреждениями и советами лишь обостряло нехватку гостиниц, так как часто забронированные номера пустовали. Наибольший дефицит гостиничного фонда сложился в столичных, областных и краевых центрах. Из 81 гостиницы, по которым были составлены санитарные акты, в 37 (45,7 %) обнаружились грязные номера, вши, клопы, тараканы, выдавалось грязное белье и проч.[618]
«Крайне пестры и разнообразны» были тарифы. В Москве, например, существовало 30 тарифов (от 6 до 110 руб. в сутки), в Ленинграде – 28 (от 8 до 35), в Харькове – 11 (от 7 до 25), в Ташкенте – также 11 (от 10 до 55), в Симферополе – 19 (от 5 до 18), в Уфе – 13 (от 4 до 28), в Иркутске – 6 (от 10 до 33) и в Хабаровске – 8 (от 10 до 35 руб.). При этом тарифы никак не были увязаны «со степенью благоустроенности номеров». Нередко тарифы устанавливались горсоветами произвольно с ориентацией на максимальную прибыль. Если в Москве место в гостинице в среднем стоило 7 руб. 50 коп. в сутки, то менее благоустроенный номер в Ташкенте – 15 руб. Несмотря на постановление союзного правительства о предельных расходах на оплату гостиниц для командированных, горсоветы так и не поменяли тарифов для коммунальных гостиниц. Из 2327 однокоечных номеров в столичных городах по цене ниже 12 руб. в сутки (т. е. по норме для командированных) предлагались всего 835 номеров (35,9 %). Но 700 из них (83,8 %) были заняты постоянными жильцами.
Такое же, если не хуже, положение сложилось в краевых и областных центрах. В ряде городов широко практиковалась оплата государственными органами номеров, занятых постоянными сотрудниками учреждений. Например, в Куйбышеве Станкозавод заплатил за проживание своих сотрудников только с мая по ноябрь 1936 г. 100 тыс. руб. В целях исправления сложившегося положения нарком финансов предлагал: освободить все гостиницы от постоянных жильцов; освободить за 1–2 года все помещения гостиниц, использовавшиеся не по назначению, запретив в дальнейшем занимать гостиницы под учреждения и постоянное жилье; запретить практику широкого бронирования номеров учреждениями и упорядочить плату за пользование номерами; ввести премиально-поощрительную систему за лучшую эксплуатацию гостиниц и лучшее обслуживание в них; «поднять гостиницы в хозяйственном и культурном отношении»[619]. Но эти предложения по большей части остались на бумаге.
Вопросами оборудования гостиниц также никто особо не занимался. Мебель закупалась через комиссионные магазины или производилась кустарным способом без создания даже элементарных удобств для проживавших. Аналогично складывалось положение и с гостиничным строительством. Так, в 1933 г. в РСФСР было использовано всего 11,7 млн из 19,5 млн руб. ассигнованных средств, в 1934 г. – 13 млн из выделенных 44 млн и в 1936 г. – 27,7 млн из 33 млн руб. Понятно, что строительство гостиниц велось очень медленно. В РСФСР из 30 строившихся в 1933 г. гостиниц сдано в эксплуатацию было всего пять. В 1934 г. было начато строительство семи новых гостиниц, а сдано было также только пять. Всего шесть гостиниц вступили в эксплуатацию в 1935 г. С учетом того, что в 1934–1935 гг. вводились в эксплуатацию гостиницы, строительство которых началось в 1933 г. и даже ранее, из 30 строившихся в 1933 г. гостиниц в 1936 г. продолжали сооружаться 14.
Не лучше обстояло дело и в других союзных республиках. В УССР из 28 367 кв. м площади гостиниц, строившихся в 1933 г., за 1933–1935 гг. было сдано всего 3800 кв. м, или 13,4 %. В Белоруссии из трех гостиниц, строительство которых началось в 1934 г., не была сдана в эксплуатацию ни одна. Из намеченных к пуску по плану 1937 г. 13 гостиниц Грузии шесть начали строиться еще в 1932 г. Причем новые гостиницы зачастую сдавались с многочисленными недоделками и, как правило, без оборудования. Так, построенная в Новосибирске гостиница долгое время не эксплуатировалась из-за отсутствия оборудования[620].
В рассказе М. Зощенко «Спи скорей» (1935–1937) описана провинциальная гостиница середины десятилетия. Писатель с самого начала отмечает дефицит гостиничных мест: «Из ста случаев мне только два раза удалось в гостинице комнату зацепить. И то в последний раз я получил номер отчасти случайно. Они меня не за того приняли». Сквозь рассказ красной нитью проходит идея убогости гостиниц: номер «с дефектом» (разбитым окном), помойная яма на уровне окна, темная «грязная каморка с колченогим стулом», кроватью с продавленной сеткой, не позволявшей удерживаться в горизонтальном положении, с ящиком и лужей посредине. Оставлял желать лучшего и гостиничный сервис: «короткие отрезы» вместо пододеяльников, простыня с дырками и «громадный военный отряд» клопов. Но зато были одеяла: в Константиновке герою рассказа пришлось вместо одеяла укрываться скатертью. Вспомнил наш герой и плакат «Спи скорей, твоя подушка нужна другому» в Доме крестьянина в Феодосии.
В 1937 г. основная масса капитальных вложений в гостиничное строительство была направлена на окончание так называемого переходного строительства. В частности, в этом году планировалось ввести в эксплуатацию 4216 номеров. Из наиболее крупных гостиниц в 1937 г. должны были быть сданы: в Смоленске (на 150 номеров), Орджоникидзе (176), Уфе (175), Челябинске (292), Керчи (153), Хабаровске (100) и Горьком (на 140 номеров). Кроме того, предполагалось закончить строительство гостиницы в Киеве на 110 номеров, в Минске на 155 номеров и завершить оборудование последних 110 номеров в Харькове. В Москве планировалось завершить первую очередь гостиницы «Москва»[621].
В фонде Наркомата коммунального хозяйства есть подписанная начальником Главного управления жилищного хозяйства наркомата Падежновым справка о состоянии гостиничного хозяйства местных советов РСФСР к 1938 г. Согласно документу, в городах республики насчитывалось 323 действовавших гостиницы с 31 536 койко-местами.
Гостиницы имелись во всех краях, областях и АССР, кроме Якутской АССР. Строившаяся в Якутске гостиница на 30 койко-мест должна была войти в эксплуатацию только в конце 1938 г. Всего количество гостиниц и койко-мест в городах распределялось следующим образом: Москва – 12 (2610), Ленинград – семь (1638), Ростов-на-Дону – пять (1403), Куйбышев – четыре (789), Симферополь – две (307), Севастополь – две (97), Орджоникидзе – две (138). Но для курортных городов этого было мало. Так же как недостаточно гостиниц и мест было в городах промышленного значения, куда приезжало много командированных: в Иванове – одна (470), Саратове – две (211), Сталинграде – одна (292), Хабаровске – две (209 койко-мест).
Гостиничные тресты имелись в девяти городах: Москве, Ленинграде, Ростове-на-Дону, Горьком, Куйбышеве, Саратове, Казани, Симферополе и Уфе. Там, где не было гостиничных трестов, директора гостиниц подчинялись непосредственно городским жилуправлениям. В большинстве городов часть гостиниц была заселена постоянными жильцами. Например, в Ярославле в трех гостиницах (286 мест) 60 % были заняты постоянными жильцами. В Хабаровске, где были две гостиницы на 209 мест, большая их часть также была занята постоянными жильцами. В силу этого данные гостиницы находились в антисанитарном состоянии: в номерах готовились обеды на примусах и керосинках, стиралось белье, сами номера были заставлены громоздкими вещами и т. п. Но директора гостиниц не имели поддержки от вышестоящих организаций в вопросе выселения постоянных жильцов[622].
Во многих городах имелись «занятые не по назначению» бывшие гостиницы. Так, в Крымской АССР разными организациями были заняты здания 23 гостиниц, в Орджоникидзе – восьми зданий, в Курске – пяти. После длительных усилий удалось освободить от жильцов и учреждений только гостиницы «Лондон» в Орджоникидзе и «Крым» в Ялте. А в Армавире (Краснодарский край) президиум горсовета вернул под гостиницу здание бывшей гостиницы «Сан-Ремо», занятое ранее Нефтепроводстроем. Наоборот, были случаи, когда гостиницы закрывались. Так, в сентябре 1938 г. была закрыта облисполкомом гостиница в Калинине на 45 номеров, переданная под квартиры командного состава РККА. В городе осталось всего две гостиницы на 115 номеров. В Куйбышеве в сентябре 1938 г. горсовет в дополнение к 13 занятым номерам гостиницы обязал отвести еще 19 номеров под постоянное проживание артистов[623].
Количество строившихся в 1938 г. гостиниц достигло 43 (2708 мест). В том числе в этом году было начато строительство пяти гостиниц, возведение 36 продолжилось, а две гостиницы требовали существенных доделок. К вводу в эксплуатацию в 1938 г. были намечены 36 гостиниц, а переходили на 1939 г. пять, но эти планы постоянно нарушались. Например, по плану трех кварталов 1938 г. должны были сдать в эксплуатацию 13 гостиниц (999 номеров), а сдали всего пять (в Саранске, Сыктывкаре, Великих Луках, Энгельсе и Биробиджане) на 206 номеров. Не были сданы гостиницы в Красноярске, Курске, Горьком, Пскове, Нижнем Тагиле, Рухлове и Петрозаводске. В IV квартале предполагалось сдать 19 гостиниц (1266 номеров), но по факту 17 перешли на 1939 г. Впрочем, даже в сданных гостиницах положение с бельем доходило до того, что выходили «из эксплуатации отдельные этажи, номера»[624].
К апрелю 1940 г. число гостиниц в городах РСФСР достигло 340 с числом койко-мест в них 38 509[625]. Кроме того, за годы второй и третьей пятилеток повысились требования к благоустройству и интерьеру гостиниц. В повестку дня третьей пятилетки была поставлена задача не просто предоставления проживавшим койки или номера, а реализация этого на соответствующих гигиеническом и культурном уровнях. Градостроительным и сервисным эталоном 1930-х годов стала уже упомянутая гостиница «Москва», для строительства которой был отведен целый квартал в центре города – между Охотным рядом, площадями Свердлова и Революции и Тверской улицей. Основой этой гостиницы, рассчитанной на 1,5 тыс. номеров, стал длинный корпус «Гранд-отеля», а остальные строения подлежали сносу. Строительство гостиницы велось одновременно с масштабной реконструкцией центра Москвы: в 1930 г. был снесен Охотный ряд с его торговыми рядами, мелкими гостиницами, трактирами и церквями. Самая большая гостиница столицы, построенная в 1933–1935 гг. по проекту архитекторов Л. Савельева, О. Стапрана и А. Щусева, открыла новую страницу в истории советского гостиничного хозяйства, став одной из витрин страны «победившего социализма». Чего только стоили 18 комплектов мебели из различных материалов, потолочное освещение, торшеры, настенные лампы и живописные плафоны[626]. Другое дело, что размах строительных планов во многом определялся возраставшими потоками иностранных туристов. В связи с этим выход из гостиничного кризиса виделся в строительстве гостиниц-гигантов, чей парадный облик предвосхищал знаменитые «сталинские высотки» и был призван, прежде всего, презентовать вовне преимущества советского планового хозяйства и общественного строя в целом.
Значительные объемы промышленного и жилищного строительства во второй половине 1930-х годов предъявляли повышенные требования к качеству строительных работ и диктовали необходимость подготовки типовых проектов. Соответствующее совместное постановление Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) от 11 февраля 1936 г. обязывало провести типизацию сооружений во всех областях строительства, включая гостиничное[627]. В соответствии с принятыми решениями Академией коммунального хозяйства и Архитектурно-планировочной мастерской Наркомхоза РСФСР в 1940 г. были разработаны типовые проекты гостиниц на 40 и 70 мест. По этим проектам площадь номера на одно место составляла 9 кв. м вместо принятых в 1938–1939 гг. 12 кв. м. Также сократились размеры других номеров: к примеру, 14 вместо 16–18 кв. м для двухместных. Номера «люкс» не предусматривались вообще, а трех– и четырехместные номера должны были составлять не более 5 %. Сузились с 2,2 до 1,6 м и гостиничные коридоры. В типовых проектах гостиниц, утвержденных НККХ РСФСР 7 сентября 1940 г., объем здания на одно место был снижен с 107–109 до 71 куб. м. Здание гостиницы на 40 мест (23 номера – 6 одноместных и 17 двухместных) проектировалось в два этажа с двухсторонним расположением комнат с центральным отоплением, водопроводом и канализацией. Все номера были оборудованы умывальниками и встроенными шкафами, а на первом этаже располагался буфет на 30 человек. Гостиница на 70 мест (38 номеров – 8 одноместных, 29 двухместных и один четырехместный) была запроектирована в три этажа с центральным отоплением, водопроводом, канализацией, столовой на 32 человека и парикмахерской[628].
