Репродуктор Захаров Дмитрий
Стоять пришлось еще пятнадцать минут. Потом двери открылись, и запустили сразу всех. В Канцелярском чудовищный штат, трудно даже понять, что они там все делают. Но хотя бы очереди у них быстро продвигаются.
Аля показала заявку на комплектацию девочке азиатского вида, совсем молоденькой, может быть, прямо из лицея. Та пробежала глазами список и тут же исчезла в закромах сектора. Аля проводила ее удивленным взглядом. Странно, подумала она, по-моему, раньше я эту кореянку видела в Презентационном. Или не эту? А если эту, то что она тут забыла?
Получив ежедневники с оттиском солнца на кожаной обложке, бархатистые черные футляры с прозрачным верхом и дорогие перьевые ручки, Аля успокоилась. Большая часть работы сделана. Всего полтора часа прошло, а у нее уже весь комплект на руках. Теперь только нанести гравировку и упаковать — до обеда должна управиться, а ей крайний срок на 14:00 ставили.
Чем ближе подступало обеденное время, тем более многолюдно становилось в коридорах. На пути в Юбилейную службу она уже ускоряла шаг, чтобы лавировать между сотрудницами со значком Почтового или Курьерского, мальчиками из Спортивного и еще кучей неопознанных граждан. Але несколько раз наступили на ногу (один раз пятку впереди идущей тетке отдавила она) и дважды пихнули в бок.
Уже завернув за угол, где начинались кабинеты Юбилейной, она не смогла не остановиться на несколько секунд перед витринами Ликеро-коньячного сектора — полюбоваться, как девочка и мальчик (она — в полупрозрачном розовом платье, он — в смешном, будто бы пажеском бирюзовом костюмчике) раскладывают по специальным нишам только что привезенные бутылки какого-то розового вина. Аля подумала, что это наверняка еще довоенный массандровский портвейн. Такой легкий и терпкий, она пила его, когда с подружкой после девятого класса без спросу сбежали к двоюродной бабке на юг, на самую границу.
В Юбилейной какой-то длинный сухой дед лет семидесяти долго разглядывал Алину заявку, жевал губами и что-то сам себе шептал. Потом зачем-то попросил удостоверение — хорошо, что она его не оставила в столе, — можно подумать, в департамент мог попасть кто-то с улицы. Наконец, старик махнул рукой в сторону кабинета с табличкой «Подотдел нанесения текста».
В кабинете сидел усатый гравер и, как показалось Але, скучающе разглядывал автобусную остановку за окном. Взяв принесенные ручки, он скептически повертел их в руках.
— С чем теперь приходится работать, — покачал головой, — хреновейший пошел материал.
— Чем вам материал не нравится? — обиженно поинтересовалась Аля. — Это, между прочим, для категории «В» ручки.
— Что «В», что «Б» — сплошное «г», — усмехнулся гравер и подмигнул Але. — Небось, никогда паркер настоящий не видела? Да конечно, не видела. Это еще при старой Федерации было. Вот то, я тебе скажу, был материал, не стыдно в руки брать.
— Не знаю, — сказала Аля, — какой такой паркер, но это вполне нормальные ручки. И давайте вы с ними начнете уже работать, а то обед скоро.
В Таре и упаковке, последнем на сегодня месте посещения, работала Юляша — Алина двоюродная сестра. Красивая девочка с курчавыми черными волосами и восточным разрезом глаз. Живая и неусидчивая, привыкшая по-детски радоваться и огорчаться по поводу всяких милых пустяков. Как ей удалось сохранить это качество к своим двадцати пяти — она была младше Али на два года — кто его знает. Но удалось, и Аля это знала наверняка. Поэтому она не особо удивилась, застав Юляшу рыдающей в очередной одноразовый платочек. Десятка два использованных бумажек были уже валялись на столе.
— Опять? — спросила Аля, садясь около сестры и протягивая к ней руки. Юляша всхлипнула и почти повисла на Але. Она замотала головой так сильно, что даже боднула сестру в челюсть. Та молчала, просто гладила Юляшу по волосам. Они сидели, обнявшись, минут пять, пока Юляша не прекратила вздрагивать и не полезла в ящик стола за зеркальцем.
— Скажешь, что случилось? — спросила Аля, признаться, не особо желая втягиваться в разговор о свинском поведении Коли или кто там сейчас на повестке. Да кто бы ни был. — Я вот сегодня весь день ношусь по этажам, собираю пакеты в Пароходство, — она постаралась предупредить Юляшину попытку снова заплакать. — Ничего не успеваю. Марта говорит, в этот раз квартальной премии, скорее всего, не будет, план не выполняем. У вас-то, поди, с этим все путем?
Юляша кивнула и, взглянув на себя в зеркало, обреченно махнула рукой.
— Меня вообще выгонят, — сообщила она, опустив голову на стол. — А я все равно думаю, что нельзя медведей выкидывать. Я так им в Мягком презенте и сказала. А потом всех в сумку спортивную собрала…
— Каких медведей? — удивилась Аля. — Из Мягкого выбрасывают медведей?
Вместо ответа Юляша встала и прошла к дальнему столу. На нем, брошенные друг на друга, лежали три располневшие красные сумки, с какими обычно спортсмены ездят на сборы.
Юляша потянула молнию на одной из них, и из сумки тут же показалась медвежья башка. Всклокоченная, песочная, с фальшивой мини-заплаткой вместо носа. Аля знала такие игрушки (в каталоге Мягкого презента они шли сразу после чебурашек), это были очень смешные ушастые медведики с большими голубыми глазами и короткими увесистыми лапками. Их дарили морякам, пилотам дирижаблей и тем, кому вручался орден «За заслуги». Где-то в газете даже печатали фотографию с гагаринцами, держащими на ладонях такие вот игрушки.
Расстегнув сумку до конца, Юляша выгребла оттуда целую охапку маленьких медвежат, высыпала их на стол и снова отчаянно замотала головой.
— Вот видишь, — прошептала срывающимся голосом.
Аля, конечно, видела и не могла понять, что не так с этими игрушками. Вроде бы такие милые. И уже столько лет… да и зачем выбрасывать-то?!
— А что они сказали? — спросила она, продолжая разглядывать лежащего на боку и будто подмигивающего ей медведя. — Срок годности вышел?
— Да какой срок годности, — Юляшу опять одолели слезы. — Мне эта дура, которая выдает, заявила, мол, медведь теперь вражеский символ. И что она всегда это знала. «Это гадко — пичкать героев такими поделками, — передразнила Юляша, — хорошо, что в Старостате это вовремя поняли».
— И что, ты их всех стащила?
— Они их скидали в коробку на выброс. Я и забрала.
Вот ведь дурочка, подумала Аля, обняв сестру и положив голову ей на плечо. Кому еще придет в голову тащить черт знает откуда три сумки песочных медведей? Только этой идиоточке, только ей.
— Алечка! — причитала Юляша, — но мы же их все равно отсюда не унесем. Нас же не выпустя-а-ат.
Аля закрыла глаза.
— Не реви, Юляшечка, — приговаривала она, — спасем мы твоих медведей. Правда-правда. Разложим по подаркам… по вот этим, которые я несу, по другим — завтра и послезавтра. Не реви, кому говорю.
Открыв глаза, взглянула на свои наручные часики.
— Юляша! — почти взвизгнула она. — Уже десять минут обед! Быстро давай упаковывать! Бегом!
Герман
На самом деле один раз он уже пробовал уходить — в четырнадцать лет. Конечно, это была, скорее, детсадовская вылазка, чем что-то осмысленное. И тем не менее.
Тогда они вместе с Левкой Шурвиным пытались угнать катер береговой охраны. Долго ползли по горячему асфальту порта, прятались за грудами гнутой арматуры, с полчаса возились с замочным тросом, который до этого намеревались перекусить за минуту. Левка порвал куртку и протер штаны на коленях. Герман разодрал локоть и влез кроссовкой в гудрон. Страшно напекло затылок и шею, хотелось есть, но еда была только для второго дня плавания. Они рассчитывали на два дня.
Катер взяли, когда Левка с Германом все же завели двигатель. Даже по прошествии восемнадцати лет Герман отчетливо помнил смешанный запах бензина, моря и какой-то сгнившей в лодке дряни. Помнил дикие Левкины глаза и крик: «Давай! Сильнее рви!» Помнил, как пограничник без фуражки пальнул в воздух и стал неспешно спускаться с пригорка, держа короткоствольный автомат наперевес. Помнил тряску в милицейском «бобике» и гнусавый голос сержанта, заполнявшего протокол. И сырой воздух камеры, и растрепанную мать, и разбор на школьном совете.
Это было глупо, но интересно. Никуда в то время уплыть на самом деле не получилось бы — они даже не представляли, что находится в ста метрах от охраняемого периметра.
Впрочем, сейчас тоже непонятно, что может быть через пять километров в сторону Трансформаторных полей. Наверное, Китай. Не могло его совсем размазать, вранье это. И то, что из порта идет, — явно китайская кустарщина. В любом случае Вагель должен такие вещи знать.
Герман названивал Шурику Вагелю до самого вечера. Это был его детский еще приятель, неожиданно для всех ушедший из института в армию и дослужившийся до полковника Восточной бригады войск. Два месяца назад стал начальником погранзаставы в районе вахтенного поселка Фрунзенский. Герман еще тогда отметил, что вот он — вполне реальный коридор.
Вагель взял трубку, когда на часах был уже одиннадцатый час.
— Привет, — сказал Герман, — это Герман Еканов. Надеюсь, помнишь еще?
Говорить по телефону подробно не стали, сразу решили встретиться.
— У меня нельзя, — предупредил Вагель, — слишком все прозрачно. Ты где работаешь?
— На ЦРУ.
— Где-е?
— На Центральном радиоузле.
— А-а, это еще хуже. Давай что ли, в спортзале. Ты на Мусоргского знаешь зал. В бывшей школе?
— Найду.
— Тогда завтра часиков в семь. Сможешь?
— У меня завтра выходной. Но лучше в два.
— Ну ладно, в два.
Зал был маленький и вонючий, да и вся школа имела не лучший вид. На входе вахтерша с торчащими из носа длинными черными волосами долго допытывалась у Германа, куда тот идет да кто разрешил. Потом он не смог открыть в раздевалке ни один ящичек. Плюнул и прошел в зал прямо в одежде, только ботинки снял.
Вагель сидел на груде грязных матов, каждый из которых был усыпан омерзительными пятнами. На Шурике был синий спортивный костюм с белой полосой. Вагель пил минеральную воду «Надежда» из пластиковой бутылки и ехидно поглядывал на приятеля детства.
Герман пожал Шурику руку и без слов присел рядом. Сначала сидели молча, потом прошли обязательную процедуру: родители, братья-сестры, кто женился, у кого сколько детей.
— У тебя-то с Викой как? — спросил Вагель.
— Не знаю. Я ее уже полгода не видел.
— Срань господня! — поразился тот. — Вы все офонарели, что ли? Вы же лет шесть…
— Семь.
— Да-а-а, — вздохнул Вагель, — ублюдство какое-то сплошное.
Они еще помолчали. Шурик задумчиво возил вверх-вниз застежку своей спортивной кофты, Герман разглядывал неработающие электронные часы: их унылый прямоугольник с будто бы выколотыми контурами нулей висел на разделяющей окна перегородке.
— Ладно, — сказал Вагель, — выкладывай, чего хотел.
Герман эту речь даже репетировал: несколько раз проигрывал свои слова, возможные реакции Шурика, возможные ответы на его вопросы. Но теперь он вдруг смешался и забормотал что-то сбивчивое и крайне нелепое. Про режим и самовыражение, про изоляцию, про внешние горизонты… Горизонты, твою мать!
Шурик тем не менее суть схватил моментально.
— Блядь, — снова вздохнул Вагель, — вот я, Гера, чего-то такого от тебя и ждал. — Он протянул руку и достал из-за матов фляжку. — На вот, раздави со мной.
Во фляжке был спирт. Герман глотнул и с непривычки закашлялся. Вагель понимающе похлопал его по спине.
— Говно придумал, — сказал он, когда Герман перестал кашлять и аккуратно сделал второй маленький глоток. — Там некуда уходить. Вообще ни шиша, только мертвые камни да нечисть шаробродит.
— Ты ее что, видел?
— Не, сам не видел. Но восьмая застава два месяца назад долго отстреливалась от каких-то упырей снаружи. Шестерых наших положили, так их СБ упаковала потом в черные мешочки и увезла. Семьям только по открытке выдали.
Герман вернул фляжку.
— Это могли быть и китайцы, — сказал он. — До войны в той стороне были сплошь их деревни. Может, и сейчас живут.
— Хрен знает. Может, и китайцы. Только парни говорят, они прямо по полям шли. Это я не знаю, каким китайцем надо быть…
Вагель сделал большой глоток и отставил фляжку обратно за маты:
— Если пробовать уходить, то только морем, в сторону Японии. Что с Китаем — неизвестно, а Япония-то точно есть.
— Не доказано, — заспорил Герман, — ни об одном доплывшем слышать не приходилось. А партизанщина вся местная.
— Да нет там уже никакой партизанщины, — Вагель встал и прошел к турнику. Ловко подпрыгнул, уцепился за перекладину и начал резво подтягиваться. — Ладно. Хрен тебя свернешь, я понял. От меня-то чего надо?..
Как и договорились, в полдевятого вечера Герман стоял во дворе дома на перекрестке Промысловой и Советской Армии. Сквер отделял этот район от дороги, и вокруг стояла такая тишина, что казалось, будто попал на кладбище. Впечатление усиливали мрачные полуразвалившиеся фигуры гипсовых пионеров, понатыканные в сквере и на входе во двор. Рядом с тем местом, где под козырьком подъезда от мелкого дождя прятался Герман, к груди прижимала коньки двухметровая девочка: от одной из ее рук остался только каркас, а на невысоком постаменте стояли рядком пивные бутылки. Девочка этого не замечала, она осуждающе смотрела в серое небо.
Вагель опоздал на пятнадцать минут. Шурик был без зонта, но прикрывался армейским дождевиком.
— На, — сказал, протягивая Герману затянутый веревкой зеленый матерчатый мешок. — Тут форма, быстро влазь в нее и пошли. Машина с той стороны поста.
Он огляделся в поисках пригодного для переодевания места и тут же распорядился дуть в подъезд. Однако все близлежащие подъезды оказались на кодовых замках, а времени искать что-то еще не было. В итоге Герман пристроился под каким-то навесом на детской площадке. Он сбросил ботинки и залез на один из раскрашенных под мухоморы пней. Это превратило переодевание в диковинный малоприятный танец. Германа серьезно прохватило ледяным ветром, армейские брюки и гимнастерка оказались холодными, видимо, мешок долго лежал на земле.
— Что, и ботинки менять? — спросил он Вагеля, с тоской ощупывая тонкие подошвы принесенных летних туфель.
Шурик в ответ только усмехнулся.
Герман скомкал свою одежду и запихнул ее все в тот же мешок.
— Сойдет, — одобрил Вагель, включив карманный фонарик и быстро оглядев новоиспеченного капитана. — На умеренное чмо потянешь.
Он вытащил из кармана бутылочку и сунул ее замерзшему приятелю:
— Давай — глотни для согрева и маскировки.
Герман понюхал горлышко — это был суррогатный коньячный напиток.
— Ну, и говно же вы пьете, — сказал он Шурику и сделал большой глоток.
Второго дождевика у Вагеля не было, и Герману пришлось идти как есть. Он прикрывался маленьким складным зонтом, но это совершенно не спасало: дождь усилился. Ноги промокли уже на третьей минуте похода, и Вагель высказался, мол, это даже полезно, Герман будет выглядеть еще большей свиньей, чем задумывалось.
Шли по едва освещенным улицам минут пятнадцать. За это время Герман успел порядком промокнуть да еще и черпануть левой туфлей воды, случайно влетев в глубокую лужу. Вагель беспрестанно матерился на погоду. Когда до пункта осталось два перекрестка, они соорудили пластическую композицию: обнимая Шурика за плечи, Герман повисал на нем, а тот аккуратно поддерживал «загулявшего» товарища. Этим малым театром они проплыли вдоль бесконечной стены казарм, вышли на дорогу и двинулись к освещенному пятну перед самым КПП.
Всю сцену проноса пьяного дружка через пост Вагель взял на себя. Насколько Герман мог понять, Шурик имитировал подготовку к какой-то проверке. Сначала он поручил держать лжекапитана одному из солдат, потом бегал звонить кому-то прямо на пост. Громко орал в телефонную трубку: «Запишите в мою смену!» — и вообще устроил такой переполох, что заниматься Германом постовым было некогда, они почти полным составом носились за Вагелем и вслушивались в его указания. Через полчаса солдаты аккуратно перетащили капитанское тело за периметр и уложили его на заднее сидение машины. Еще минут через десять нарисовался Вагель.
Автомобиль был странный, Герман долго пытался опознать салон, но сделать этого так и не смог. Ему даже показалось, что машина не отечественная, а японская. Только не мог понять, зачем ее перекрасили в серый и хаки: камуфляжные пятна заметил, когда его тащили.
— А чего мы сразу не проехали как белые люди? — поинтересовался Герман у снимающего фуражку Вагеля.
— Потому что, Гера, тогда бы мы перлись к автотранспортным воротам, это еще полкилометра, и проходили бы процедуру досмотра, записи номеров в карточку и все тому похожее. А еще там стоят камеры, и мне не очень бы хотелось фотографироваться с твоей мордой.
— А здесь, можно подумать, не стоят.
— Здесь — нет. Это калитка для своих. Сюда вообще никто, кроме нашей заставы, не суется…
Дорога оказалась кошмарной, освещавшие ее фонари были отставлены друг от друга на немилосердные расстояния. Ехать приходилось очень медленно, и все равно то и дело машина подпрыгивала на камнях или начинала крениться на левый бок. Справа бесконечной темной пустыней тянулись Великие трансформаторные поля — мертвый пейзаж, обнажавшийся только когда лучи пограничных прожекторов начинали вычерчивать по сопредельной территории сложные узоры.
— Тут до самой нашей точки такое дело, — сказал Вагель, кивая в сторону полей, — горелый шлак и ни хера больше.
Глядя в окно, Герман вдруг вспомнил, как сюда отправлялась Ленка.
В последний вечер, когда все собрались, она уже не ревела, а просто тихо качалась на стуле. Ее отец, дядя Коля, снова капал в стакан валокордин. Мать, тетя Таня, плакала, а на полу возле нее сидели Герман с братом Борькой и не знали, что делать. Герман прокручивал в голове разные варианты побега, один фантастичнее другого. Борька тоже о чем-то думал, кусая губы.
Ленка была их двоюродной. В детстве они вместе строили дома из диванных подушек и регулярно получали за это. Потом дядя Коля устроил дочь в Горный институт, очень этим гордился и хвастал ее оценками на всех семейных посиделках. И вот Ленку как горного геолога мобилизовали в секретную армейскую экспедицию за периметр. Само собой, добровольцем.
Тетя Таня уже без сил шлепала себя рукой по виску.
— Надо прятать ее в гараже, — причитала она, — Коля, ты слышишь меня?
Дядя Коля рассеяно кивал и протягивал Ленке стакан. Та отпихивала его руку.
Через два дня Ленкина экспедиция стала четырнадцатой, что ли, неудавшейся попыткой пройти сквозь поля…
Наблюдательный пункт, к которому ехали Вагель с Германом, оказался оборудован прямо в скале. В камне были грубо вырублены разные по размеру ступени, ведущие вниз, в маленькую душную комнату-пещеру. Свет давала стоявшая на сбитом из необтесанных досок столе керосиновая лампа. Благодаря ей становилось понятно, что в дальней стене прорублено маленькое — разве что голову высунуть — оконце, а из мебели кроме стола в наличии только два табурета.
— Этого пункта как бы нет, — объяснил Вагель, — он еще довоенный, и непонятно, кому принадлежал. Командование у себя в планах не нашло, хотя территория, конечно, наша. И еще один такой на четвертой заставе есть. Мы пользуемся, но на баланс он не принят. Поэтому как бы необорудованный.
— Артефакт, — хмыкнул Герман. Он обошел комнату, разглядывая в свете фонарика сваленные в ее углах предметы: здесь были ящики из-под минометных мин, тяжелые бинокли, стопка старых газет и две пары резиновых сапог. — А козырные у вас интерьеры.
— Ну так! Мощь рабоче-крестьянской Красной армии!
Вагель зажег еще одну лампу и уселся на трехногий табурет у стола.
— Надо пожрать, — объявил он. — Кстати, принеси один бинокль, будем смотреть за погодой.
Герман поднял с ящика тяжеленный металлический прибор на ножках и уронил его на стол. Вагель привычным движением закрепил ножки, накрутил приближение, но сам смотреть не стал.
— Можешь полюбопытствовать, — предложил он Герману, — правда, до утра все равно ни черта видно не будет.
— Хочешь сказать, что мы здесь будем до утра торчать? Разве в светлое время идти не сложнее?
— А мы никуда уже не пойдем, — сообщил Вагель, доставая из кармана свой коньячный напиток и присасываясь к бутылке. — Просто некуда. Здесь, Гера, самый край.
— Подожди, — Герман сел на табурет напротив Шурика. — Коридор-то где? Это еще куда-то надо двигать?
Вагель хмыкнул, мотнул головой и уставился на Германа:
— Какой коридор? Мы же ехали — ты сам все видел, мы по самую жопу в полях. Здесь крайняя точка, выступ в их территорию. Но это, блин, слепая кишка, она никуда не ведет.
Герман тоже пристально посмотрел на Шурика. Нет, не похоже, чтобы издевался.
— То есть прохода нет? — уточнил он.
— И не было.
— Так какого хрена ты меня сюда привез? — тихо спросил Герман. — Ты с самого начала все знал и потащил меня сюда? Я там кота уже пристроил, вещи распихал…
— Ты бы все равно не поверил, пока не посмотрел. Гера, тут такая хуйня… это самому надо прочувствовать. Посмотреть и понять, что нет больше ни хрена. Ни Китая, ни Индии, ни Европы, в жопу объединенной… Вот выгляни туда, нет, ты выгляни! Посмотри, видно тебе объединенную Европу? Да, блядь, ты внимательнее смотри! Вдруг краешек торчит где-нибудь. Нет? А вот то-то, Гера! Это вот и есть самое заповедное западло… Каждый день обходишь эту срань по периметру и смотришь в биноклик: не появилось ли там чего? А хрен тебе. Только поля эти злоебучие. И вправо, и влево, и под землю если копаться — все равно.
Вагель снова приложился к бутылочке. Сделал пару жадных глотков и с размаху приземлил коньячный напиток на стол.
— Пиздык! — объявил он. — Смотри и впитывай. Метущийся, блядь, интеллигент…
Дальше сидели молча. До конца Шуриковой смены было еще часов девять, и Герману ничего не оставалось, кроме как время от времени поглядывать в бинокль. Черный пейзаж не менялся ни на штрих. Даже смутное ощущение Германа, что поля должны хотя бы тускло подсвечивать рельеф, не подтвердилось. Пока блуждающий луч прожектора с наблюдательной вышки не начинал поглаживать какой-нибудь кусок земли, он оставался темным и неподвижным. Как только луч уходил, все снова темнело и совсем пропадало.
Вагель пошарил в одном из минометных ящиков, достал оттуда круг копченой колбасы и сухари и принялся все это жевать. Герман от протянутого куска отказался.
Когда колбаса кончилась, Шурик объявил, что идет на боковую, достал из другого ящика спальник и, сняв форму, устроился у стенки.
— Хреново же вы нас тут охраняете, — заметил Герман. — Если даже граница спит, то что говорить об остальной федеративной армии.
— Успокойся, — махнул Вагель, — никому вы на хер не сдались. Все стычки на заставах днем бывают, это железяка. Если хочешь — в ящике еще мешок есть. Не хочешь — не надо. Тогда спокойной ночи. Сиди переваривай.
Шурик снял с руки часы и положил их рядом со спальником на камень. Затем подтянул к себе засунутый в угол радиоприемник и покрутил ручку настройки.
— Поставь-ка на окно, а то не ловится ни фига, — попросил он Германа, — это у нас заместо колыбельной.
Герман кое-как установил коробку на узкой каменной полке, и вдруг через шипение из динамика быстрой злой скороговоркой затараторила «Отечественная волна». Корреспондент скороговоркой начитывал новости.
— …по вопросам организации удаленного рыбного лова. Эксперты оценивают шансы этого начинания как близкие к нулю. По неподтвержденным пока сведениям, в поселке Гагаринск — вспышка белой лихорадки. Туда тайно направлены специалисты Федеративной клинической больницы № 12. Можно ли ожидать объявления карантина? Об этом через пятнадцать минут в «Часе Дракона»…
— А, — усмехнулся Вагель, заметив удивление приятеля, — ты, поди, думаешь, что мы деревянные на голову совсем? Так это тут первое дело, Гера. Любимые сказки на ночь: Староста-мудак и все-все-все. Шикарно.
Герман внимательно посмотрел на ухмыляющегося Шурика, снова лакающего свой поддельный коньяк.
— И давно это вы… просвещаетесь? — спросил он.
— Давно, — зевнул Вагель и снова стал заворачиваться в спальник. — Ты мозги мне больше не ешь, а ложись спать. Мы с тобой через четыре часа обратно поскачем. Счастья вам, девушки…
Марина
Кабинет Толички был обычно задымлен до такой степени, что уже при входе начинало подташнивать. Абазов курил исключительно дрянь вроде «Примы» и «Полета», так что даже курильщики со стажем быстро начинали задыхаться и тереть глаза. Хитрая Фима поэтому предпочитала вытаскивать директора в буфет, а если это не представлялось возможным, разговаривала с порога. Марина, стоя перед открытой дверью с надписью «Генеральный директор. Советник информации», засомневалась, надо ли туда идти. Но выбора не было: войти все равно придется, потому что ей до Фиминого мастерства еще расти и расти.
Толичка сидел за столом в высоком кресле коричневой кожи и ножиком с ониксовой ручкой точил карандаш. Точнее, кромсал: грифель все время крошился, и от карандаша оставалось все меньше и меньше. Перед Толичкой красовалась полная раздавленных окурков черная башня — красивая, явно импортная пепельница в рыцарском стиле. На ее боку даже имелся какой-то щит с малоразличимым девизом.
Увидев Марину, Абазов тут же включил вытяжку и махнул рукой в сторону двух рыжих стульев — садись.
— Ну и что это такое? — поинтересовался директор у Марины.
Та промолчала. Она уже давно научилась не отвечать на риторические и двусмысленные вопросы начальства. Вместо этого взялась внимательно изучать благодарственные письма и дипломы, висящие в рамках за абазовской спиной. Их было столько, что стена проглядывала только эпизодически. Анатолия Николаевича благодарили директора и коллективы, Министерство культурного надзора и Совет казачьей молодежи, лично прокуроры, полковники войск связи и какие-то другие, менее заметные граждане. Наконец, чуть левее и выше подголовника директорского кресла помещалась фальшивая голова полярной совы со строгим и даже, пожалуй, осуждающим взглядом. Марина знала, что сову эту Толичке подарил нынешний Староста в те удивительные времена, когда Старостой еще не был. Что-то там у них имелось совместное: проект какой-то или, может, играли за одну хоккейную команду. Фима даже уверяла, что на одном курсе учились, но это как раз сомнительно.
— То есть ты хочешь сказать, что все нормально? — продолжил диалог сам с собой Абазов. Он взялся искать на столе сигареты, не нашел и стал поочередно выдергивать ящики стола. — Я так и не понимаю, на кой хрен ты взялась хамить этой курирующей мымре?
— Это она взялась мне хамить, — возразила Марина.
— Слушай, — поморщившись, сказал Абазов и в поисках сигарет исчез под столом, — тебе какое дело? Она от тебя чего-то требовала? Кусала тебя? Нет. Несла пургу и несла. Надо прыгать на одной ноге — будем прыгать на одной ноге. Надо жечь медведей — будем жечь медведей. Мы — ландскнехты, нам это до одного места. Я вот послушал, отряхнул уши и пошел дальше. А доводить ее — как себе в руки нассать, и это ссанье себе же в лицо выплеснуть. Очень хочется писать объяснительные чекистам, что ли?
— Она же не из совета Старостата, — сказала Марина, — я проверила. Патриотическая общественница какая-то. Мы теперь и у таких подлизываем?
— Да какая разница! — рыкнул Абазов. — Совет, министерские полпреды, партийные наблюдатели — какая разница, откуда она взялась? Я тебя спрашиваю, зачем нужно было нарываться?!
Марина глубоко вдохнула. Ей отчего-то вспомнилось, как школьный завуч Василина… вроде бы Кирилловна спрашивает: «Почему же вы такие злые дети?!» — и выжидательно смотрит на класс.
— Вы на самом деле ждете ответа? — спросила она тихо и зло.
— Жду.
— Отлично. Тогда можно я схожу за своей должностной инструкцией?
— Пиздец какой-то, — непонятно кому сказал Абазов и ушел к окну. Там он все же обнаружил открытую пачку, вытащил сигарету и закурил.
— Вот почему надо слушать этот бред про 83 %? — вспыхнула Марина. — Кто-то в это правда верит? Нет, все понимают — вранье, но продолжают строить глазки и надувать щеки. Блядь! Да что вообще происходит? Сидят лауреаты, профессионалы, руководители журналистские. И кивают по поводу того, что всех надо перестрелять, перевешать, в ямы побросать. Может, Староста распорядился не перечить дегенератам?!
— Следи за языком! — прикрикнул Абазов. Он отчаянно покрутил пальцем у виска и, выпучив глаза, показал на телефон.
Марина невольно посмотрела на черный, усыпанный разноцветными кнопками аппарат с маленьким экраном автоопределителя номера. Да знаю я, что тебе слушают, подумала она, вот уж секретов-то я наговорила…
— Значит так, — сказал Толичка, воткнув в черную башню окурок и достав новую сигарету, — отправляйся-ка ты, дорогая, в отпуск.
— Я и так в отпуске, — сквозь внезапно накатившую усталость улыбнулась Марина. — Разве только вы меня туда отправите насовсем.
— Тогда чтобы больше во время отпуска я тебя здесь не видел, — предупредил Абазов. — Когда выход?
— В следующий вторник.
— Мало. Считай, что твои творческие каникулы — по дрессировке собственных понтов — продлены до конца месяца…
Марина вышла из абазовского кабинета и подмигнула секретарше Маше. Смешная такая девочка, совершеннейшая насмешка над каноном длинноногих волооких красавиц. Маленькая, с вечно растерянным выражением веснушчатого лица и совершенно без косметики. Откуда ее такую выкопали?
— Закончилось? — зачем-то спросила Маша.
Марина кивнула:
— Мы немножко поспорили по одной из программ, не бери в голову. Анатолий Николаевич был, как обычно, прав.
Она наискосок пересекла безлюдную приемную и дважды с силой толкнула дверь, прежде чем та открылась. Спускаясь по лестнице, Марина подумала, что все идет по кругу: всего полгода назад она после похожего разговора выходила из другого кабинета — на Втором канале. Там, правда, не было таблички «Советник информации», там вообще ничего не было. Когда-то кабинет занимала спортивная редакция, в нем долгое время сидели мальчик баскетбольного роста и рыжая угловатая девочка — комментаторы. Марина никогда не бывала внутри, но, изредка проходя мимо, недоумевала, чем эти двое занимаются большую часть рабочего дня. Казалось, они запрограммированы на выполнение двух задач: либо скучающе разглядывать стены за спиной друг друга, либо галдеть над заставленным рыбными консервами столом — так они отмечали какие-то бесконечные праздники.
Потом у «спортсменов» кабинет отобрали. В нем быстро организовали ремонт и вынесли старую мебель. Когда в обновленные апартаменты въехал синий в кремовую полоску костюм, розовый галстук и золотые запонки, собственно сам Валерий Авдеевич, то никакой таблички ни на двери, ни рядом с ней не появилось. Просто как-то сразу стало известно, что теперь на сверку материалов — именно сюда, и не еженедельно, а перед версткой каждого выпуска. А после первой сверки выяснилось, что к полосатому костюму следует ходить с уже распечатанными текстами и проставленным хронометражем.
Марина тогда была вторым редактором утренней смены. Это только звучало внушительно, на самом деле приходилось собирать разные архивные глупости для блока неофициальных новостей. Десять лет назад самый жирный в мире кот жил в Нидерландах, за два года до войны опыты выявили, что регулярное употребление бананов увеличивает шанс на рождение двойняшек, примерно в это же время северные кулинары начали готовить особый соус из медуз… Поначалу ее отчеты, похоже, никто даже не думал просматривать. Гостю из Общественного контроля хватало игр и с более серьезными партнерами. Однако на втором месяце работы Валерий Авдеевич — низенький очкастый мальчик, даже младше Марины, — все же вызвал ее к себе.
— Вы понимаете, что это такое? — растягивая губы в ломаную саркастическую линию, спросил он.
Марина посмотрела на собственноручно составленный список сюжетов. Совсем крохотная трехчастная врезка. Какие-то европейские, что ли, скейтер поставили некогда рекорд в катании по перилам. Потом японцы запустили в серию телевизор, передающий еще и запахи. И австралийские благотворители проводили конкурс по приготовлению гигантских сэндвичей — на пятитысячном стадионе. Вся еда в пользу бездомных.
— И что с этими сюжетами? — искренне удивилась Марина.
Общественный мальчик ехидно улыбнулся:
— А вы совсем не понимаете, Марина Владимировна?
— Совсем не понимаю.
— Да ладно, — сказал он, резко смывая с лица всю деланную приветливость, — все вы понимаете, — и вдруг заорал: — Перестаньте делать из меня идиота! Какие это акценты вы пытаетесь расставлять своей подборкой?!
Дальше было еще пять минут крика, по истечении которых Марина так и не уяснила, какое преступление пыталась совершить. Мальчик тем временем звонил Марининому начальству: жаловался и угрожал.
— Я снимаю два сюжета, — объявил он в финале, широко расписываясь на листке с анонсами.
— Каких? — поинтересовалась Марина.
— Слушайте, вы это серьезно?
— Абсолютно.
— Естественно, про телевизоры и благотворительность. Уверяя зрителей в якобы успехах японской техники, вы заставляете их верить в иностранное превосходство. А про благотворительность Австралии… Ну это уже просто за гранью добра и зла. Вы еще про то, что они весь мир готовы накормить, расскажите.
— А европейцы? — потрясенно спросила Марина.
— Европейцы, — сказал на это Валерий Авдеевич, — как видно из сюжета, долбоебы. Про иностранных долбоебов у нас можно…
Марина размышляла, пойти ли ей в кабинет — на всякий случай выгрести вещи из ящиков — или отправиться домой без промежуточных остановок. Решила, что ничего особо ценного в кабинете не держит, так что можно сразу домой. Она шла вниз, по привычке опираясь на темно-серые, будто бы вороненые перила. На лестнице было многолюдно даже для «Позывного»: куда-то спешили режиссеры монтажа, корреспонденты, инженеры и какие-то неизвестные люди. Хотя они, конечно, все неизвестные. Ну и что, что Марина видела некоторые из этих лиц? Эти граждане все равно иллюзия, морок. Они не имеют черт характера и привычек, неизвестно, едят ли они манную кашу и есть ли у них собака. Совы они или жаворонки? Любят ли свою работу, мечтают ли дать начальству по голове цветочным горшком? Сейчас они сделают два шага мимо и растают, растворятся за спиной. Обернешься — а никого уже нет.
Марина улыбнулась лестничным бегунам на короткую дистанцию и убрала руку с перил — все, уже первый этаж. Она пересекла широкий холл с турникетом и двумя прозрачными кабинками охраны и уже подошла к гардеробу, когда кто-то сзади выкрикнул ее фамилию.
Марина обернулась и увидела высунувшегося из своего стеклянного куба охранника. Тот поманил ее пальцем.
— Вы ведь Камильская? — еще громче крикнул он. — Подойдите сюда.
Чуть помешкав, Марина все же вернулась обратно к турникету. Страха не было, но была какая-то мерзкая тяжесть в груди. Бред, подумала она, на ступенях радиоузла никого не арестовывают.
— В чем дело? — спросила по возможности безразлично.
Охранник с вышивкой «Каргаполов» над левым карманом рубашки внимательно ее оглядел.
— Точно вы? — зачем-то уточнил он и, не дожидаясь ответа, нырнул под стойку, через секунду появился уже с листом бумаги. — У меня есть фотографии всех, кто здесь работает, но на всякий случай лучше спросить… Вам позвонить надо: сорок четыре, пятьдесят два, ноль шесть, — продиктовав номер, охранник сверился с бумагой, — да, ноль шесть.
— И кому? — поинтересовалась Марина.
Каргаполов снова посмотрел в написанное.
— Коробейнику.
Сердце подпрыгнуло и зачастило. Марина с шумом выдохнула и безуспешно попыталась совладать с лицом. Нет, все равно можно было заметить и изумление, и радость.
Она выхватила листок из рук охранника и посмотрела на записанные в спешке буквы и цифры. Коробейник. Значит, жив. Значит, не поймали.
— Я позвоню от вас, — предупредила она Каргаполова и, взяв телефон в руку, повернулась к нему спиной.
— Да, — сказал усталый мужской голос после семи гудков подряд.
— Я Марина Камильская, мне передали, что следует позвонить по этому номеру, — как можно тише произнесла Марина.
— Серьезно? — со вздохом сказал голос. — А мне говорят, что следует меньше жрать жирного по утрам… Что нужно?
Читать бесплатно другие книги:
