Репродуктор Захаров Дмитрий
— Мне нужен Коробейник.
Голос многозначительно помолчал, после чего хлопнул трубкой, видимо, о крышку стола. Послышались шаги, потом в отдалении скрипнула дверь, и кто-то стал с кем-то говорить — разобрать слова было совершенно невозможно. Затем установилась полная тишина.
Марина, сама того не замечая, начала нервно переминаться с ноги на ногу. Она поймала косой взгляд охранников, которые, похоже, взялись ее обсуждать, и подумала, что следовало бы, как это делает Фима, им в ответ ехидно подмигнуть. Но нет, она просто отвернулась, чтобы ненароком не поинтересоваться, какого хрена они пялятся. Озабоченные уроды.
— Привет, — неожиданно сказала трубка.
— Привет, — отозвалась Марина, снова ощутив подпрыгивание сердца, — ты где?
— Давай так, — сказала трубка, — встретимся у тебя минут через тридцать-сорок.
— Чего это вдруг у меня?
— Можно и в ресторан поехать, и на площади Матерей встретиться. Только если нас навестят отличные ребята в штатском, не удивляйся.
Марина вдруг очень четко представила, как они сидят на скамейке у монумента Матерей. Вокруг побитые заморозком клумбы: на них еще не до конца осыпались бордовые цветы, и трава еще не стала бесцветно-белесой. Лешка ехидно прищуривается и что-то рассказывает, оживленно жестикулируя. А сзади — он еще не видит, но прямо у него за спиной — останавливается серый уазик. Из него неспешно выбираются люди в одинаковых черных полупальто и идут к ним, в пяти шагах друг от друга…
— А там, где ты живешь? — скорее по инерции спросила Марина.
— Ну, где я живу, тебе точно не понравится, — хмыкнул ее собеседник.
— Ладно, — сказала Марина, — давай через час.
Дверь была не заперта, но он все равно постучал.
— Привет, дорогая, — сказал Лешка и помахал рядом со своей головой каким-то пушистым хвостом, — принимай.
Он кинул ей в руки этот хвост, который оказался двумя песцовыми шкурками, и прошел в прихожую. Марина потрясенно смотрела на песцов: чудовищный дефицит, она даже не могла предположить, сколько они стоят.
— Это что еще такое? — по возможности холодно спросила она, запирая дверь.
— Это — маленький подарок. Один от меня, второй от Саньки Северова. Он шлет поклон и просит передать, что ты — единственная девушка, которой он хочет дарить подарки и петь серенады.
Лешка скинул ботинки и в рваных носках по-хозяйски прошлепал в ванную.
— Я, кстати, с ним солидарен, — услышала Марина его голос сквозь шум включенной воды. Я бы сказал тебе, что ты бесподобна, но ты ведь и сама в курсе.
Урод.
Из комнаты вышла сонная Собака. Цокая когтями, неспешно проследовала в коридор, обнюхала грязную Лешкину обувь и сунула нос в ванную.
— А-а, зверюга! — радостно завопил тот. — Привет-привет, собачище!
В последующие несколько минут из ванной доносился только топот, плеск воды, сюсюканье и добродушное гавканье.
— Как там твоя Сонечка? — спросила Марина, все еще стоя в коридоре и слушая, как Лешка играет с сеттером.
— Какая Сонечка? — искренне удивился он, выйдя из ванной с полотенцем на плече. — А-а, ты, наверное, Ксюшку имеешь в виду? — Лешка расхохотался. — Ревнуешь, Маринка? Приятно, черт возьми. Ой-ой, как приятно.
Марина закатила глаза и уплыла на кухню. С деланной серьезностью открыла холодильник, передвинула с места на место упаковки с соком и йогуртом, пошуршала пакетом с цветной капустой. Хотелось есть, но вытащить при Лешке магазинные котлеты ей казалось верхом позора. Поэтому она достала диетический ржаной хлебец и принялась неспешно от него откусывать, глядя в окно.
Лешка зашел на кухню (около его ног вертелась Собака) и с удивлением уставился на новый гарнитур — ну еще бы, при нем ничего подобного в квартире не водилось. Он пощелкал выключателем встроенных лампочек, открыл дверцу посудного шкафчика.
— Шикарно, — покачал головой Лешка, — теперь тебя уже можно раскулачивать. А Ксюшка ушла, — тут же без перехода сообщил он. — Не вынесла душа поэта… ну и так далее. Ты же знаешь, со мной попробуй поживи.
— Да уж в курсе, — фыркнула Марина.
— Ну вот. Теперь я снова одинокий мышь. Можешь меня поздравить.
Зазвонил телефон — мама интересовалась, как у Марины на работе и когда она соберется зайти «не на десять минут». Дочь что-то дежурно отвечала. Без эмоций, без подробностей.
— У тебя там кто-то есть? — наконец спросила мама.
— Нет, — ответила Марина, — давай потом поговорим.
И положила трубку.
Во время разговора Лешка спокойно, без малейшего намека на приличия пристально разглядывал Марину. Он был по-прежнему хорош, этот Леша. Алексей Витальевич Коробейников. Метр семьдесят семь, вьющиеся всклокоченные волосы. Черные. И такие же черные восточные глаза. Ямочка на подбородке и короткий косой шрам на левой скуле. Спокойный, монолитный, с застывшей ироничной полуулыбкой.
Стрингер. Может быть, последний представитель профессии в городе, по крайней мере последний из известных Марине. Он зарабатывал репортажными съемками, когда они познакомились, и уехал на очередной эксклюзив в тот день, когда они разошлись. Поначалу Лешка снимал все подряд и пытался продавать это Первому и Второму каналам. Однако там брали один сюжет из десяти, платили скудно и все напирали на то, что надо вставать в штат. А когда Лешку на три месяца посадили за незаконные съемки приграничной полосы, вообще как отрезало: у него перестали брать что бы то ни было. Он стал халтурить по свадьбам, по каким-то юбилеям, в перерывах впадал в тихие лежачие запои, молчал по несколько дней.
А потом ему повезло. Или не повезло — это как посмотреть. Марина не знала подробностей, но понимала, что он вышел на каких-то нелегалов: не то местных, не то даже импортных.
— Сбываешь за границу? — как-то спросила она, когда Лешка в очередной раз принес домой кучу странного, явно не федеративного барахла. Тот кивнул. — А не боишься, что посадят теперь уже по-взрослому?
— Боюсь, — сказал он, — и что? Я и тараканов боюсь, мне теперь ночью на кухню не ходить?
Последние полгода он вообще только своими подпольными съемками и интересовался. Съемками да еще этой Ксюшей…
— Слушай, — сказал Лешка, — ты извини, но времени нет вообще. Я поэтому быстро.
Он вытащил из кармана черный пакет и положил его на полку книжного шкафа.
— Здесь два диска с видео. Только документ: натура и синхроны. Всё про побоище в доках, где митинг работяг разгоняли. Там свидетели, омоновские «космонавты», «народная» медвежья яма, в общем, комплект. Сама посмотри обязательно — очень мозги проветривает. Только не на ночь, а то спать не будешь. И еще…
Он присел на край кровати.
— Это надо передать в порту одному медведю. Его зовут Миша, он там связной между нами и китайцами.
Ну да, подумала Марина, у него всегда все просто: китайцы, медведи, побоище. Для него это нормально. Для него все нормально. Вот сейчас дать ему по роже — он этому тоже не удивится…
— Леша, ну вот какого хрена, — роняя слова по одному, зло заговорила Марина. — Какого хрена ты припираешься ко мне через четыре месяца и делаешь вид, что мы какие-то одноклассники, я не знаю, двоюродные братья и сестры? Почему ты считаешь нормальным придти, свалить здесь какое-то свое говно и снова испариться?!
Лешка пожал плечами:
— Не знаю. Потому что ты — хороший человек, устроит?
— Свинья ты, — сказала Марина тихо.
— Конечно. С этим никто и не спорит. Но если ты не передашь пакет, эти тридцать две минуты никто никогда не увидит. Отличная для тебя будет месть, но, слушай, давай сочтемся как-нибудь иначе?
— Свинья, — повторила Марина. — Вали уже давай. И сделай милость — шкурки свои забери…
Он исчез, а Марина еще долго бродила из угла в угол, без аппетита ковыряла котлеты и обсматривала круглую сумочку с металлическими пластинами, в которой лежали диски. Включать записи она пока не решалась.
Разговор с Толичкой и визит Лешки показали, что никакого спокойствия и умиротворения Марина не достигла и, скорее всего, достигнуть не сумеет. Открытие было глупым, но все равно захотелось обсудить его с Серафимой. Она принялась обзванивать традиционные места вечернего Фиминого отдыха и на третьем ресторане вышла на след. Правда, на том конце провода долго не брали трубку, но наконец томный женский голос многозначительно протянул: «Вас слушают».)
— Добрый день, — сказала Марина. — Не могли бы вы пригласить Серафиму Самарину… то есть Серафиму Эггерт?
— Посмотрим, что можно сделать.
Минуты три Марина слушала тишину. Такую полную и абсолютную, что в нее по какой-то причине не просачивались даже фантомные шумы или нечеткие голоса. В вату они, что ли, трубку засунули, удивлялась Марина. Ей вдруг представилось, как Фима сидит в обитой пробкой комнате и с мечтательной улыбкой прижимает к голове большие черные наушники…
— Привет-привет, — вдруг послышался Фимин голос.
— Ой, — от неожиданности Марина едва не подпрыгнула, — напугала.
Фима заливисто расхохоталась.
— Тут в «Птичьем молоке» очень нарядно, — поделилась она, — телефон в каких-то подушках, я его даже нашла не сразу. Давай приезжай, я тебе расскажу про совещание. В Старостате теперь новая мулька, — она снова хихикнула, — подробности, что называется, письмом.
— Приходил Леша, — сообщила Марина.
— Да? Очень мило. Вот заодно и поделишься.
Марина скосила глаза на упавшую у ее ног Собаку. Наверняка подслушивает.
— Хорошо, — сказала она, — а адрес какой?
— Маруся! — возмутилась Серафима. — У меня у самой топографический кретинизм, но ты уже чересчур. Это у Гагаринской площади. Угол Космонавтов и… черт, как она теперь называется? Морская. Да мы были здесь с тобой месяц назад.
— Ты голову себе накурила, — заметила Марина, — не была я там никогда…
«Птичье молоко» Марина помнила совсем другим. Когда-то внутри была барная стойка, подсвеченная тусклыми зелеными лампами. На стенах — стилизованные под развевающиеся флаги банкноты разных стран мира (как правило, с кучей нулей), карикатурные портреты разных скряг. Меню с заголовком «Декларация о расходах» и девочки-официантки в выбеленных фартучках. По средам и пятницам здесь играли молодые группы: в основном исполняли классические блюзы, но изредка и что-нибудь свое. Все это называлось бар «Буржуй».
Теперь стойку обернули веселеньким пластиком под разноцветные кирпичи, в потолок натыкали светильники, похожие на розовые, напрочь заросшие шерстью кокосы — с них чуть не до пола свисало что-то вроде лиан. На окнах стояли кадки с лилипутскими пальмами. Плюс обои, разрисованные птицами: желтыми колибри, зелеными попугайчиками и отчего-то снегирями. А может, какими-то другими красногрудыми? Вместо стульев для посетителей по полу были разбросаны подушки, такие же разноцветные, как стойка. Столам отломали ножки и тоже опустили на пол. Персонал — в блескучих халатах и туфлях с загнутыми носками — бороздил подушечный океан, периодически круто пикируя вниз, к залегшим между столами посетителям.
— А помнишь, — сказала Фиме Марина, — как ты и твоя банда пытались сюда попасть?
— Ой, — замахала руками Серафима, — это в другой жизни было. Сейчас даже вспоминать удивительно.
Фима, которая уже где-то успела переодеться из делового в вечерне-неформальное, лежала на груде красных подушек с золотистыми кистями и периодически прикладывалась к кальяну. Рассказывала про совещание в Старостате. Историю про разговор с Абазовым выслушала без особого интереса, заметив: «Толя это для отчетности». Маринино отстранение от работы назвала «прекрасным подарком» и сказала, что это очень даже хорошо. По поводу Лешиного появления только фыркнула.
— Теперь я тебя точно выгоню в нормальную поездку, — пообещала она, — а то все сидела и сидела здесь. А зачем? Надо срочно ехать на юг.
— Юг, — сказала на это Марина, — это всякий Крым был.
— Дорогая, кто же виноват, что все развалилось? Не стреляться же нам из-за того, что нет Крыма.
— Зачем стреляться, — ехидно заметила Марина, — многие мои знакомые предпочитали толченое стекло.
— Бр-р-р, — Серафиму передернуло, — нужно же тебе было об этом вспомнить! Это когда было-то? В семнадцать лет у многих мозгов нет.
— Ну да. Ни мозгов, ни Крыма.
— Вот стерва, — глядя на ухмыляющуюся Марину, сказала Фима с нежностью, — но я тебя все равно выставлю из города на недельку-полторы, не сомневайся.
— Тогда за тебя, мать, — Марина подняла бокал белого полусухого.
— Ага, — кивнула Фима и снова потянулась к кальяну.
Она продолжила рассказ о совещании. Оказывается, полгода назад Агентство коммуникации предложило для Старосты план проведения встреч с народом. Предполагалось общаться с учителями и шахтерами, с балетной труппой и рабочими доков, с почетными горожанами и разными прочими товарищами. Встречи предлагалось начинать неожиданно, а заканчивать приятно: обещаниями повысить оклады на пять процентов, сладкими подарками, программными заявлениями о новых льготах. План был одобрен и даже начал исполняться: в сентябре Староста побывал в девяносто восьмом интернате, очень мило поговорил с воспитателями и предметниками, чмокнул в темя белобрысого карапуза, подарил школе автобус. СМИ все это прекрасно зафиксировали. Однако они не показали, как к Старосте с криками бросилась местная медсестра. Тетка пыталась разоблачить директора и завхоза, громко орала «Не погуби!», а потом упала в ноги. Был неприятный инцидент с личными телохранителями.
После этого Безопасность резко усилила охрану первых лиц и стала жестко шерстить их любые возможные маршруты. Никаких неожиданных визитов, никакого доверительного общения.
— И в Старостате, естественно, задумались о новой программе, — сказала Серафима, выпуская струйку белого дыма. — Они хотят сформировать другой медиаплан Старосты уже к февралю, и у них нет вменяемых предложений. А еще очень боятся, что кто-нибудь инициативу перехватит, Агентство специальных мероприятий там или Департамент подарков.
Марине наконец удалось поднятой рукой приманить к столу официантку в чудовищной фиолетовой чалме. Когда девочка склонилась над их столом, Марина испугалась, что под тяжестью чалмы она может рухнуть прямо на Фиму.
— В этом десерте лесные орехи? — спросила Марина, водя пальцем по странице меню.
— Да, конечно, в «Мадагаскаре» всегда орех.
— А без них можно?
— Без них? — удивилась официантка. — И никаких других тоже не класть?
— Никаких.
Девочка кивнула, зачем-то протерла совершенно пустую и чистую пепельницу и уплыла в сторону кухни.
— Ты меня слушаешь или нет? — с легким недовольством поинтересовалась Серафима.
— Да слушаю, слушаю. Бла-бла-бла медиаплан. И что, ты хочешь взяться за его написание?
Фима хмыкнула.
— Весь медиаплан — это было бы слишком нагло с моей стороны. Я хочу, чтобы в него попало наше предложение.
— Какое еще «наше предложение»?
— На самом деле даже не наше, а твое, — Фима положила на язык кусок бурого сахара и стала его задумчиво посасывать. — Это ты у нас надежда прогрессивного человечества. Нужно немного: одна дельная идея, которую можно будет развернуть и сопровождать инфоповодами около месяца.
— Бред какой, — сказала Марина, — тебе осталось еще сказать, что написать нужно до завтра.
— С чего это? До четверга у нас вполне есть время.
— Ну если в четверг крайний срок, то в пятницу ты отвезешь меня в порт.
— В порт? А порт-то тебе зачем?
Дома Марина поставила в прихожей пакет и, подняв валяющийся поводок, повела Собаку на вечерний моцион. Они сделали круг по двору, а потом вышли в сквер перед Горным институтом. Здесь лучи прожектора с институтской крыши выхватывали из темноты маленький пятачок пространства, в котором умещалась скамейка без доски в спинке и неокрепший дуб — тоненький, метра три в высоту. От скамейки по направлению к институту квадратными плитками была выложена площадка с крохотным фонтаном в центре. В темноте не было видно, но Марина знала, что одной плиты не хватает. Во времена ее детства здесь стоял памятник пионеру с медведем. На парнишке съехавшая пилотка, кое-как повязанный галстук, а из кармана шорт торчит увеличительное стекло. Он протянул руку погладить медвежонка-подростка, который смотрит слегка испуганно, но тоже тянет лапу — не то навстречу пацаненку, не то в желании от него отмахнуться.
В школе рассказывали, что правда были такие: Генка Кулич или Куклич, сейчас уже не вспомнить, и медвежонок Борька. Вроде бы они первыми заметили цунами и успели предупредить спасотряд. И вроде бы лет тридцать назад город действительно сильно накрыло. И после этого по области даже поставили несколько памятников…
Марина сидела на скамейке и долго смотрела в ту точку, где Генка и Борька устанавливали контакт. Вспомнила, что все время завидовала Генке: ей тоже хотелось друга-медвежонка и ей тоже хотелось в подвиг.
Вернувшись домой, Марина взяла ручку, два листа бумаги и пошла на кухню — рисовать схему и писать обоснование будущей премии. «В рамках Национального приоритета», — быстро вывела она и удивилась, что ее еще не тошнит от этих слов. — «Подвиг как предчувствие»: патриотический конкурс».
Аля
С самого утра работа в секторе все не могла начаться. В честь Дарьяниного дня рождения было устроено хоровое пение, на которое прибежали из других отделов. Потом пили чай, ели домашний пирог с черникой и вафли с медом. Дарьяна от общего застолья пыталась отбиваться, уверяла, что на диете, но в итоге все же соблазнилась вафлей, а после уже и второй, и третьей. То и дело забегали какие-то девочки и тетеньки с пакетиками, коробочками или открытками. Они хватали Дарьяну за плечи, оставляли помаду на ее щеках, после чего гостей непременно начинало нести стихами.
Аля обещала себе, что не будет налегать на пирог, но Марта подкладывала ей кусок за куском, уверяя, что черники в пироге больше, чем теста, а черника очень полезна.
— Ешь-ешь, — говорила пухленькая Марта, — ты еще свою норму не нагуляла, я скажу, когда остановиться.
После того как заварник поженили уже в третий раз, в сектор ворвалась Лена Калинина из Игрового. На ней была легкая синяя курточка с белыми геометрическими вставками и брюки в тон — чуть-чуть, но все же широковатые, чтобы считаться классическими. Казалось, что ее костюм — это слегка перешитая олимпийская коллекция, с которой убрали вымпелы.
— Даря! — закричала Лена с порога, как будто не обращая внимания на завистливые взгляды девчонок. — С днем ангела тебя, милая!
Целуясь в щечки с Дарьяной, она барабанила длинными пальцами ей по спине и желала-желала-желала имениннице. Периодически даже зажмуривалась от удовольствия говорить звонкую поздравительную белиберду.
— От чистого сердца! — выпалила Лена в конце и уронила в руки Дарьяне подарок в обертке из «зеркальной» бумаги.
Все тут же бросились смотреть, как именинница достает из упаковки настольные часики, в которые будто бы налита вода вместе с золотой рыбкой. При переворачивании рыбка виляла хвостом, чем вызывала всеобщий восторг. Насладившись произведенным эффектом, Лена объявила, что в Спортивном комитете сегодня с утра разгружают новую номенклатурную линейку: роликовые коньки в мужском и женском вариантах. Общему отделу было достаточно это только услышать, чтобы снова отложить работу на неопределенное время. Серийное производство роликов — эта новость по значимости превосходила даже прошлогоднюю, про возобновление выпуска шифоновых платьев. Последний раз коньки выпускали еще при старой Федерации, и они больше сохранились в воспоминаниях, чем у кого-то из сотрудников.
— Мне выдали две пары — сделать описание, — зачем-то понизив голос, сообщила Лена, — так что, если не будете сильно визжать, можем по трое сходить в наш сектор — глянуть.
Без визга все равно не обошлось. При виде белых конечков с серебристыми шнурками и нарисованными звездочками Аля тоже вопила, как ужаленная.
— Вот это вещь! — восхищалась рыжая Виолетка, так и этак поворачивая коробку с прозрачной пленочной стенкой, за которой белели четыре колесика. — Когда же на такие можно будет записаться?
Сашка Васильева взялась всех уверять, что женский конек — именно ее размера. Девчонки хихикали, но не спорили — какая разница-то?
Ажиотаж улегся только после обеда. Все вернулись в свой сектор, и Марта сказала, что пора уже делом заняться. Она ушла за шторку из разноцветных висюлек, которой ее кабинет был отгорожен от остального зала, другие работницы Общего еще поболтали несколько минут, но потом тоже разошлись к своим столам. Кто-то сел за компьютер, кто-то принялся звонить в Почтовый, Канцелярский и даже Творческую студию — было слышно, как заказывают две поздравительные юбилейные песни.
Але дали задание посчитать сувенирку, необходимую ДЮСШ «Юность» на следующий месяц, и она погрузилась в списки официально приглашенных, выступающих на мероприятиях и турнирных дат.
Первые две недели плана она преодолела быстро, там были только предварительные этапы, пара районных соревнований и награждение гимнастов. Зато турнир памяти метателя Крюкова стал сущим кошмаром. Среди почетных гостей значились два члена Совета и даже помощник Старосты, однако в их собственных графиках такого пункта не было — Аля уточнила у секретарей. Проблема казалась неразрешимой: если поверить секретарям и не учесть начальственную тройку, кто-то из нее может неожиданно объявиться на турнире и не получить символа признательности. Если же заказать на всякий случай, можно потом всю жизнь писать объяснительные, как так вышло, что бесхозной оказалась именная продукция на огромную сумму. Аля долго и задумчиво кусала карандаш, затем пошла посоветоваться с Мартой, но вынуждена была вернуться — та прижимала к уху телефонную трубку и при виде подчиненной покачала головой.
Аля снова принялась за карандаш, но тут в Общий вплыла Варвара, и метатель Крюков сразу отошел на второй план. Сектор моментально бросил все свои дела и напряженно уставился на визитершу. Было даже удивительно, что, как в старых фильмах, которые крутят в «Космосе», не зазвучала тревожная музыка и на стене не вспыхнул титр «Воцарилась гробовая тишина».
Варвара, которую на самом деле звали Вероникой Вартановной, появлялась здесь редко, но от визитов этих никогда не стоило ждать приятного. Наиболее памятным был визит после кражи. Где-то с месяц назад из Винно-водочной службы исчезли четыре бутылки виски «Глен Грант» восемнадцатилетней выдержки; шептались, что именно такого, какой пьет начдеп. Как четыре бутылки можно было пронести мимо контроллера штрих-кодов, а потом и мимо охранника, оставалось только гадать. Скорее всего, без своих в Безопасности не обошлось, и искать в первую очередь следовало там, однако руководство Департамента подарков пошло другим путем. Устроили общий шмон всех отделов — со взломом ящиков столов, досмотром сумочек и перетряхиванием мусорных корзин. Самих сотрудников на это время выгнали в коридоры. В результате одна пустая бутылка обнаружилась в Оранжерейном, а еще одна — полная — в лаборатории Дизайна. Две так и не нашли. Все понимали, что бутылки, скорее всего, подбросили именно во время шмона, понимало это и руководство. Потому администратор этажа Варвара даже не стала искать конкретных виновников, а просто объявила Дизайну: «Вас всех штрафуют на две зарплаты».
Было много шума. Кто-то ходил кричать на юристов, кто-то обещал потребовать у бухгалтерии документальное обоснование перерасчета, кто-то грозился написать заявление. Через пару недель все сошло на нет. Никого не уволили, но никто и не уволился.
— Так, — сказала Варвара, подойдя к одному из столов и усаживаясь на крутящийся стул, — быстренько соберемся около меня. Давайте-давайте, не будем друг друга задерживать.
Она будто бы скучающим взглядом обвела рабочий зал Общего, теребя закрученные белокурые прядки, похожие на витые макаронины. Аля впервые задумалась, что на самом деле Варваре всего лет тридцать, максимум тридцать два. Просто манера носить строгие черные костюмы с красной оторочкой и любовь цеплять блеклые, словно бы специально чиновничьи, броши делали ее старше. Как и желание прищуривать глаза, собирая при этом в их уголках сеточку морщин.
Алины коллеги уже практически в полном составе окружали стул администраторши. Кто-то даже заглянул к Марте, которая наверняка не слышала сигнала на построение, и предупредил, что стоит присоединиться к остальным.
— Чтобы не терять время, — начала Варвара, по обыкновению глядя перед собой и ни на кого конкретно. — В Департаменте чепэ. Те, кто отвечают за нас, считают, что это намеренный выпад и попытка дискредитации коллективной работы накануне реформы аппарата. Я же надеюсь, что это просто глупость, помноженная на безответственность, — она поставила указательный палец правой руки на крышку стола и начала что-то выписывать ярко-алым ногтем. — Я хотела бы думать, — продолжала она с интонацией водителя троллейбуса, десятый раз за смену объявляющего одни и те же остановки, — что вы просто избаловались хорошим к себе отношением и заигрались во вседозволенность. Потому что в противном случае вы сознательно создаете повод усомниться в безупречности работы департамента.
— Можно узнать, о чем конкретно вы говорите? — холодно поинтересовалась Марта.
Зря она так, подумала Аля, только еще больше Варвару разозлит.
— А вам, Марта Витальевна, следовало бы не спрашивать, а самой знать, что происходит в вашем… — Варвара очень внимательно вгляделась в собственную ладонь, словно бы силясь рассмотреть на ней нужное слово, — в вашем бюро добрых дел. — И продолжила, уже снова обращаясь ко всем: — А сознательная попытка, мои милые, называется саботаж, и занимается этим Безопасность. Я надеюсь, ко всем приходит понимание серьезности происходящего?
Отдел молчал: кто-то слушал лекцию администраторши с плохо скрываемым недоумением, но большинство — с тем самым страхом, с каким дети зачарованно смотрят страшный фильм, не в силах переключить канал.
— Прежде чем я все сделаю сама, — предупредила Варвара, — хотелось бы спросить: ни у кого из присутствующих не появилось желания что-нибудь нам рассказать?
Ей не ответили.
— Прискорбно, — констатировала Варвара, — это означает, что ответственность разделит весь коллектив.
Аля услышала, как кто-то из девчонок вздохнул. У нее самой от страха заледенели кончики пальцев.
Варвара сцепила руки в замок и откинулась на стуле. Ее подбородок задрался кверху, и стало хорошо видно родимое пятно на шее, чуть выползающее на лицо.
— Сегодня на утренней планерке начальника департамента сообщили о нескольких случаях перекомплекта подарочных наборов, — отчеканила она. — Речь шла в том числе о подарке от имени заместителя Старосты. Этот подарок он должен был вручать на юбилее Пароходства. Это очень важный подарок. Он бы так и был вручен, если бы наш представитель не проверил все комплекты перед отправкой, — голос администраторши пошел вверх. — И вот выяснилось, что кому-то пришло в голову во все — я подчеркиваю — во все пакеты вложить медведя. Медведя! Который как бы говорит… — Варвара замешкалась и оборвала фразу на середине. — Я не знаю, как это трактовать: как идиотскую шутку или как сознательную акцию. Но то, что медведем мог быть скомпрометирован помощник Старосты, мне кажется неслучайным.
— Бред какой, — перебила ее Марта. — Какие медведи? — спросила она, оборачиваясь к своим сотрудницам. — Какой перекомплект? Кому и зачем это могло понадобиться, а, девочки?
Аля почувствовала, что все вокруг начинает расслаиваться на какие-то жирные полосы, по которым пробегает крупная рябь. Замерзшие руки и ноги казались теперь, наоборот, обжигающе горячими, а звуки стали гулкими и далекими, как из-под воды. Аля пошатнулась и почувствовала тошнотворную легкость во всем теле. Кто-то позвал ее и тронул за руку, но кто и зачем, она не поняла. Рабочий зал отдела качнулся и окончательно расклеился. Аля упала в обморок.
Ее не стали относить в медпункт, а приводили в чувство своими силами: не хотели поднимать лишний шум. Когда Аля пришла в себя, Варвара уже куда-то упорхнула, вокруг суетились только Виолетка и Наташка Гасанова. Кто-то из них позвал Марту.
— Вляпалась ты по-крупному, Алина, — сообщила та, едва появившись. — Идти сможешь? Тогда живо дуй к Самербекову, он тебя вызывает. Со всем соглашайся. Кайся и проси прощения. Давай. Виолетта тебя проводит.
Сергей Ринатович Самербеков был одним из двух заместителей начальника департамента. Насколько помнила Аля, по хозяйственной части. Не только видеть, слышать о нем ей приходилось всего раза три за время работы в Общем. Узнав о необходимости бежать к нему с извинениями, Аля мгновенно почувствовала, как у нее подламываются колени, и большую часть пути Виолетка практически тащила ее на себе. Отцепилась она только перед дверью, на которой аристократическим серым было выведено «Заместитель начальника».
В кабинете Сергея Ринатовича было сумрачно из-за плотно закрытых жалюзи. Верхний свет не горел, и только две странные настольные лампы-штыри позволяли разглядеть обстановку. За огромным столом, напоминающим формой меч без рукояти, стояло никак не меньше трех десятков стульев. Циклопическое кресло хозяина кабинета вырастало из-за перекладины «меча» и будто бы висело в воздухе. В кресле восседал Сергей Ринатович.
Появившись на пороге, Аля тут же прикрыла за собой дверь: ей показалось неуместным впускать свет в этот сумеречный короб.
— Проходите и садитесь, — подал голос Самербеков. Он внимательно разглядывал пришедшую, слегка сощурившись.
Аля послушно подошла. Вблизи заместитель начальника выглядел маленьким, лысоватым и очень усталым человеком без шеи; грузные, заросшие бакенбардами щеки, казалось, лежат прямо на плечах.
— Будем говорить, — с какой-то непонятной интонацией, не то вопросительной, не то утвердительной, произнес он. — Вы представляете, во что нам обернутся ваши выходки?
Аля молча опустила глаза.
— Я вас совершенно серьезно спрашиваю. Или вы говорить разучились? Так можно и научить заново, даже не думайте, — замначальника изобразил многозначительную паузу, после чего, поерзав в кресле, вдруг как будто выключился — отвернулся в сторону от Али, откинулся назад и закрыл глаза.
Аля подумала, что Самербекову стало плохо, но беспокоить его побоялась. Она сидела все в той же пристыженной позе. Так прошли сначала пять, а затем, наверное, и десять минут — точно сказать было трудно, Аля даже украдкой не смела взглянуть на часы.
Наконец Сергей Ринатович ожил.
— Значит, так, — сказал он будничным тоном, словно только что говорил двадцать минут кряду, — я тебе вот что посоветую, девочка. Сейчас быстро напишешь мне заявление… Ты сколько у нас работаешь?
— Четыре месяца.
— Напишешь, что четыре… нет, три месяца назад ты начала общаться с людьми из порта. Они убедили тебя провести мелкую диверсию и бросить тень на работу департамента. Напишешь, что вся эта идея с медведями была тебе продиктована… Ну? Бери вон бумагу и пиши.
От накатившего на нее ужаса Аля потеряла всякую возможность что-либо воспринимать. Слова заместителя начальника гулко грохотали, она же слышала только мерный рокот, сквозь который прорывались только отдельные звуки.
— Ты меня слышишь? — поинтересовался Самербеков.
— Я не знаю, про какой порт вы говорите, — прошептала Аля.
— Ах не знаешь… Тогда быстро пошла на рабочее место и по пути напрягла память! Через два часа вернешься с воспоминаниями и заявлением по собственному. Вкусила?..
Виолетка сидела на подоконнике — на почтительном отдалении от самербековского кабинета.
— Ну что? — спросила она, спрыгнув, как только Аля выбралась на свет.
Та помотала головой.
— Так плохо? — ужаснулась Виолетка. — Что сказал-то?
Аля призналась, что ничего не поняла. Она спросила про порт, но Виолетка тоже ничего не знала. Надо было посоветоваться с Мартой, но тут выяснилось, что Варвара требует сначала пройти какой-то тест у психолога департамента.
— Это зачем? — изумилась Аля. — Хотят проверить, ни трекнулась ли я здесь?
Виолетка пожала плечами.
Герман
Герману снилось, что он стоит в очереди за солнцем. Ему шесть лет, на нем панама и голубые шорты. Мама отправила его совсем рано, и на улице еще прохладно. Мятая желтая бочка — почему-то с надписью «Масло» — заняла позицию на углу Энтузиастов и Литовской, а к ней уже выстроилась очередь из жителей ближайших домов. В руках у них бидончики, трехлитровые банки и пластиковые канистры. Впереди Германа стоит тетка в красно-цветочном платье, а сзади — дед с длинной бородой поверх застиранной армейской гимнастерки.
— Двух литров не хватит, — говорит дед кому-то за своей спиной. — Не. Тут такое дело — не окрошка же. Надо три…
Зазвонил телефон. Открыв глаза, Герман еще несколько секунд соображал, где находится, а потом отбросил одеяло и нащупал ногой стоящие около кровати тапки. Он доплелся до кресла, откуда раздавался телефонный клекот, и попробовал на ощупь найти трубку. Это получилось не сразу: прежде чем ее обнаружить, Герман выгреб из-под подушки кресла несколько монет, фантик и какую-то книжку. Когда он все же сказал «да», выяснилось, что к телефону можно было и не подходить.
Звонил брат Германа, он сначала делал вид, что хочет просто поболтать, но очень быстро сдался: Борису нужна была справка о прописке в квартире родителей и Борису нужны были деньги.
— Денег нет, — предупредил Герман, — я тебе серьезно говорю. Справку завтра сделаю, а деньги ищи сам.
— Совсем нет? — недоверчиво поинтересовался Борис.
— Совсем.
Брат принялся что-то задумчиво насвистывать в трубку.
— Может, тогда продать чего? Позарез ведь надо.
Герман вздохнул:
— Боря, мама для твоего «позареза» продала что только можно. Я в это не играю. Уже взрослый мальчик, сам выкрутишься.
— В тюрьму сяду, — весело сообщил Борис.
— Все в тепле будешь. Счастливо.
Он взял с полки будильник, убедился, что еще два часа можно спокойно себе спать, и снова забрался под одеяло. Сон, однако, уже не шел. Герман принялся думать про брата, вспомнил историю, как тот унес из дома его магнитофон, и пришел в полнейшую ярость.
— Говнюк, — сказал он, садясь на кровати, — вот не дал же поспать…
Умывшись, пошел варить кофе. Телефон еще дважды звонил, но Герман не стал повторять ошибки и остался на кухне. Позавтракал наспех приготовленной овсянкой, кофе и сыром. Потом включил телевизор и по несколько минут посмотрел каждый из трех каналов.
Мысль о Борьке не шла из головы. На кой черт ему справка понадобилась? Герман вернулся в комнату, выдернул телефон из розетки и принялся потрошить шкаф: все же надо найти Борькины бумаги, а где они лежат — поди разберись. По ящикам были разбросаны инструкции от бытовой техники, поздравительные открытки от родственников, коммунальные квитанции, какие-то распечатки с прошлой работы, договоры, а кроме того, фотоальбомы и коробки с мамиными вещами. Все лежало вперемешку и без какого-либо смысла.
Среди прочего Герман обнаружил свой значок часового Старосты, марки с военными дирижаблями и увеличительное стекло. Ни одной Борькиной бумаги не наблюдалось. Наконец с нижней полки Герман вытащил бледно-голубую папку: в ней лежат мамины документы и фотографии. Не исключено, что разная ерунда, оставшаяся от младшего брата, тоже там.
Он расшнуровал грязновато-бежевые тесемки. Сверху лежали шесть фотографий разного формата. На самой большой мама, Герман и Борька сидели под пальмой: Герман в богатырском шлеме и красном плаще, Борька — в перьях и с томагавком в руках. На двух других снимках мама стояла вместе с какими-то своими подругами. На оборотах было написано: «Москва. Галя, Вера и я. 07.07». Еще на одном фото — совершенно выцветшем — на берегу неспокойного моря стоял дед. Молодой, лет, может, сорока. Рукой он показывал в сторону корабля под странным флагом неизвестного Герману государства: флаг был наполовину синий, наполовину белый или желтый, теперь уже не определить. Оставшиеся две фотографии были портретами Германа и Бориса, такими же, как на школьных виньетках, только побольше. Герман помнил, что его снимали после девятого класса, а Борьку, наверное, раньше, может, в седьмом.
Под фотографиями лежали завернутые в полиэтиленовый пакет квиточки, чеки и банковские выписки, мама зачем-то старалась их сохранять. Здесь же в отдельной прозрачной папке прятались почетные грамоты и наградные листы деда. Сначала Герман хотел их порвать и выбросить, но потом передумал: пусть останутся на память, может, кто-нибудь прочитает и ужаснется.
Дед был архитектором-проектировщиком, начальником бюро. Того самого бюро-17, которое разработало комплексы реадаптации. Вроде бы даже по инициативной заявке.
Дед проектировал бараки и рабочие загоны, исправительные залы и кельи. А еще конструировал мебель, пристяжные цепи, упряжь, повозки, строгие намордники. Это был большой, прямо-таки всеобъемлющий заказ. Ну и ямы в нем, конечно, тоже были. Герман потом долго изучал чертежи в краеведческом — через отвращение, через ползавший по спине ужас.
Первые два года комплексы использовали только для медведей, но потом в реадаптацию стали включать и своих служащих. Второй Староста настоял, а дед не стал спорить и взялся перекраивать свои чертежи, больше всего похожие на концепт-реквизит ада, под новые габариты.
Его дважды награждали за новые разработки, в том числе за низкопольный гидрокомплекс Еканова, ту самую «мокрую яму». И еще за успехи — за это дали целых четыре грамоты (не факт, что все сохранились). А потом вроде даже орден был.
Вспомнилась парадная фотография, которая когда-то стояла у матери на комоде: дед скромно улыбается в усы, а его за плечи обнимает пухлощекий крепыш в ярко-синем пиджаке — управделами Старостата. Они в каком-то ангаре, где по стенам висят непонятные детали, кругом рабочий беспорядок — может, и намеренно наведенный. Не сразу заметишь, да и приметив, засомневаешься, только справа от деда виднеется край шкуры…
Дед работал к западу от города, сейчас там ничего, кроме Полей, но раньше стояли огромные, рыжие коробки заводов. Мать говорила, что дед хотел переехать еще дальше, на старые федеративные земли. Но туда так никто и не перебрался. А теперь и не помнят про тот нацпроект.
В комнату заглянул Сергей, смерил скептическим взглядом разбросанные бумагами и сказал «мя». Без какого-то смысла. Скорее всего, поздоровался.
— Иди дрыхни, — посоветовал коту Герман, — рано еще.
Он посмотрел на настенные часы — корпоративную дешевку из красного пластика от «Позывного» — можно потихоньку собираться.
Вернувшись на кухню, Герман вдруг понял, что снова хочет есть. Второй завтрак (обед, ужин — непонятно, как лучше называть приемы пищи после сна, заканчивающегося ближе к вечеру) он организовал из бутербродов с ветчиной. Ветчина была несоленая, совершенно без запаха и во рту распадалась на какие-то сомнительные фракции. Подавив отвращение, Герман все же обязал себя ее прожевать — больше все равно ничего нет. От ветчины остался омерзительный привкус, который Герман попытался перебить кофе. Бесполезно — кофе сам похож непонятно на что.
Герман пораньше вышел из дома, чтобы идти до работы медленно, читая объявления на фонарных столбах. Здесь иной раз можно было