Но с началом Второй мировой войны строительство новых гостиниц затормозилось. Неудовлетворительное выполнение плана 1939 г. во многом объяснялось плохой работой подрядных строительных организаций (в этом году капитальное строительство на три четверти велось подрядным способом) и слабым применением в коммунальном строительстве методов скоростного строительства[629]. Документы свидетельствуют, что только в РСФСР в 1940 г. горсоветы должны были ввести в действие 17 гостиниц вместимостью 1495 номеров. По другим сведениям, в 1940 г. из 22 строившихся гостиниц 16 (с 1353 номерами) должны были сдать к концу года. Но была сдана всего одна гостиница в Челябинске на 126 номеров. И это несмотря на то что гостиницы в Воронеже и Уфе[630], Смоленске и Спасске (Приморский край) строились по специальным решениям ЦК ВКП(б). Строительство гостиницы в Сочи на 99 номеров, которую должны были сдать к 1 января 1941 г., длилось с 1932 г.[631]
К 1941 г. гостиницы были построены в 669 городах СССР из 1241. В РСФСР на 1 января 1941 г. было 346 гостиниц на 31 329 мест, а в СССР – 793 (64 тыс. мест). Но в целом к 1941 г. на 1 тыс. жителей городов было только 0,92 места в гостиницах[632]. Мало изменилось и состояние значительной части гостиниц (прежде всего провинциальных).
Гостиничное хозяйство развивалось проблематично как с точки зрения обслуживания, так и с финансовой стороны. Несмотря на проделанную в 1920—1930-е годы работу по восстановлению и развитию гостиничного хозяйства, гостиничный фонд страны оставался на очень низком уровне. Существенно ограничили управленческий потенциал гостиничного хозяйства репрессии второй половины 1930-х годов, постоянные переброски директоров гостиниц с места на место, незначительное количество гостиничных трестов и слабая финансовая база, особенно в части амортизационных отчислений на цели капитального ремонта зданий и обновления оборудования.
В организационно-правовом отношении советское гостиничное хозяйство 1920—1930-х годов также находилось в неупорядоченном состоянии. До 1943 г. коммунальные гостиницы не имели отдельных органов управления и находились в составе городского жилищного хозяйства[633]. До 1934 г. отсутствовали единые тарифы на услуги гостиниц[634], да и после этого нередко наблюдался тарифный разнобой. До лета 1939 г. не существовало типовой номенклатуры оборудования гостиниц местных советов[635], а до осени этого года не было даже типового устава как у гостиничного треста местного совета, так и у гостиниц, непосредственно подчиненных местному совету[636]. До 1945 г. не существовало типовых штатных нормативов для гостиниц и домов приезжих[637], а до 1946 г. отсутствовали Правила внутреннего распорядка в гостиницах, находившихся в ведении местных советов[638]. Наконец, до 1948 г. не было типовых должностных инструкций для среднего и младшего обслуживающего персонала коммунальных гостиниц[639]. Отчасти это можно объяснить отношением государства к гостиничному комплексу как одному из сегментов сферы услуг, которой отводилась подсобная роль.
Не спасли положение ни акционирование гостиниц, ни их трестирование и перевод на хозяйственный расчет. Мало изменилось состояние большей части гостиничного хозяйства и после ликвидации частного гостиничного сектора. Расширение государственной сферы гостиничного хозяйства не было напрямую связано с качественным улучшением его работы. Коммунальные гостиницы сохраняли ряд существенных недостатков: изношенный гостиничный инвентарь; в лучшем случае слабую доходность (а в худшем – убыточность); плохой сервис и несоответствие численности гостиниц, номеров и мест масштабам урбанизационного скачка. Острейший «гостиничный кризис» во многом объяснялся сокращением гостиничного строительства во второй половине 1930-х годов и политикой горсоветов по закрытию гостиниц. По сравнению с началом 1930-х годов гостиничный фонд страны был сокращен почти наполовину. Невелик был и кадровый потенциал гостиничного хозяйства. К войне гостиничный сектор представлял собой весьма пеструю картину с точки зрения как состояния зданий и оборудования, так и обслуживания.
Глава 8
Жилищное строительство и эксплуатация жилого фонда
Правовое состояние жилищного фонда страны регулировалось постановлениями ВЦИК от 20 августа 1918 г. «Об отмене права частной собственности на недвижимость в городах» и от 14 мая 1923 г. «О муниципальных строениях»; в последнем муниципальными были объявлены не только строения, изъятые у владельцев до 22 мая 1922 г., но и все бесхозные здания. Хотя Положение об инвентаризации имущества местных советов было утверждено ЭКОСО только 21 мая 1927 г. в условиях начинавшегося наступления на нэп. Это во многом объясняет командно-административный характер жилищной политики.
Проблема жилищного строительства оказалась тесно увязанной с вопросами градостроительства, которые в рассматриваемый период также регулировались в основном административными, а не правовыми методами. Вместе с тем в 1920—1930-е годы было предпринято много попыток сформировать правовое поле в области градостроительства. Обширный массив постановлений, распоряжений, инструкций, циркуляров и приказов, принимаемых на различных административных уровнях, в том числе ЦК партии, оказывал прямое и косвенное воздействие на застройку городов и соответственно на развитие ЖКХ.
В силу того что вопросами городского хозяйства до революции ведало министерство внутренних дел, после революции они также были отнесены в сферу деятельности НКВД РСФСР. Вопросами застройки и благоустройства городов, помимо созданного в 1918 г. Главного управления коммунального хозяйства НКВД, занимался образованный в том же году Комитет государственных сооружений (Комгосоор) при ВСНХ, в частности, его Управление городского и сельского строительства. Правда, в годы Гражданской войны деятельность этих учреждений не выходила за рамки мелких восстановительных работ.
Впервые вопрос об узаконении градостроительной политики был поставлен в 1921 г. на I Съезде по оздоровлению населенных мест. В частности, ставились задачи приведения поселений в надлежащее санитарное состояние и их рациональной перепланировки. В соответствии с этой программой в ГУКХ был составлен проект Положения об установлении городских планов, согласно которому планы должны были предусматривать развитие города на 25 лет. Но встала проблема сбора сведений о положении населенных пунктов. Хотя введенный в декабре 1922 г. Земельный кодекс прекратил вмешательство земельных органов в городское хозяйство, специального декрета о наделении городов землей так и не появилось. Было отклонено и предложение вернуться к границам 1917 г., когда у городов была четкая межа. Усилия по собиранию коммунального хозяйства городов в единую систему сводились на нет закреплением частей этого хозяйства за отдельными ведомствами. Положение о земельных распорядках в городах, утвержденное ВЦИК в 1925 г., отводило местным исполкомам роль не обладавших реальными правами наблюдателей. Из Положения о городских и сельских поселениях 1924 г. было сложно определить, что следует относить к городу: установленные критерии рода занятий и численности населения не всегда работали.
После выхода в свет постановления ВЦИК и СНК РСФСР от 4 октября 1926 г. «Об обязательности для городских поселений и поселков иметь планы и проекты планировки» был снова поднят вопрос об организации «мониторинга» городских поселений. Но в очередной раз предложения остались на бумаге. Тем не менее, если до 1927 г. на первом месте стояли проблемы жилищного строительства и санитарного оздоровления городских поселений, то с 1927 г. на первый план выдвинулись вопросы городской планировки. На II Санитарно-техническом съезде в мае 1927 г. проблема планировки городов впервые выступила как самостоятельная. Инструкция НКВД 1928 г. установила общие принципы планировки советского города, рассматривавшегося как единое сооружение в социальном, архитектурном и инженерно-техническом плане. Эти решения напрямую касались перспектив развития жилищно-коммунального хозяйства.
Однако большинство проектов «социалистической реконструкции» городов были отложены в связи с масштабными планами нового строительства первой пятилетки. В свою очередь, беспорядочный характер застройки при нараставших объемах нового строительства вновь актуализировал вопрос о разработке градостроительного законодательства. Основные положения устройства населенных мест, подготовленные ГУКХ НКВД РСФСР, ставили в повестку дня, наряду с проблемой «нового социалистического города», задачу реконструкции старых городских центров. Впрочем, в основу закона, утвержденного ВЦИК и СНК РСФСР 1 августа 1932 г., был положен проект секции социалистического расселения Института экономики Ком-академии, ориентированный на новое строительство.
Годом ранее июньский (1931 г.) Пленум ЦК ВКП(б) принял решение о разработке генерального плана Москвы, рассматривавшегося как образец реконструкции крупного города. Но в очередной раз возникла ведомственная неразбериха. Наряду с созданными Наркоматом коммунального хозяйства РСФСР и Всесоюзным советом по коммунальному хозяйству СТО наделил крупнейшие ведомства (в том числе Наркомат тяжелой промышленности) правом проектировать и утверждать проекты городской и районной планировки. В свою очередь, образованной в 1931 г. Академии коммунального хозяйства предписывалось в шестимесячный срок разработать общую методологию планировки и градостроительные нормативы, что было явно непосильной задачей для одного учреждения. Вопрос о разработке градостроительного законодательства по инерции обсуждался до 1937 г., но в основном в кругах гигиенистов и коммунальщиков[640].
15 мая 1933 г. председатель Всесоюзного совета по коммунальному хозяйству при ЦИК СССР Н.А. Кубяк[641] направил в ЦК партии докладную записку «О созыве Всесоюзной конференции по планировке и соцреконструкции городов СССР». В записке отмечались «весьма большие недостатки в вопросах планировки и соцреконструкции городов». Прежде всего, не были разработаны основные принципы и методология планировки новых и перепланировки существовавших населенных мест. Это, в свою очередь, порождало разнобой в работе планировочных организаций. Образцами «неудачных планировочных решений новых важнейших индустриальных социалистических центров», по мнению автора записки, стали Магнитогорск, Нижний Тагил, Хибиногорск и др.[642]
В 1933–1934 гг. на планировку городов было ассигновано свыше 25 млн руб. Была организована сеть проектно-планировочных трестов и контор в центре и на местах. Помимо республиканского треста «Гипрогор», проектные тресты появились в 18 краях и областях. В Москве, Ленинграде и ряде крупных городов при горсоветах были образованы специальные отделы планировки, а в Москве – ряд проектных мастерских. В итоге в 1934 г. проектно-планировочными работами было охвачено до 240 городов и рабочих поселков. Особенно продвинулись работы по реконструкции столицы. Тем не менее отмечались серьезные недочеты в деле планировки, и прежде всего долгие сроки разработки проектов и их низкое качество. В силу этого утвержденные проекты имели лишь единичные города. Наблюдалось и расходование рядом горсоветов (например в Горьком) средств, выделенных на планировку, не по назначению. В итоге город строился, «не имея проекта планового размещения на территории крупнейших зданий и сооружений». Наоборот, Грозный, имевший утвержденный проект, застраивался не по проекту[643].
Что уж тут говорить о строительстве отдельных домов. На совещании актива коммунальных работников в марте 1937 г. нарком Комаров сообщил, что в Челябинске наркомхозом в 1935 г. был утвержден план строительства жилого дома на 126 квартир объемом 79 390 куб. м и стоимостью 4731,3 тыс. руб. Через год оказалось, что объем здания увеличился на 6386,5 куб. м, а стоимость – на 1631,8 тыс. руб. Выяснилось, что в первоначальной смете строительным отделом Челябинского горсовета были пропущены: котельная и тоннели центрального отопления, освоение участка, расходы по очистке улиц и прочее на сумму 421 тыс. руб., ряд работ из-за неправильного определения объема здания на 550 тыс. руб., расходы на гужевой транспорт из-за неправильного подсчета всех перевозок только автомобилями в размере 430 тыс. руб.[644] В преддверии Большого террора подобные просчеты все чаще записывались на счет вредительства. Обычная для тех лет бесхозяйственность получала политическое звучание.
§ 1. Жилищное строительство и содержание жилого фонда
…Обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их.
М. Булгаков. Мастер и Маргарита
Демографический взрыв второй половины XIX – начала XX вв. и массовый приток деревенских жителей в города привели к тому, что в крупных городах до революции основным типом жилья были казармы, подвалы и полуподвалы, а в большинстве городов – коечные помещения, землянки и полуземлянки. Так, в Петербурге в 1912 г. было около 150 тыс. «угловых жильцов», а 63 тыс. жили в подвалах. В Москве в коечных помещениях проживали 327 тыс., т. е. более 20 % населения города. Почти половина горняков Донбасса проживала в землянках, свыше 25 % – в казармах и бараках. Землянка (или «каюта») строилась, как правило, на свалках, без окон и света. При этом ютившаяся на площади в 6—10 кв. м семья из 5–6 человек отдавала за квартиру до 25–30 % семейного бюджета[645].
Февральская революция резко осложнила ситуацию на рынке жилья, в том числе между владельцами квартир и квартиросъемщиками. Например, в Петрограде на одну кровать приходилось 1,8 человека, так как помимо найма комнат приметой времени стал наем углов и даже коек. В связи с этим выросла квартплата, особенно в Москве и Петрограде. Жилищный кризис проявлялся также в росте ночлежек и создании целых криминальных слобод на окраинах, в которых жили бежавшие из тюрем и дезертиры. Всеобщее образование домовых комитетов началось только в сентябре. Хотя спектр их задач был широк, на деле они ограничивались борьбой с «хвостами» у булочных: представители квартир должны были получать хлеб на весь дом[646]. Не изменилась ситуация и после прихода к власти большевиков. 29 ноября 1917 г. анонимный автор (женщина) обратилась в Петроградский совет с жалобой на домовладельцев, созывавших «никому не нужный домовый Комитет» для своей охраны от погромщиков и заставлявших дежурить по ночам и мужчин и женщин. Автор письма слезно просила отменить «несчастную гильотину – охранку» и право домовых комитетов лишать продуктовых и хлебных карточек женщин, отказывавшихся от дежурства[647].
Поддержание жилищного хозяйства на местах в годы Гражданской войны осуществлялось непросто. Во многих городах новые дома не строили, существовавшие дома разрушались и не ремонтировались, а пострадавшие от пожаров не восстанавливались. Не продвигалось дело и с национализацией жилого фонда. Даже в Москве в начале 1919 г. из 28 тыс. домов было национализировано всего 4,5 тыс. Как определил Пленум ЦК партии 4 мая 1919 г., национализация остальных домов оказалась «совершенно не по силам». Поэтому ЦК партии поручил партийным организациям «прекратить всякую агитацию в широких массах за национализацию»[648]. Зачастую беспорядочно проходила муниципализация жилого фонда, начало которой положил декрет ВЦИК от 20 августа 1918 г. «Об отмене частной собственности на недвижимость в городах». На практике местные чиновники руководствовались не столько директивами центра, сколько личными интересами: изымали лучшие дома для себя и своих родственников или брали взятки[649]. Идея муниципализации жилья быстро показала свою несостоятельность. Жилье практически стало ничейным, что негативно сказалось на состоянии жилищного фонда.
В Брянске в 1918 г. имелся жилищный отдел, состоявший из девяти сотрудников, которые производили обследования квартир «по мере надобности». Сдача и наем квартир и комнат регулировались городским Положением об учете и распределении жилых помещений, а цены на квартиры нормировались по «поясам города и оборудованию». Если в 1916 г. средняя цена найма трехкомнатной квартиры составляла 40 руб., а двухкомнатной – 30 руб., то в декабре 1918 г. в сопоставимых ценах стоимость найма выросла до 120 и 80 руб. соответственно. Уплотнение квартир проводилось «по мере надобности осмотром на местах» по норме 20 кв. аршин[650] на одного взрослого и одного ребенка до 2 лет и 10 кв. аршин на одного ребенка от 2 до 12 лет. Муниципализация домов в городе началась только в декабре 1918 г. Но большинство из 148 муниципализированных домов (1069 квартир и 2 тыс. комнат) были отданы под учреждения и только часть – под квартиры. Из них восемь домов были предоставлены бесплатно войсковым учреждениям, а остальные квартиры сдавались всем желающим, правда, предпочтение отдавалось рабочим[651].
В постановлении Владимирского городского совнархоза от 3 декабря 1918 г. до сведения горожан доводилась новая квартирная плата без учета отопления и освещения. Для квартир первой категории (отличных) плата устанавливалось в размере 50 коп. в месяц за каждый квадратный аршин, для квартир второй категории (хороших) – 40 коп., третьей категории (средних) – 30 коп. и четвертой (плохих) – 20 коп. К первой категории относились квартиры с паркетными полами, большими (около 5 кв. аршин) окнами, высокими (4 аршина и выше) потолками, парадным и служебным входом, водопроводом, теплой уборной и ванной. Для квартир второй категории были характерны хорошие крашеные полы, средней величины (около 4 кв. аршин) окна, потолки высотой не более 4 аршин, два входа и теплая уборная. Квартиры третьей категории характеризовались как «обыкновенного характера, не вызывающие особенных неудобств, т. е. не имеющие признаков сырости, не холодные, с достаточным количеством света».
И наконец, к четвертой категории принадлежали квартиры в подвалах или на других этажах, но с признаками сырости, с холодными уборными, низкими потолками и недостатком света[652]. Впрочем, подобное жилье можно было обнаружить повсеместно. Москвич К. Антонов в письме в СНК РСФСР в январе 1920 г. так описывал свое жилище: «температура 4–5 градусов и сыро. Одно утешение, что у других ниже нуля, да еще ребятишки есть, а я живу только со старухой женой, которая ко всему притерпелась и безропотно несет крест этой каторжной жизни»[653].
Хотя декрет «Об уничтожении частной собственности на недвижимость в городах» (август 1918 г.) давал право местным советам конфисковывать здания в поселках городского типа с населением свыше 10 тыс. жителей, частная собственность на дома сохранилась. Более того, после окончания Гражданской войны в целях восстановления жилищного фонда было разрешено (с рядом ограничений) частное жилищное строительство, возобновлены сделки с недвижимостью, проведена частичная демуниципализация мелких, экономически неэффективных домов, а также изменены формы управления домами.
Формально с 1919 по 1922 г. плата за жилье в стране была отменена: ее взимание возобновилось по постановлению СНК РСФСР только с 1 мая 1922 г.[654] Но это правило нередко применялось на местах только к рабочим и служащим государственных предприятий и учреждений. Например, 30 марта 1920 г. коллегия Муромского городского коммунотдела, заслушав «словесный доклад» заведующего жилищно-земельным подотделом, постановила с 1 апреля повысить квартплату жильцам, проживавшим в муниципальных домах, на 100 %[655]. Так как плата за воду, освещение и квартиры составляла «ничтожный процент дохода» Витебского отдела коммунального хозяйства, а расходы на содержание работников превышали доходы, руководство отделом в начале 1920 г. поставило вопрос о повышении квартплаты «с тем, чтобы благоустроенные квартиры были предоставлены рабочему населению». Попытка разрешить жилищный вопрос переселением буржуазии из центра на окраины с помощью созданной Особой рабочей инспекции проблемы не решила. Губернский здравотдел препятствовал переселению в условиях распространения в городе заразных болезней, а многие учреждения выступили в защиту своих специалистов. Конфискованные 153 дома, оказавшиеся в «жалком состоянии», в большинстве случаев были заняты воинскими частями и не ремонтировались. Ненужную инспекцию вскоре пришлось распустить[656].
В начале нэпа оценить «размеры разрушений в области коммунального хозяйства» можно было только приблизительно. В частности, восстановлению подлежало до 2,91 млн куб. саженей прежнего жилищного фонда только муниципализированных зданий. Сюда надо было добавить еще не менее 600 тыс. куб. саженей, разрушенных военным постоем в строениях этой же категории. Разрушение бывших казенных зданий составляло около 2 млн куб. саженей[657]. В этих условиях Главное коммунальное управление накануне введения новой экономической политики ограничивалось циркулярными письмами губернским коммунотделам о проведении совместно со здравотделами «жилищных недель»[658].
Зато переход к нэпу привел к восстановлению доходных домов: 7 мая 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение «О возвращении мелким собственникам небольших домов»[659]. Но это решение, в свою очередь, породило новые трудности. Например, 18 февраля 1922 г. Гомельский губернский коммунотдел, рассмотрев заявление квартиросъемщика Цвилиховского об «издевательных отношениях» домовладельца Певзнера и «вымогательстве квартирной платы» продуктами или 500 тыс. руб. в месяц за «занимаемую одну маленькую комнату», что сильно превышало установленную губернским коммунотделом квартплату, постановил арестовать домовладельца на трое суток[660]. Такие конфликты были обычным явлением.
С осени 1921 г. повсеместно стали создаваться жилищные товарищества (коллективы собственников дома), на которые государство переложило работы по ремонту и восстановлению жилого фонда. В 1924 г. жилтоварищества были заменены ЖАКТами (жилищноарендными кооперациями), получившими право распоряжаться финансами конкретного дома и заниматься распределением жилой площади в нем. Помимо ЖАКТов в этом же году начали создаваться и другие виды кооперативов: рабочие жилищно-строительные кооперативные товарищества (РЖСКТ), объединявшие рабочих и служащих государственных предприятий, и общегражданские (ЖСКТ), включавшие кустарей, ремесленников, мелкую буржуазию и лиц свободных профессий. Понятно, что отношение государства к кооперативным товариществам зависело от их социального состава. Так, для РЖСКТ был предусмотрен ряд льгот в отношении отвода земельных участков, леса для построек, перевозки стройматериалов и т. п. Кроме того, в 1925 г. был создан государственный Центральный банк коммунального хозяйства и жилищного строительства с отделениями на местах, оказывавший финансовую помощь и выдававший кредиты РЖСКТ[661].
Ускорился и процесс муниципализации жилищного фонда. Так, в 1922 г. ГУКХ НКВД для 85 городов утвердило муниципализацию 12 310 домов (94 % намеченных коммунотделами к муниципализации). Правда, 331 дом (2,7 %) не утвердили, а по 475 домам (3,9 %) были запрошены дополнительные сведения[662]. Одновременно новая экономическая политика поставила в повестку дня срочные меры к «проведению классового принципа в оплате коммунальных услуг при условии сочетания этого принципа с самоокупаемостью коммунальных услуг в целом». По решению сентябрьского (1923 г.) Пленума ЦК партии Политбюро создало по этому вопросу специальную комиссию под руководством вновь назначенного наркома внутренних дел РСФСР А.Г. Белобородова[663], уже 3 ноября замененного И.И. Хлоп-лянкиным[664]. 13 ноября состоялось первое совещание по вопросу о проведении классового принципа в деле оплаты коммунальных услуг, на котором присутствовали представители НКВД, Моссовета, Главэлектро ВСНХ, НКФ и ВЦСПС. Было принято решение о нецелесообразности издания законодательного акта о классовом коммунальном тарифе «ввиду невозможности установления единообразной стоимости коммунальных услуг по республике». Ограничились указанием губкомам партии, губисполкомам и губпрофсоветам о введении классового тарифа по оплате коммунальных услуг путем предоставления скидок для малообеспеченных рабочих и служащих на пользование электроэнергией и водой в размере 50 % с переложением стоимости по льготному тарифу «на остальные группы населения и предприятия»[665]. По докладу комиссии 12 февраля 1925 г. Политбюро наконец приняло соответствующее постановление, в котором говорилось, что в «вопросах квартирной платы центральная власть должна ограничиться только общими директивами», предоставив регулирование вопросов квартирной платы губисполкомам. В свою очередь, высшая партийная инстанция поручила НКВД «оформить данные решения в советском порядке»[666].
Из докладной записки секретаря СНК РСФСР М.Ф. Болдырева «По вопросу финансирования мероприятий по восстановлению коммунального хозяйства РСФСР», направленной 25 июля 1924 г. председателю правительства А.И. Рыкову, узнаём, что в 2154 городах и поселках городского типа СССР с населением в 21,5 млн человек имелось около 27,5 млн кв. саженей жилой площади (или по 1,6 кв. аршина на человека). К этому времени значительная часть жилой площади (до 50 %) в крупных городах была муниципализирована. В муниципализированных домах находилось около четверти жилой площади всех городов РСФСP. Но до установленной «голодной нормы» в 16 кв. аршин на человека не доставало 1 млн кв. саженей, или 28,5 %. Увеличилась, по сравнению с довоенными годами, и населенность квартир. Так, в Москве в 1918 г. на одну комнату приходилось 1,98 жителя, а в 1923 г. – уже 2,19. В Саратове в 1918 г. на одного жителя было 18,3 кв. аршин, а в 1923 г. – только 12,3. В Воронеже эти показатели составили 19,4 и 13,2 кв. аршин соответственно. Причинами такой населенности стали: значительный рост населения крупных и фабрично-заводских городов (в Москве с 1920 г. население выросло на 50 %, в Иваново-Вознесенске – на 34, в Царицыне – на 21, в Твери – на 27 % и т. д.), пожары, разрушения и естественный износ жилья[667].
26 августа 1926 г. Политбюро рассмотрело вопрос «Об упорядочении дела эксплуатации и управления муниципализированными домами». В принятой резолюции «Об упорядочении дела эксплуатации и управления муниципализированными домами и усиления ответственности» указывалось, что в целях «сохранения муниципального жилищного фонда от дальнейшего разрушения», помимо доведения квартплаты до уровня, обеспечивавшего эксплуатацию, ремонт и амортизацию домов, необходимо устранить неправильное расходование домового дохода местными исполкомами и учреждениями и правильно организовать управление домами. В частности, выделялись три формы эксплуатации жилищного фонда: сдача домов в аренду, организация домовых трестов и непосредственное управление домами построившими их предприятиями и учреждениями. Резолюция также предусматривала: развитие жилищно-арендной кооперации и жилищных товариществ и усиление контроля со стороны исполкомов над эксплуатацией жилья. Последнее предполагало «фактическое проведение в жизнь» уголовной, гражданской и административной ответственности, «повышение уголовной репрессии» за неправильное ведение домового хозяйства и «хищническое отношение к жилищу». В целях предупреждения использования домоуправлениями доходов от домового хозяйства не по прямому назначению намечалось нормировать эти расходы, а также «значительно снизить» расходы на содержание выборного состава и обслуживающего персонала[668].
При этом многоквартирные дома, переданные после национализации в распоряжение работодателя (завода, учебного заведения и проч.) и нередко заселенные посторонними лицами, тяжким бременем ложились на плечи трестов, всячески стремившихся избавиться от обузы[669]. Одновременно власти усилили «классовую линию» в заселении пустовавших квартир. Так, 29 октября 1926 г. Малый Совнарком РСФСР секретным распоряжением воспретил «всем государственным учреждениям и предприятиям, в распоряжении которых состоят национализированные или муниципализированные жилые дома, находящиеся в черте города Москвы, предоставлять в них жилые площади нетрудовым элементам»[670]. Напротив, власти Казани в середине 1920-х годов приняли решение в двухнедельный срок заколотить окна и двери пустовавших домов, превращенных обывателями в места свалок и нечистот[671].
В целом жилищное хозяйство городов второй половины 1920-х годов представляло «много интересного и поучительного». По переписи 1926 г. в 506 городах РСФСР жилая площадь составляла 87 млн кв. м, а без Москвы и Ленинграда – 61 млн. Средняя норма по всем городам СССР составляла 5,9 кв. м. В то же время из 225 городов с населением свыше 20 тыс. человек пять городов имели на одного жителя от 3,7 до 4 кв. м, 64 города – 4–5 кв. м и 89 городов – 5–6 кв. м. Таким образом, 158 городов (или 70 %) имели норму ниже средней. Особенно сильно отклонялись от средней нормы такие рабочие центры, как Новосибирск (4,1 кв. м), Иваново-Вознесенск (4,3), Сталин (4,4), Тула (4,5), Сталинград (4,7), Свердловск (4,8), Омск (4,8), Оренбург (4,9) и Нижний Новгород (5,1 кв. м). Но эти нормы были средними для всего городского населения. Если учесть, что рабочие в указанных городах составляли от 15 % (в Нижнем Новгороде) до 46 % (в Сталине) населения, то для них норма была еще ниже. Положение мелких городов было более благоприятным, чем крупных: в городах численностью населения до 5 тыс. жителей приходилось 8,2 кв. м на человека, свыше 100 тыс. – 5,1 кв. м. В целом по переписи до минимальной жилищной нормы в 8 кв. м не хватало 35,847 млн кв. м. Если же взять только муниципализированную жилую площадь, то нехватка по переписи 1927 г. составляла 21 млн кв. м.
Жилищное строительство обеспечивало проживавших в городах «крайне недостаточно». Если за 1927 г. жилая площадь выросла на 2,9 %, то городское населения – на 3 %. Во второй половине 1920-х годов наблюдалось постепенное снижение доли комхозовского хозяйства: если в 1923 г. в ведении коммунальных органов находилось 45 % всей жилой площади, то в 1928 г. – всего 30 %. В 1926–1927 гг. в РСФСР частные лица построили 91,3 % всех строений с площадью 64,3 % от вновь созданной. Для кооперация данные показатели составляли 4,6 и 13,7 %, для коммунальных отделов – 2,4 и 12,4 %, для госучреждений и заводоуправлений – 1,7 и 9,6 % соответственно. Выборочное обследование показало, что наименьшая доходность наблюдалась в комхозовских владениях, а наибольшая – в арендуемых частными лицами, т. е. комхозы продолжали «проедать основной капитал домовладения». Неудивительно, что в первые 2 года пятилетки жилищный вопрос оставался «самым острым и больным» и не имел «достаточно удовлетворительного решения»[672].
Нельзя, впрочем, говорить, что во второй половине 1920-х годов власти вообще игнорировали вопросы жилищного строительства. Если в контрольных цифрах Госплана на 1925–1926 гг. многие отрасли коммунального хозяйства остались «совершенно неотраженными», то вопросам жилстроительства было уделено «некоторое внимание». В контрольных цифрах на 1926–1927 гг. «жилищному строительству уделяется еще больше места и внимания». Впрочем, в них было указано, что во всех исчислениях «допущен ряд условностей», но какие именно – не разъяснялось[673]. Тем не менее из данных табл. 8.1 можно составить представление о месте жилищного сектора в коммунальном хозяйстве РСФСР[674].
Переводя эти данные в процентные показатели, можем увидеть, что государственный жилой фонд в городах за 1923/1924 хоз. год оказался изношенным на 1,4 %, а вложения за год составили всего 1,2 % по отношению к основному капиталу жилищного хозяйства. Соответственно убыль жилого фонда составила 0,28 %. В 1924/1925 хоз. году при износе в 1,5 % вложения составили уже 3,1 %, что дало прирост жилья на 1,6 %. В 1925/1926 хоз. году положительный тренд сохранился: 1,5, 5,38 и 3,88 % соответственно. Зато в 1926/1927 хоз. году показатели несколько ухудшились: при износе в 1,49 % вложения снизились до 5,8 %, что сказалось на приросте жилого фонда – 3,79 %. При этом положение в государственном жилищном хозяйстве было лучше, нежели в остальных коммунальных отраслях, где в 1923/1924 хоз. году убыль составила 3 %, а в 1924/1925-м – 0,7 %. Только с 1925/1926 хоз. года в коммунальном хозяйстве начался прирост капитала (1,4 %), а в 1926/1927 хоз. году коммунальное хозяйство обогнало жилищный сектор (4,7 %).
Что касается городского частного сектора, то здесь динамика была следующей: в 1923/1924 хоз. году при износе в 1,95 % и вложениях в 1,1 % убыль жилого фонда составила 0,85 %, а в следующем (1924/1925-м) снизилась до 0,14 % за счет сокращения разницы между износом (1,95 %) и вложениями (1,81 %). Позитивные сдвиги в частном секторе наметились в 1925/1926 хоз. году, когда прирост в 0,64 % был достигнут за счет превышения вложений (2,59 %) над износом (1,95 %). В 1926/1927 хоз. году показатели еще больше выросли: 2,37 % прироста при 1,34 % износа и 3,71 % инвестиций. Но наибольшие темпы прироста демонстрировал кооперативный сектор (190,3 % в 1924/1925 хоз. году, 89 % в 1925/1926 хоз. году и 70,75 % в 1926/1927 хоз. году). Но здесь следует учитывать, что жилищное кооперативное строительство начиналось практически с нуля, а затем при росте вложений в абсолютном выражении разница между износом и инвестициями постепенно снижалась.
Таблица 8.1
Движение основных фондов за 1923/1924—1926/1927 хозяйственные годы
Развитие жилищного строительства и расширение сети жилищной кооперации тормозились рядом причин, и прежде всего «ненормальными условиями эксплуатации жилищного фонда», когда четыре пятых всего городского населения платило за жилую площадь не более половины стоимости эксплуатации и амортизации. Повышение в 1926/1927 хоз. году квартплаты дало общее повышение платежей только на 24 %, т. е. в 2 раза меньше необходимой суммы. Сюда же можно добавить неаккуратность внесения квартплаты, дефицит в сотни миллионов рублей и недостаточность средств на ремонт жилья[675].
С одной стороны, за 1925–1928 гг. государством было ассигновано на жилищное строительство около 1 млрд руб., результатом чего стал значительный прирост жилого фонда, несколько ослабивший в ряде мест жилищный голод. С другой стороны, в целом по стране положение продолжало оставаться весьма тяжелым, особенно для рабочих[676]. 27 июля 1928 г. председатель Цекомбанка Лугановский направил в ЦК ВКП(б), членам Политбюро и лично И.В. Сталину записку «Об ухудшении жилищных условий рабочего населения Союза и о необходимости усиления финансирования жилищного строительства». По его данным, вложения в жилищное строительство (восстановление и новое строительство) из местных и централизованных источников за период 1924/1925—1927/1928 хоз. лет составили 942,3 млн руб. Но динамика инвестиций по годам была затухающей (табл. 8.2)[677].
Таблица 8.2
Вложения в жилищное строительство СССР
Данные Госплана СССР и ЦСУ, учитывавшие прирост городского населения и износ жилого фонда, показывали, что средняя душевая жилищная норма, составлявшая в 1924/1925 хоз. году 6,2 кв. м, снизилась к 1927/1928 хоз. году до 5,53 кв. м, или на 9,5 %. Отсюда неутешительный вывод советского банкира: «Не улучшение, а ухудшение жилищных условий мы имеем за истекшие 4 года»[678].
Понятно, что власти искали разные способы решения жилищной проблемы. В частности, 17 апреля 1928 г. СНК СССР принял Постановление «О мерах поощрения строительства жилищ за счет частного капитала», предоставлявшее льготы гражданам и частным юридическим лицам СССР, осуществлявшим строительство «за счет частного капитала крупных жилых домов, минимальные размеры которых определяются в порядке законодательства союзных республик». В числе льгот было облегчение создания акционерных общества без участия государственных и кооперативных капиталов, разрешение создания частных строительных контор и проч.[679] Хотя самой массовой формой управления в эти годы были жилищные товарищества, но в 1928 г. около 85 % городских домостроений находилось в частной собственности[680]. Другое дело, что сталинский «большой скачок» похоронил планы развития частного жилого сектора.
В 1928 г., при падении средней нормы по СССР до 5,53 кв. м, «жилищные условия еще в большей мере ухудшились для рабочих центров». Свердловск дал снижение до 4 кв. м, а Иваново-Вознесенск, Тула и Бежица опустились ниже 4 кв м. Особенно низкой жилищная норма была в горнодобывающих районах: на шахтах Кизилтреста – 2,7 кв. м, на рудниках Донбасса – 3,3–3,8. Общее ухудшение жилищных условий во многом объяснялось «диспропорцией между новым строительством и ростом населения и износом наличной жилой площади». Особенно резко сказывалось это ухудшение в рабочих центрах, где вновь прибывавшие трудовые кадры попадали в еще более тяжелые условия, чем старый контингент: были вынуждены проживать в землянках, железнодорожных вагонах и т. п.[681] Хотя в целом по стране в подвалах и полуподвальных помещениях, по данным жилищной анкеты 1928–1929 гг., проживали всего 2,3 % рабочих (и не было ни одной семьи, которая жила там с 1919 г.)[682], «средняя температура по больнице» не могла скрыть того обстоятельства, что в ряде регионов положение с жильем было просто катастрофическим.
При этом даже в столице в конце 1920-х годов состояние домов оставляло желать лучшего. Плохая прокатка железа была причиной протекания крыш, что, в свою очередь, вело к появлению сырости в домах. Палубная система полов при сыром материале способствовала образованию большого количества трещин. Внутрикомнатные перегородки делались из тонкого материала (горбылей) и отштукатуривались рогожей, в силу чего были на 100 % звукопроницаемы[683].
По результатам выборочного обследования 1930 г., наименьшая средняя норма жилплощади (4,7 кв. м на человека) была отмечена в Сибири и на Урале[684]. Даже в Астрахани, где размер жилой площади в 1920-е годы превышал общероссийские показатели, качество жилья было хуже, а темпы его увеличения были невелики и не позволяли решить жилищный вопрос. К концу десятилетия состояние фактически всех муниципализированных домовладений было неудовлетворительным. Переход к ускоренной индустриализации еще быстрее ухудшил жилищные условия из-за резкого роста числа городских жителей. И это несмотря на то что в регионе, вопреки общей государственно-партийной линии, активно велось частное строительство[685]. В целом по РСФСР продолжалось снижение затрат на ремонт жилого фонда: с 107,4 млн руб. в 1927 г. до 68,5 млн руб. в 1930 г.[686]
Программа по жилищному строительству на 1931 г. была недовыполнена на 27–28 %, а по коммунальному строительству – на 30 %. Наблюдалось и сильное удорожание строительства в ряде районов страны[687].
Затраты на жилищное строительство в СССР в 1932 г. (включая окончание строительства, начатого в 1931 г.) были определены в сумме 1698 млн руб. На эти средства предполагалось построить 16,3 млн кв. м, которые обеспечат жильем 3,5 млн человек. При этом кирпичное строительство должно было составить 22,1 %, каменное – 22,1, глиняное – 7, деревянное – 26,6 и прочее – 22,2 %[688]. Но за I полугодие 1932 г. освоение капиталовложений в жилищном строительстве достигло всего 22 % годового плана и 55 % полугодового. Из 796 млн руб. было освоено всего 420. В эксплуатацию за это время было сдано только 12 % годовой программы жилья. И это несмотря на то, что специальным постановлением правительства была обусловлена сдача всего переходившего с прошлого года строительства (около 6 млн кв. м – примерно 32 % годовой программы) не позднее 1 июля. В итоге ни по сумме капиталовложений, ни, тем более, по физическому объему программа строительства жилья не была выполнена[689].
Зато в Москве за год с лишним, прошедший после июньского (1931 г.) Пленума ЦК ВКП(б), было построено и сдано в эксплуатацию 124 новых дома и надстройки. Если в 1931 г. были сданы 96 капитальных домов, то за I полугодие 1932 г. – 55 капитальных домов и 14 надстроек[690]. Кроме того, ЦК партии и правительство активно развивали жилищное хозяйства Ленинграда, где и так были одни из самых высоких в стране показателей по жилищным нормам. На 1932 г. объем нового жилищного строительства в «колыбели революции» по линии как коммунального хозяйства, так промышленности и других ведомств был определен в размере 1,2 млн кв. м, что должно было дать в 4 раза больший прирост жилой площади по сравнению с показателями 1931 г. По видам строительства годовой план был таков: кирпичного – 250 тыс. кв. м, шлакобетонного – 250 тыс., надстройки – 100 тыс., переустройства и приспособления – 100 тыс. и деревянного (в пригородной зоне Ленинграда) – 500 тыс. кв. м. Наряду с программой нового жилищного строительства Ленинградскому комитету партии и Ленсовету было предложено развернуть работы по внутреннему и наружному ремонту старого жилищного фонда, а также обеспечить со стороны органов жилищно-арендной кооперации усиление ответственности за правильную эксплуатацию арендуемого фонда[691].
Совсем иная картина с жилищным строительством наблюдалась за пределами столичных мегаполисов. В целом по стране за первую пятилетку жилфонд должен был возрасти с 164,6 млн кв. м в 1928/1929 хоз. году до 213 млн в 1932/1933 хоз. году. Но этот план не был выполнен «из-за недовыполнения снижения себестоимости строительных работ». Впрочем, отставание было вызвано «исключительно недовыполнением плана по линии индивидуального сектора». Обобществленный же сектор даже перевыполнил план. Всего за 1927–1932 гг. в новые дома было вселено около 2 млн только рабочих семей[692]. Пресса озвучивала мнение партийно-государственного руководства страны, что недовыполнение плана 1932 г. было вызвано тем, что горсоветы и строительные организации (и в первую очередь тяжелая промышленность, занимавшая львиную долю во вложениях в жилищное строительство) подошли к нему «не по-большевистски»[693]. Данные табл. 8.3[694] показывают, что вводимая в эксплуатацию жилплощадь не зависела от объема капиталовложений в жилищное строительство, а общий жилой фонд прирастал весьма медленно.
Таблица 8.3
Городское жилищное строительство и жилой фонд СССР в 1929–1934 гг.
17 апреля 1934 г. В.М. Молотов обратился в Политбюро с просьбой утвердить подготовленный специальной партийной комиссией проект постановления СНК СССР «Об улучшении жилищного строительства», в котором подчеркивалось, что «существующая практика жилищного строительства во многих случаях не соответствует росту культурного уровня и потребностей широких масс трудящихся». В числе наиболее существенных недостатков отмечались: низкое качество и небрежное выполнение строительных и отделочных работ (протекавшие крыши, щели в полях и проч.); низкие потолки, узкие лестницы, теснота кухонь и проч.; отсутствие хозяйственных построек (погребов, сараев и т. п.), тротуаров и зеленых насаждений[695]. Союзное правительство постановило с 1 июля 1934 г. строить в городах и рабочих поселках капитальные дома в 4–5 этажей и выше с водопроводом и канализацией. Также устанавливалось, что в домах должны быть двух-, трех– и четырехкомнатные квартиры для семей разного размера. Для холостых и малосемейных предлагалось устраивать квартиры с отдельными комнатами на 1–2 человек. Утверждались и обязательные строительные нормы: толщина кирпичных стен – не менее двух кирпичей, высота жилых помещений – 3–3,2 м против существовавших 2,8, ширина лестничных клеток – не менее 2,8 м вместо 2,4. Наряду с запретом в многоэтажных домах деревянных лестниц при проектировании домов правительство обязывало предусматривать: оборудование в квартирах уборных, ванн или душей, чуланов и проч.; устройство хозяйственных помещений – прачечных, погребов, ледников, мест для дров с отводом для этого подвальных и полуподвальных этажей. Также предполагалось устройство культурно-бытовых помещений для яслей, дневного пребывания детей школьного возраста и проч. Кроме того, в проектах жилых зданий в соответствии с постановлением СНК СССР от 4 декабря 1933 г. предусматривалось строительство торговых помещений. Работы по устройству тротуаров и озеленению постановление обязывало заканчивать одновременно с окончанием строительства здания. Облегченное, малоэтажное, каркасное, щитовое и барачное строительство допускалось только с разрешения СНК союзных республик или, по их указанию, с разрешения краевых и областных исполкомов. 23 апреля 1934 г. опросом членов Политбюро данный проект постановления был утвержден[696]. Впрочем, на практике эти мероприятия, особенно в провинции, выполнялись по мере возможности.
Материалы к отчету правительства РСФСР на XVI Всероссийском съезде советов, датированные 1 октября 1934 г., показывают, что жилой фонд городов и рабочих поселков РСФСР составлял, по данным 1932 г., 135 млн кв. м жилой площади. За время, прошедшее между XV и XVI съездами советов, жилой фонд вырос на 17 млн кв. м. При этом 75 % фонда состояло в обобществленном секторе, а 25 % составляли частновладельческие дома, принадлежавшие в основном рабочим и служащим. В свою очередь, из обобществленного фонда более 70 % находилось в ведении горсоветов, около 20 % принадлежало промышленности и свыше 8 % – жилищно-строительной кооперации. Средняя изношенность жилья по РСФСР составляла 28 %, причем по частновладельческому фонду процент износа повышался до 33 %, снижаясь по муниципализированному фонду до 26 % и по национализированному – до 19 %. Однако в отдельных городах технический износ значительно превышал средний по республике: в Вологде он составил 50 %, в Смоленске – 45, в Орле – 48, в Брянске – 40, в Туле – 35 % и т. д. Этот показатель снижался в Москве, Ленинграде и Иванове до 20 %, в Новороссийске – до 18 %. Основной формой управления муниципальным жилфондом (свыше 80 % фонда) являлась жилищно-арендная кооперация (жакты). Только в столице около 35 % жилищ эксплуатировались домовыми трестами, а в остальных городах удельный вес домовых трестов был не более 10–12 %[697]. Как мы видим, трестирование жилищного хозяйства не прижилось.
14 октября 1935 г. председатель Госбанка СССР Л.Е. Марьясин[698]направил в ЦК партии и СНК СССР записку, через все содержание которой красной нитью проходил вывод: «существующая практика жилищно-кооперативного строительства показывает, что жилищная кооперация совершенно не справляется со своими задачами». Такое положение автор записки объяснял безответственностью и полным отсутствием твердых обязательств перед пайщиками в отношении сроков предоставления жилплощади. Это, по его мнению, дискредитировало «самую идею жилищно-строительной кооперации» и вызывало «множество злоупотреблений при распределении жилплощади»[699].
По данным Центрожилсоюза РСФСР, в 838 районных жилищностроительных кооперативных товариществ (РЖСКТ) на 1 января 1935 г. состояло 335,1 тыс. членов, из которых не было вселено 180,1 тыс. человек, или 53,7 %. Многие невселенные пайщики (76 %) вступили в члены жилищной кооперации до 1933 г. Общих данных по годам не было, но, по неполным сведениям по 10 районным РЖСКТ Москвы, 340 неудовлетворенных пайщиков были членами кооперации с 1925 г., 1060 – с 1926 г., 3729 – с 1927 г., 6144 – с 1928 г. и 8105 – с 1929 г. Таким образом, до 1930 г. в кооперацию вступили 19 378 человек, из них рабочих – 69 %, ИТР – 15 % и служащих – 16 %. На 1 января 1935 г. треть невселенных членов по всей жилкооперации полностью оплатили довъездовский пай (10 % стоимости жилой площади), а по Москве число таких пайщиков достигало 47,5 %. При таких темпах строительства Мосгоржилсоюзу требовалось примерно 30 лет, чтобы предоставить жилплощадь всем пайщикам и 12–13 лет – полностью оплатившим довъездовский пай. Неудивительно, что с 1933 г. начался процесс сокращения численности членов жилищной кооперации и отлив паевых средств. В этом году число выбывших превысило число вновь принятых в 1,6 раза, а в 1934 г. убыло уже в 3,5 раза больше, чем прибыло. При этом больше всего выбыло именно рабочих, особенно в крупнейших пролетарских центрах. Массовое «бегство» пайщиков демонстрировали кооперативные организации Москвы и Ленинграда. Например, в Ленинграде убыль пайщиков превысила их приток в 6 раз, а в Москве – в 7 раз[700].
Марьясин считал, что одной из причин сложившейся негативной ситуации являлась некомпетентность лиц, руководивших жилищностроительной кооперацией. Для него порядок, при котором члены жилищных товариществ становились руководителями строек, являлся «несомненным организационным уродством». В итоге превышение сметной стоимости по всему строительству жилкооперации составляло 13,2 %, а по отдельным объектам доходило до 60 %. Финансовое хозяйство подавляющей части РЖСКТ находилось «в безобразнейшем состоянии»: недобор паев вселенных перекрывался довъездовскими паями невселенных; превышение сметных ассигнований по административным расходам и недобор средств на ремонт нового жилфонда приводили к преждевременному износу или заимствованию на цели ремонта строительных средств и т. п.[701]
Очевидная беспомощность жилищно-строительной кооперации стала причиной роста ведомственного строительства, которое, впрочем, также имело серьезные недостатки. Дело в том, что ведомственные дома, как правило, через 2–3 года после постройки оказывались «лишь юридически связанными – вернее, приписанными – к данному ведомству и предприятию». Они заселялись лицами, потерявшими связь с ведомством, а всякие попытки их выселения были, «за небольшими исключениями, почти безнадежны», т. е. «…получение жилплощади сплошь и рядом превращается в вопрос личной ловкости и удачи». В силу этого автор записки выступал за установление единого принципа получения трудящимися постоянного собственного жилища: «только путем обязательного участия собственными средствами в строительстве этого жилища». В своих расчетах он исходил из того, что платежеспособный спрос на жилую площадь огромен и будет расти с каждым годом вместе с ростом благосостояния трудящихся[702].
Но с такой позицией не было согласно руководство самой жилищной кооперации. 16 октября 1935 г. И.В. Сталину и В.М. Молотову было направлено письмо председателя Совета Центрожилсоюза П.Г. Сазоновой, в котором, по понятным причинам, акцент был сделан на успехи жилищно-строительной кооперации СССP. Руководство страны информировалось, что за 10 лет работы было кооперировано 450 тыс. трудящихся и мобилизовано 250 млн руб. средств населения. Кооперация выстроила 2 млн кв. м облегченных стандартных домов и организовала собственную базу местных стройматериалов. К началу 1935 г. в эксплуатации находилось 7,2 млн кв. м жилого фонда, построенного кооперацией и принятого от хозорганов. В этих домах проживали 225 тыс. пайщиков, или 900 тыс. человек вместе с семьями. Впрочем, автор письма признавала, что за последние годы удельный вес жилищной кооперации в общем жилом строительстве все время снижался (и довольно существенно) – с 25 % в 1929 г. до 3,9 % в 1935 г. Причины этого она видела в огромном развороте жилищного строительства по линии хозяйственных органов, промышленности и исполкомов, а также в значительном снижении лимитов для жилищностроительной кооперации. Если в 1931 г. кооперации было выделено 96,4 млн руб., то в 1935 г. – уже 47 млн, а на 1936 г. было запланировано всего 44 млн. Признавая неудовлетворительный характер работы жилкооперации, Сазонова видела выход в увеличении доли участия в жилищном строительстве собственных средств населения. Многие пайщики, ожидавшие жилья долгие годы, согласны были вносить дополнительные средства, но их привлечению мешало ограничение выделявшихся жилищно-строительной кооперации лимитов[703].
По данным П.Г. Сазоновой, на 1 января 1935 г. количество невселенных пайщиков по СССР составляло 230 тыс. человек, из которых 72 тыс. внесли полный довъездовский пай. Из числа полных пайщиков в РСФСР 51 % погасили свой пай до 1933 г. Из 180 тыс. невселенных пайщиков рабочих было больше всего – 62,5 %. Тогда число ИТР не превышало пятой части (19,5 %), а доля служащих была еще меньше – 18 %. При этом свыше 60 % невселенных пайщиков концентрировались в Москве и Ленинграде. В частности, в Москве имелось 80 тыс. таких пайщиков, в том числе 38 тыс. полнопайных. Выделенный на 1936 г. жилищно-строительной кооперации РСФСР лимит в 44 млн руб. позволял отстроить 123 тыс. кв. м жилья и удовлетворить жильем 5 тыс. человек, или 3 % всех невселенных пайщиков. В результате большинство кооперативов из-за отсутствия лимитов (при наличии средств пайщиков на счетах по РСФСР в сумме около 70 млн руб.) не имели возможности производить строительные работы. Если в 1935 г. из 838 кооперативов строили всего 190, то лимит на 1936 г. позволял делать это только 120 кооперативам. Тем не менее Сазонова в своей очередной записке в ЦК партии 10 ноября 1935 г. дала резко критическое заключение на записку Марьясина[704]. Впрочем, как мы увидим далее, все эти дискуссии не спасли жилищно-строительную кооперацию.
В середине 1930-х годов строительство в системе жилищно-коммунального хозяйства «все еще значительно превышало сметы», особенно строительство, ведшееся хозяйственным способом (в 1935 г. – более 60 % строек), тогда как подрядное строительство чаще всего укладывалось в лимиты сметной стоимости заказчика[705]. Обследование Цекомбанка вскрыло удорожание на 12,8 % в жилищном строительстве, в основном за счет строительства, ведшегося исполкомами и наркоматом тяжелой промышленности. Для сравнения: удорожание в коммунальном строительстве составило всего 2,1 %; максимум удорожания (8,9 %) пришелся на бани и прачечные, минимум (0,2 %) – на водоснабжение. Впрочем, в ряде городов было достигнуто снижение стоимости строительства. Например, в Мурманске на строительстве водопровода и канализации снижения стоимости удалось добиться путем ведения земляных работ зимой, что не требовало откачки воды и крепления траншей.
Ежегодный и стабильный рост стоимости жилищного строительства наблюдался с 1928 г. При этом, если в 1928–1932 гг. на это повышение влияло резкое увеличение стоимости стройматериалов, то с 1933 г., в условиях ее снижения, главным фактором удорожания строительных работ стал рост зарплаты, опережавший рост производительности труда. К примеру, по Ерманской группе заводов землекопам при норме 1 руб. за 1 кв. м платили 2 руб. 40 коп. Кроме того, на рост стоимости строительства в 1934–1935 гг. повлияли затраты на улучшение качества строительства и архитектурное оформление зданий. К значимым причинам удорожания стоимости строительства также относились замедленные темпы (односезонное строительство длилось 2–3 года) и кустарные методы работ («ни в одной отрасли хозяйства нет такой отсталости по механизации»). Это, в свою очередь, вело к перерасходам в зарплате, особенно (в 2–4 раза) по административно-хозяйственным статьям. Удорожало строительство и неупорядоченное сметное дело. Еще одной причиной удорожания строительных работ стал перерасход строительных материалов вследствие «низкого их качества и бесхозяйственности». Например, на социально-бытовом строительстве Златоустинского металлургического завода рабочие разносили ногами цемент, насыпанный в кучу в помещении, даже не обнесенном тесом. Также значительно сказывались на удорожании работ их плохое качество и массовые переделки[706].
Нарком коммунального хозяйства РСФСР Н.П. Комаров в докладной записке во ВЦИК в апреле 1936 г. констатировал «особенно неудовлетворительно ведение хозяйства» в домах, принадлежавших промышленности. Убытки по этому жилфонду достигали крупных размеров. К этому времени примерно 35 % площади всего жилого фонда в городах составлял частновладельческий фонд, принадлежавший, главным образом, рабочим и служащим. Именно это жилье было наиболее изношенным (34 %). При минимальной потребности в кредите на ремонт этого фонда в 60 млн руб. в год Цекомбанк в 1935 г. выделил только 5 млн, а в 1936 г. повысил кредит всего до 10 млн руб. Однако, по мнению наркома, прирост жилой площади не соответствовал росту городского населения «не только в силу недостаточности капиталовложений, но, главным образом, вследствие систематического недовыполнения плановых заданий». Существовавшая система планирования жилищного строительства не обеспечивала горсоветам никакого влияния на объем и характер этих работ, особенно по линии ведомственного строительства. Снабжение строительства местными и центральными фондами было недостаточным, а стоимость ремонтных работ «чрезвычайно высока, вследствие кустарных методов работы». Квартирная плата не покрывала «нормальных потребностей домового хозяйства», что настоятельно диктовало, по мнению наркома, перестройку управления домовым хозяйством на началах хозрасчета[707].
Впрочем, ситуация с жилищным вопросом не улучшилась кардинально и во второй половине 1930-х годов. Некто А.Е. Кирпичников из Восточной Сибири в письме И.В. Сталину и М.И. Калинину в апреле 1937 г. задавался вопросом: «Только можно на картине увидеть, что, дескать, все строится общее: дома, общежития, бани и прочее. Строится ли это в самом деле?»[708]. Бывший красноармеец К. Страхов в письме В.М. Молотову 17 июня 1938 г. писал, что власть больше заботится о строительстве заводов, а «о нормальных жилищных условиях позабыто с 1928 года». Автор письма обращал внимание на «ужасы, о которых немедленно нужно знать Правительству»: сырые помещения, скученность живущих, безвыходное положение беременных женщин, «не имеющих жилья и проживающих годами у застройщиков, по углам, где только возможно». Он задавался вопросом о справедливости заявлений, «что благо народа превыше всего, как строчат газеты». По убеждению бывшего красноармейца, государство должно было обеспечить трудящегося жильем, и «право трудящегося требовать это»[709].
Не лучше обстояло дело и с состоянием жилого фонда. Так, накануне войны основная масса населения Астрахани (около 70 %) продолжала жить в домах старой постройки деревянного, саманного и глинобитного типов, не подвергавшихся ремонту на протяжении 20 лет, а пятая часть жилья была совершенно непригодна для проживания. Канализационное подключение имели всего 5 % домов, а водопроводное – 43 %. Подключение домов к газопроводу отсутствовало, а к центральному отоплению было подсоединено всего 3–4 % домов[710].
И в этой сложной ситуации власти пошли на ликвидацию целого жилищного сектора. На основании ст. 6 постановления ЦИК и СНК СССР «О сохранении жилищного фонда и улучшения жилищного хозяйства в городах» от 25 ноября 1937 г. советское правительство приняло постановление № 2077 «О порядке ликвидации жилищных кооперативов и их союзов, передачи их домов, дач, предприятий и имущества и расчета с пайщиками». Ликвидацию кооперативов предписывалось провести до 15 декабря 1937 г. с передачей всего имущества главным управлениям жилищного хозяйства наркоматов коммунального хозяйства союзных республик. Местные советы обязывались не позднее 10 декабря 1937 г. закончить организацию жилищных управлений, установить объем домовладений и назначить управляющих домами. Паевые взносы членов жилищностроительных и дачно-строительных кооперативов подлежали возврату: членам кооперативов, получившим жилую площадь, за вычетом амортизационных отчислений; членам кооперативов, не получившим жилье, полностью без всяких вычетов. Но вступительные взносы членов жилищно-арендных (жактов), жилищно-строительных и дачно-строительных кооперативов, а также дифференцированные паи членов жактов возврату не подлежали. Возврат паевых взносов был возложен на местные советы, предприятия и организации, к которым переходили строения. Паевые взносы возвращали в первую очередь невселенным пайщикам в течение 6 месяцев после издания данного постановления, а затем вселенным – до 1 января 1939 г.[711]
Понятно, что из-за жилищного кризиса устройство на завод воспринималось многими рабочими как реальная возможность получить комнату или квартиру. Правда, в 1927 г. право на ведомственную жилплощадь давалось рабочему только после 2 лет работы на предприятии, а в случае увольнения по инициативе администрации (за прогулы, разгильдяйство и иные провинности) рабочий терял право на жилплощадь[712].
Статистический сборник «Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», подготовленный под грифом «Совершенно секретно» в качестве приложения к еженедельному статистическому бюллетеню ЦСУ СССР № 41 (540) от 11 ноября 1959 г., содержит сведения о жилищном строительстве в СССР накануне Великой Отечественной войны. Согласно данным сборника, в 1940 г. был построен и введен в действие государственными и кооперативными организациями (без колхозов), а также городским населением жилой фонд общей площадью 12,1 млн кв. м. Не прекращалось жилищное строительство и в I полугодии 1941 г., когда было сдано 4,9 млн кв. м нового жилья[713]. Сводка о состоянии жилищного хозяйства РСФСР от 14 апреля 1940 г. показывает, что вся жилая площадь в городах республики составляла 127,412 млн кв. м, а вся нежилая – 73,177 млн кв. м. Ориентировочная восстановительная стоимость домового фонда достигла в последний предвоенный год 53 295 млн руб. В РСФСР действовало около 17 тыс. домоуправлений, но всего 63 жилснаба. Зато число ремонтных трестов, контор и групп достигло 420, а их производственная программа на 1940 г. составила 580 млн руб. Число работавших в жилищном хозяйстве достигло 100,4 тыс. человек, а план капиталовложений в жилищное хозяйство на 1940 г. составил 121,36 млн руб.[714] Несколько хуже в РСФСР обстояло дело с ремонтом жилья. На 1 января 1941 г. по 44 областным и краевым комхозам и наркомхозам АССР план капитального ремонта жилого фонда был выполнен на 96,2 %, что было «значительно хуже», чем в 1939 г. Полностью выполнили план капремонта только 13 краев, областей и АССР[715].
Упор на новое жилищное строительство, продиктованный ростом числа и размера городских поселений, оставлял мало организационных, технологических, кадровых и финансовых возможностей (особенно накануне войны) для осуществления программ поддержания и модернизации старого жилищного фонда.
§ 2. Коммунальный быт: идеология и (или) жизненная необходимость?
Надо жить в коммунальной квартире. Там все на людях. Есть с кем поговорить. Посоветоваться. Подраться.
М. Зощенко. Летняя передышка
Коммуналка стала настоящим символом советской повседневности, в том числе благодаря кинематографу: «Место встречи изменить нельзя» С. Говорухина, «Покровские ворота» М. Казакова, «Мой друг Иван Лапшин» А. Германа, «Окно в Париж» Ю. Мамина и др. Вспомним героиню известного рассказа А.Н. Толстого «Гадюка», чьи представления о коммунальном быте очень напоминали казарменные. Абрам Терц в рассказе «Квартиранты» изобразил одну из коммунальных квартир эпохи индустриализации, в которой обосновались бывшие обитатели языческих лесов и рек – лешаки, ведьмы и русалки. Жизнь в этой коммунальной квартире, в конце концов, довела жильца Николая до сумасшедшего дома[716]. Истоком коммунальной войны без правил стала новая жилищная политика большевиков, направленная на квартирный передел и «уплотнение» проживающих. В 1918 г. в пропагандистских целях по сценарию наркома образования РСФСР А.В. Луначарского был даже снят фильм «Уплотнение».
В литературе отмечается, что появление коммунальных квартир зависело от множества факторов, которые совпали во времени и произвели незапланированный эффект, а именно:
• специфики структуры жилищного фонда Москвы, Петрограда/ Ленинграда и других крупных городов: застройки центра городов домами с большими многокомнатными квартирами;
• приоритетов государственной политики (курса на подъем промышленности, и прежде всего оборонных отраслей), не позволявших выделять достаточно средств на жилищное строительство;
• большой миграции в города, создававшей проблемы с расселением приезжих и приводившей к уплотнениям;
• огосударствления жилого фонда и права распоряжения им;
• концепции жилплощади, позволявшей распределять жилье независимо от семейного и социального статуса жильцов и конфигурации квартиры[717].
Однако история коммунального бытия уходит своими корнями в дореволюционное прошлое. Впервые идея дома-коммуны в России была воплощена (если не считать неудачную попытку М.В. Буташевича-Петрашевского) подрядчиком В.П. Кондратьевым, построившим несколько многоквартирных домов для среднего класса еще до того, как было создано общество «Всеобщая реконструкция жилищ для рабочих семей» (1896) и задолго до завершения строительства в 1904 г. многоквартирного коммунального дома «Порт-Артур» в Петербурге. В дореволюционной России возникло и понятие «жилая площадь», когда нехватка жилья в городах вела к съему угла или даже койки в квартире.
Просто советская власть подвела под коммунальное бытие идеологическое классовое основание. Уже через две недели после прихода большевиков к власти В.И. Ленин набросал проект резолюции о конфискации квартир богатых горожан[718]. Богатой тогда считали квартиру, где число комнат равнялось или было больше числа проживающих. Именно в этой формуле, фактически запрещающей людям иметь личное жизненное пространство, была заложена коммунальная система, метко охарактеризованная Владимиром Высоцким: «Все жили вровень, скромно так: система коридорная, // На тридцать восемь комнаток всего одна уборная».
В декабре 1917 г. Совнарком выпустил декрет о запрете любых сделок с недвижимостью, а 20 августа 1918 г. отменил частную собственность на недвижимость в городах. Специальные комиссии получили право делить площадь и выселять бывших владельцев квартир, мотивируя это целесообразностью вселения в дом «наиболее ценного» в социальном плане жильца. Бывший хозяин квартиры мог рассчитывать лишь на 10 кв. м: такой первоначально была норма жилплощади на одного человека. Оставшиеся метры занимал пролетариат. Так в массовом порядке и появились коммунальные квартиры. Нередко уплотнение заканчивалось плачевно для бывших хозяев жилья, которые после объявления их «паразитическим элементом» могли оказаться на улице.
«Народная власть» декларировала, что «задача РКП(б) состоит в том, чтобы… не задевая интересов некапиталистического домовладения, всеми силами стремиться к улучшению жилищных условий трудящихся масс»[719]. Казалось, что жилищная проблема путем «передела» разрешится быстро и без особых экономических затрат. И главное – по справедливости, как это виделось герою булгаковского «Собачьего сердца» Шарикову: «взять все, да и поделить». Но жизнь оказалась намного сложнее утопических планов.
Как уже отмечалось, в России после Октября 1917 г. понятие жилплощади обрело совершенно новый смысл. Если ранее появление перегородок в комнатах и квартирах объяснялось нежеланием вступать в контакт с посторонними людьми, то в Советской России совместное проживание было признано новой моделью человеческих взаимоотношений[720]. В 1919 г. Наркомздрав РСФСР принял санитарные нормы жилья. В частности, все жилье в Москве было поделено на доли в 10 кв. м (на взрослого и ребенка до 2 лет) и 5 «квадратов» на ребенка от 2 до 10 лет. А в 1924 г. была установлена единая для всех норма – 8 кв. м[721]. Даже в середине 1930-х годов, когда наметился некоторый отход от идеи коммунального бытия в сторону укрепления семьи и строительства индивидуального жилья, концепция жилплощади как квадратных метров так и не заменилась понятием комнаты или квартиры.
В первые годы советской власти, когда городские советы стали активно «уплотнять» квартиры, в качестве основного аргумента выдвигалось стремление уравнять жизнь рабочих и буржуазии. Кроме того, в Москве переселение рабочих с окраин столицы в «богатые» дома и квартиры в центре преследовало задачу разрушения иерархической кольцевой структуры города. В результате «жилищного передела» число рабочих в пределах Садового кольца выросло в 1917–1920 гг. с 5 до 40–50 %, т. е. почти в 10 раз. Всего в столице до 1924 г. в национализированные и муниципализированные дома было вселено свыше 500 тыс. рабочих и членов их семей[722]. И это при том, что рабочие всячески тормозили процесс переезда в новые квартиры из-за более высоких затрат на отопление «апартаментов» и транспортных неудобств в поездках на работу и обратно.
Впрочем, подобным образом рабочие вели себя не только в Москве. Р.Г. Любавский, раскрывая жилищные условия работников Харькова, установил, что «дизайнеры» новой советской культуры для того, чтобы трансформировать структуры повседневности рабочих, разработали несколько проектов. Одной из первых акций большевиков была попытка ослабить жилищный кризис и улучшить условия жизни работников за счет перераспределения имевшегося жилищного фонда. Однако эту идею не удалось реализовать в полной мере. Заводчане часто не желали переезжать в квартиры в центре города, не хотели менять устоявшиеся привычки и место жительства, разрывать сеть социальных связей и терять накопленный социальный капитал. Впрочем, в Харькове, как и в других крупных промышленных городах СССР (например, в Москве и Ленинграде), в центральных районах все же образовался значительный сегмент жилищного фонда с квартирами, в которых проживало сразу несколько семей, так называемыми «коммуналками»[723].
С переходом к нэпу классовая линия в жилищной политике начала колебаться. Если в первые годы советская власть отказалась от взимания квартирной платы, то в 1922 г. произошло ее восстановление. Правда, летом этого же года рабочие были освобождены от оплаты электроэнергии и воды. Привилегии по оплате жилья, предоставленные рабочему классу, с лихвой компенсировали «нетрудовые элементы» и лица «свободных профессий», платившие повышенный налог за занимаемую площадь.
Зато «красные директора» и их приближенные жили, ни в чем себе не отказывая. Из письма рабкора под псевдонимом «Наш» из Вятки в редакцию журнала «Голос кожевника», датированного 1924 г., узнаём, что директор местной обувной фабрики с женой и двумя дочками проживал в арендованной для него трестом четырехкомнатной квартире. При этом он взял в аренду у коммунального отдела еще одну – двухкомнатную – квартиру в доме для приезжающих, в то время как рабочие ютились по 5 человек в комнате[724]. В сентябре 1923 г. работник Кунцевской ткацко-отделочной фабрики Василий Горнов обратился в НК РКИ СССР с жалобой на несправедливое решение квартирного вопроса. Он сообщал, что бухгалтеру фабрики Солодову, которому показалась тесной квартира из двух комнат и кухни, директор выделил новую квартиру, выселив из нее заведующего яслями. И это несмотря на то что «рабочие уплотнены так, что впечатление получается, будто бы это не рабочие в каморках, а сельди в бочках»[725].
Открытая нэпом возможность «делать деньги» на сдаче в аренду жилищного фонда заставляла местных чиновников забывать о «классовой солидарности». Даже в судах нередко, по утверждению Ю. Ларина, жилищные дела решались в пользу нэпманов[726]. Например, в Ленинграде один из особняков 6 лет находился в безвозмездной аренде у актера Ксендзовского, который регулярно «смазывал» заведующего комотхозом за хорошие арендные условия[727]. Не были редкостью случаи, когда владельцы городских квартир возвращали себе дачи (иногда даже несколько), в то время как другие лишались единственного жилья. То есть жилищные нормы существовали скорее на бумаге и применялись в основном по отношению к неимущим слоям населения. Размер арендной платы также устанавливался произвольно и зависел как от аппетитов чиновника, так и от пределов «благодарности» квартиросъемщика. За определенное «вознаграждение» местные власти могли и не замечать излишков площади. Введение в апреле 1926 г. с санкции ВЦИК РСФСР конкурса на звание «подходящего» домовладельца на практике расширило возможности взяточничества в этой сфере[728].
Письмо группы евреев из городов и местечек Могилевского округа Подольской губернии во ВЦИК (1924 г.) рисует жалкую картину частного жилого сектора, состоявшего из «домишек» из одной комнатушки и кухни. Они жаловались в столицу, что начальник местной милиции под страхом «антисанитарных актов» заставляет их изо дня в день чистить улицы, которые «гораздо чище, чем в Москве». Даже «проведение в местечке электричества» они рассматривали как очередной способ выкачать «последние монетки» из населения, которому «светло и без электричества»[729]. В августе 1926 г. рабочий депо Вязьма коммунист Г.Ф. Привольнев жаловался И.В. Сталину, что в «настоящее время дают квартиры более зажиточным семьям», а должны, по его мнению, обеспечивать жильем в первую очередь семьи с доходом до 10 руб. на едока[730].
С ростом городского населения в 1926 г. на одного человека в Москве по норме приходилось уже 5 кв. м жилплощади. В эти годы власти ввели практику «самоуплотнения», когда управдомы предлагали жильцам самостоятельно найти себе соседей на «излишки» площади. Что из себя представляло в эти годы подобное «уплотненное» жилище, наглядно свидетельствует воспоминание поэтессы И. Одоевцевой: «В Москве, на Басманной в квартире из шести комнат двадцать один жилец всех возрастов и всех полов живут в тесноте и в обиде:
- Эх, привольно мы живем —
- Как в гробах покойники:
- Мы с женой в комоде спим,
- Теща в рукомойнике»[731].
Параллельно этому происходила переориентация быта от семейного к общественному. Жилищная политика новой власти, помимо ярко выраженной проблемы дефицита жилья, определялась рядом других, в том числе идеологических, факторов. Идеальным вариантом расселения считались появившиеся в 1918–1919 гг. дома-коммуны, призванные стать образцовыми домами для трудящихся и школой коллективизма, освободить женщину от рабского домашнего труда, приучить людей к самоуправлению и способствовать отмиранию семьи и переустройству быта. Впрочем, коммунальные проекты 1920-х годов предусматривали личное жизненное пространство семьи (спальни, ванна, реже – кухня), а коммунальное пространство предназначалось для совместной деятельности жильцов – комнаты для занятий по интересам, общественные столовые и т. п. Например, в Магнитогорске первые капитальные дома строили по проекту, который вообще не предусматривал кухонь, поскольку предполагалось, что все будут питаться в общественных столовых.
В октябре 1923 г. в Москве открылся первый дом-коммуна для рабочих завода «Динамо» без кухонь, ванн и детских комнат. Коммунальная организация жизни (одна кухня на всех и использование прихожей как места общего пользования) была не только неизбежной в условиях дефицита жилья, но и полностью отвечала новой социально-политической и идеологической системе. Более того, коммунальные идеи находили довольно широкую поддержку в рабочей среде. Так, в 1926 г. в № 4 журнала «Современная архитектура» были опубликованы результаты опросов общественного мнения о коммунальных домах. Поразительно, что, хотя все участники опроса отстаивали право на уединение, домашний уют (символом последнего выступала отдельная квартира) не относился респондентами к разряду необходимых жизненных условий.
В 1920-е годы в столице появилось еще несколько домов-коммун, хотя большинство проектов осталось на бумаге. Наиболее радикальные архитекторы предпочитали проектировать коммунальные квартиры для рабочих с общими кухнями и ванными, так как «жизнь в коммуне» требовала упразднения семьи как частной экономической общности и замены ее коллективным хозяйством. Впрочем, Экономический совет в 1927 г. постановил обратить внимание ведомств, осуществлявших жилищное строительство, на «целесообразность проведения в жизнь строительства типов домов с коллективным использованием вспомогательной площади». Таким образом, экономические требования совпадали с идеологическими декларациями: социалистический город должен преодолевать противоположность города и деревни и, главное, противостоять капиталистическому общежитию. При таком подходе место для сна, отдыха, личной гигиены и частной жизни вполне могло соответствовать одной комнате. В 1929 г. был спланирован такой настоящий дом-коммуна, принятый за образец массового строительства. Его планировка предусматривала одну общественную кухню и одно общее пространство. При этом размер комнат был минимальным, чтобы сократить время пребывания там и расширить, в свою очередь, коллективное времяпрепровождение.
Однако попытки реализовать идеи «коллективной жизни» на практике провалились: строительство домов-коммун оказалось делом дорогим, общественные столовые пустовали, в прачечных была очередь на месяц вперед. Тем не менее официальный идеал коммунальной квартиры и обобществленного быта просуществовал фактически до 1930 г. – до момента выхода постановления ЦК ВКП(б) «О работе по перестройке быта». Постановление ориентировало на строительство жилищ «переходного периода», где «формы обобществления быта могут проводиться только на основе добровольности». Разочарованию в «коллективизации быта» способствовала и смена направления в архитектуре: от конструктивизма архитекторы переходят к «сталинскому классицизму»[732].
Если совсем недавно идеалом социалистического общежития считались дома-коммуны, то Планом социалистической реконструкции и развития Москвы, утвержденным в 1934 г., намечалось строительство жилого комплекса на юго-западе столицы, где для каждой семьи предусматривалась отдельная квартира. Но и здесь, конечно, первыми приобщились к этим благам руководящие работники, высшие слои интеллигенции и передовики производства. Основная часть жителей столицы продолжала ютиться в коммуналках.
Впрочем, на местах коммунальные идеи внедрялись со значительным сдвигом по времени. К примеру, в Саратове в конце 1920-х годов был возведен трехэтажный жилой дом «Новый быт», где местами общего пользования стали не только кухни и туалеты, но и комнаты досуга. Однако жильцы (кстати, работники НКВД), «оказавшиеся сплошь почему-то строптивыми, никак не желали проводить время вместе». В итоге затея с социалистическим досугом была забыта[733].
В Харькове власти в 1920-е годы предпринимали только робкие попытки «советизировать» повседневность пролетариев согласно представлениям о социалистическом образе жизни, однако к решительным действиям они перешли только в годы первых пятилеток. Так, в 1930-е годы в 8 км от Харькова, одновременно с тракторным заводом, было начато строительство социалистического городка для рабочих, получившего название «Новый Харьков». По замыслу архитекторов, жизнь в нем должна была быть организована по новому социалистическому образцу. Поэтому в квартирах не были запроектированы кухни, а рабочие должны были питаться в общественных столовых. Планировалось, что дома будут соединены между собой (а также с клубом, столовой, библиотекой и т. д.) специальными коридорами-мостами на уровне 2-го этажа, чтобы человек, не выходя на улицу, мог перейти из одного здания в другое. Но уже с самого начала организаторы столкнулись с проблемой ресурсов для воплощения этих грандиозных планов. В результате проект «Нового Харькова» был воплощен в реальность лишь в общих чертах. Согласно плану должны были построить почти 300 домов, из которых в 1939 г. было возведено лишь 50. В 1934 г. в новых жилых корпусах проживало около 14 тыс. рабочих и членов их семей, тогда как почти 16 тыс. человек были вынуждены жить в бараках. Таким образом, во второй половине 1930-х годов строительство социалистического города было фактически прекращено, а работникам разрешили возводить на его территории индивидуальные частные дома. В Харькове было разработано еще несколько подобных проектов, но значительно менее масштабных (например, поселение «Новый быт»). Впрочем, их строительство также не было реализовано в полном объеме[734].
В целом по стране типичным жилищем рабочей семьи, состоявшей из 4–5 человек, была небольшая комната в коммуналке, нередко с одним окном. Зачастую мебель была представлена одной деревянной кроватью, двумя столами и двумя табуретами. Нередким было отсутствие матрасов, постельного белья и скатертей. Зато в изобилии присутствовали клопы, тараканы и шелуха от семечек. Попытки «окультурить» жилище сводились к наличию «кривого зеркала» и картинок на стенах. Были и еще менее приспособленные жилища, например, комната размером в 15 кв. аршин, где муж с сыном спали на полу, а жена с дочкой – на кровати. Или бывшая самоварная при гостинице с асфальтовым полом, всю меблировку которой составляли два стола, кровать, четыре стула и несколько ящиков, на которых спали дети. При этом, несмотря на низкую, на первый взгляд, квартплату, жилье (включая дрова, освещение и воду) обходилось в среднем в 15 % зарплаты рабочего[735].
Единые нормы проектирования жилья, утвержденные в 1931 г., делили все жилые дома на четыре категории, где 1-я категория – здания проспектов и площадей столицы, а 4-я – временное жилье, главным образом бараки, которое для многих жильцов стало постоянным. Отдельная квартира в 1930-е годы была наградой за особые заслуги перед государством. За исключением новых промышленных центров, большинство коммуналок 1930-х годов были не построены, а переделаны из старых отдельных квартир, что объяснялось уже не идеологией, а элементарной нехваткой жилья. При этом встречались весьма анекдотические ситуации, когда в «коммунальный» переоборудовался дореволюционный публичный дом. Если в середине 1920-х годов согласно постановлению ЦИК и СНК СССР от 27 марта 1925 г. на нужды строительства рабочих жилищ выделялось 75 % средств фонда по улучшению быта рабочих и служащих[736], то с переходом к широкомасштабной индустриализации положение в корне изменилось. Официально индустриальный авангард имел преимущества при распределении жилья, но на практике это было трудно реализовать, так как города переживали острый жилищный кризис. Если в 1930 г. в Москве средняя норма жилплощади составляла 5,5 кв. м на человека, то к 1940 г. она снизилась почти до 4 кв. м[737].
В провинции положение с жильем нередко было и того хуже. Например, в Донбассе уже в середине 1930-х годов 40 % рабочих имели менее 2 «квадратов» жилой площади на человека[738]. Это объяснялось правом городских жилотделов подселять новых жильцов в уже занятые квартиры. Подобные «самоуплотнения», введенные постановлением ВЦИК и СНК РСФСР в 1927 г., стали одним из самых страшных кошмаров для граждан в конце 1920-х – начале 1930-х годов. В мгновение квартира, занятая одной семьей, по велению местного начальства превращалась в коммунальную. «Право на самоуплотнение» владельцы «излишков» жилой площади (более 8 кв. м) должны были реализовать в течение 3 недель, после чего вопрос о принудительном вселении решало домоуправление[739].
Правительственные учреждения утопали в просьбах и жалобах граждан на отсутствие подходящего жилища. Тридцатишестилетний ленинградский рабочий, 5 лет проживший в коридоре, умолял В.М. Молотова дать ему комнату для «построения в ней личной жизни», а дети одной московской рабочей семьи из 6 человек просили не вселять их в каморку под лестницей, без окон, общей площадью 6 «квадратов»[740]. Рабочий 9-й обувной фабрики им. Л.М. Кагановича из Днепропетровска З.Н. Червиц в письме А.Я. Вышинскому 1 января 1940 г. жаловался на проживание «в крайне тяжелых жилищных условиях» – в тесном сыром подвале. Когда обувная фабрика построила четырехэтажный дом, Червиц, несмотря на то что его просьбу о выделении квартиры поддержали Л.М. Каганович и И.В. Сталин, комнаты не получил. Зато работавший на фабрике всего 3 месяца секретарь парткома Яковлев добился отдельной квартиры. Как и директор (с весьма примечательной для общества всеобщего дефицита фамилией) Блат, отдавший свою квартиру родной сестре («барышне одинокой») и получивший трехкомнатную квартиру в новом доме. Инженер Геллер вселился в новую квартиру, а свою передал какому-то Хацкевичу, а последний свою комнату продал шурину. По сообщению Червица, было немало тех, кто «просто-напросто продали свои квартиры, заняв квартиры в новом доме»[741].
Если население старых промышленных центров жило, главным образом, в коммуналках, то на новостройках положение с жильем было просто катастрофическим: рабочие жили в землянках, палатках или бараках по нескольку семей в комнате. Да и коммуналка Магнитогорска 1930-х годов была больше похожа на барак. Она представляла собой ряд комнат, не всегда даже разделенных дверью, где жили совершенно чужие люди, с общими душевой, туалетом и кухней (иногда на 80 квартир), что порождало повседневные конфликты среди жильцов. Значительной части городских жителей, особенно из тех, кто перебрался в города в годы форсированной индустриализации, пришлось на долгие годы поселиться в подвалах и даже в землянках. В 1938 г. председатель Госплана СССР Н.А. Вознесенский, приехав в г. Ефремов Тульской области, обнаружил улицу, проходившую по склону крутого оврага и состоявшую из землянок-мазанок. Жили в этих «жилых коровниках» рабочие возведенного в городе завода синтетического каучука – новейшего и сложнейшего по тем временам химического предприятия[742].
Характерной приметой жилищной ситуации в новых индустриальных городах было то, что жилье и коммунальные услуги предоставлялись не местными советами, а предприятиями. Подобные «ведомственные городки» постепенно стали неотъемлемой чертой жизни советских рабочих семей. Когда в столице право на владение домами переходило от города к предприятиям, это вело к автоматическому выселению «посторонних» вне зависимости от того, получат они другую площадь от местного совета или нет. В 1930 г. эта политика была применена к домам, принадлежавшим угольной и сталелитейной отраслям, в 1931 г. – к домам транспортных ведомств, армии и флота, а в 1935 г. – жилому фонду НКВД (в 1939 г. эта процедура в отношении домов НКВД была повторена)[743]. Это можно рассматривать как новое своеобразное издание «черты оседлости» для рабочих разной ведомственной принадлежности.
Но чаще всего ведомственное жилье имело вид бараков или общежитий. Несмотря на то что в них обычно селили молодых неженатых рабочих, женатым рабочим с семьями тоже порой приходилось жить в них. На примере сибирского Кузнецка известно, что бараки обычно делились на большие общие спальни. Мужчины и женщины, как правило, жили в разных бараках или, по крайней мере, в разных общих комнатах. В самых больших бараках, на 100 человек, часто проживало 200 и более. Бывало, что люди занимали кровать посменно или жили на производстве в подсобных помещениях и цехах. Предприятиям дали указания поделить большие комнаты в общежитиях и бараках, чтобы жившие там семьи могли хоть как-то уединиться. Но если в Магнитогорске этот процесс к 1938 г. был почти завершен, то в целом по стране эпоха бараков так быстро не закончилась. Несмотря на постановление Моссовета 1934 г., запрещавшее строительство новых бараков в столице, к 1938 г. их число увеличилось с 5 тыс. до 52 25[744].
Приоритеты коммунального образа жизни были спровоцированы острым дефицитом жилья. Рост населения городов стал ощущаться с 1923 г., к 1926 г. городское население почти догнало уровень 1913 г., а в 1926–1939 гг. городское население в связи с индустриализацией выросло более чем в 2 раза[745]. Но урбанизация в СССР протекала при отсутствии массового жилищного строительства, т. е. обострение жилищного кризиса в 1930-е годы было прямым следствием смены установок хозяйственно-политической стратегии в связи с поворотом к форсированной индустриализации. Если в директивах XV съезда партии подчеркивалось, что жилищному строительству следует уделять чрезвычайное внимание, то уже с трибуны XVI съезда И.В. Сталин недвусмысленно дал понять, что жилищная проблема является одним из «второстепенных вопросов»[746]. В результате в 1930-е годы коммунальное жилье превращается в своеобразный социокультурный феномен. Во-первых, оно становится преобладающим типом жилища в больших городах (на каждые 100 жилищ в конце 1930-х годов приходилось чуть более 150 семей) и, во-вторых, перестает восприниматься как временное. Огромный поток переселенцев из деревни с их идеалом публичности личной жизни привел к тому, что с учетом личных домов, которые в предвоенный период составляли около трети городского жилищного фонда, около половины городских семей (а в крупных городах – и более) не имели изолированных жилищ и вынуждены были жить без элементарной бытовой изоляции.
Тем не менее дефицит жилья и долголетние очереди на него заставляли мириться с коммунальным образом жизни. Плохие жилищные условия отчасти компенсировались дешевизной жилья, так как квартплата определялась с учетом не только количества квадратных метров, но и зарплаты квартиросъемщика. В частности, в бюджетах индустриальных рабочих 1932–1933 гг. на оплату жилья уходило всего 4–5 % всех расходов семьи[747].
Но к середине 1930-х годов политика в области квартирной платы изменилась. В проекте постановления ЦИК и СНК СССР «О квартирной плате» от 20 июля 1935 г. в «целях улучшения обслуживания жилищно-бытовых нужд трудящихся и хозяйственной эксплуатации жилищного фонда, обеспечения полной его сохранности и восстановления, а также для укрепления начал хозяйственного расчета» было запланировано, что оплата жилых помещений в городах и рабочих поселках должна устанавливаться «в соответствии с качеством и степенью благоустройства помещений и на началах полной самоокупаемости жилищного хозяйства». Месячная ставка квартплаты за 1 кв. м жилой площади устанавливалась в следующих размерах: в домах, оборудованных водопроводом, канализацией, центральным отоплением, ванными и газом, – 1 руб. 30 коп.; в домах, имевших водопровод, канализацию и центральное отопление, – 1 руб. 15 коп.; в домах с водопроводом, канализацией и печным отоплением – 1 руб.; в домах, имевших лишь водопровод, – 80 коп.; в домах без всякого благоустройства – 70 коп. Но в эти ставки не входили оплата расходов на центральное отопление, оплата счетов за электричество, газоснабжение, водопровод и канализацию[748]. То есть в середине десятилетия произошло очевидное повышение квартплаты, особенно существенное для ранее льготных по классовому признаку категорий населения.
Тем не менее довольно низкая квартирная плата для рабочих, не окупавшая даже ремонта жилищ, создавала у обитателей коммуналок чувство «псевдохозяина». Кроме того, в 1930-е годы коммунальная квартира порождала массовое соглядатайство и доносительство: «Бог видит все, соседи – еще больше». Ветераны коммуналок вспоминали, что «в каждой квартире был свой сумасшедший, так же как свой пьяница, свой смутьян и свой доносчик». К середине 1930-х годов в коммуналках сложилась система правил бытового поведения, закрепленная в Правилах внутреннего распорядка, и своеобразная властная иерархия. Сменившие квартиронанимателей квартирные уполномоченные обязаны были не только выполнять функции поддержания порядка в квартире, но и сотрудничать с жилищными и милицейскими органами.
Отчасти можно согласиться с профессором Принстонского университета С. Коткином, что «коммунальная модель… оказалась не чем иным, как миром, вывернутым наизнанку»[749]. Хотя, думается, коммунальная квартира была скорее переходным типом между деревенской и городской культурой и механизмом адаптации огромных масс населения в инородной культурной среде. Скорее права Ш. Фицпатрик, что коммуналки были не просто проклятием советской системы, но и образом жизни: где-то они становились источником не только вражды и нервных срывов для их обитателей, но и взаимопомощи и взаимопонимания[750].
Коммуналки способствовали «переплавке» стилей жизни различных социальных групп в унифицированный «советский», стиранию социальных границ и формированию массовой «тоталитарной» психологии. Но при этом они не выполняли одной из основных функций городского жилища – защиты приватной жизни, препятствовали формированию автономного индивида и дифференциации приватной и публичных сфер, тем самым замедляя процесс реальной урбанизации. В коммунальном общежитии сочетались урбанистические, традиционные и введенные властью, «советские» механизмы контроля, распределения ресурсов, освоения жилища и бытовой дисциплины[751]. Хотя на практике повседневная жизнь коммуналок нередко развивала в человеке именно девиантные качества, которые в общественном сознании воспринимались как чуждые советскому обществу.
Послесловие
Предпринятое исследование позволяет сделать ряд выводов относительно противоречивости модернизационного сдвига 1920– 1930-х годов. Развитие транспортной инфраструктуры существенно преобразило облик городов и рабочих поселков. Однако несмотря на появление новых видов транспорта (автобусов, такси, троллейбусов и метро) основным городским транспортным средством, как и до революции, оставался трамвай. В целом по стране протяженность транспортных маршрутов была незначительной, а изношенность парка, наоборот, большой. В 1930-е годы значительная часть городских магистралей была лишена мостовых, а большинство имевшихся требовало капитального ремонта. Не в лучшем состоянии, несмотря на «зеленую пятилетку», находились и городские парки.
К войне так и не удалось ликвидировать диспропорции между развитием водопровода и канализации, ростом водопроводной и канализационной сети и числом домовых подключений. Ситуация с городским освещением стала улучшаться только с конца 1920-х годов. Но и в 1930-е годы рост доли электрифицированного жилья отставал от увеличения численности домовладений. Сохранялось отставание газификации и теплофикации жилого фонда от темпов городского жилищного строительства. Развитие банно-прачечного хозяйства вполне укладывалось в государственный курс на поддержание ускоренных темпов роста коммунального хозяйства при минимизации затрат и невысоком качестве услуг.
С ликвидацией частного гостиничного сектора в годы первых пятилеток состояние основной части гостиничного фонда (прежде всего в провинции) мало изменилось. Гостиницы развивались проблематично как с точки зрения сервиса, так и с финансовой стороны. Рост жилищного строительства постоянно отставал от роста численности населения. Все предложенные способы решения жилищного вопроса (города-сады и дома-коммуны, муниципализация и «квартирный» передел, использование гостиничных номеров и дач под жилье, новое строительство домов заводами и кооперацией и т. п.) не смогли решить жилищный вопрос кардинально.
Читать бесплатно другие книги:
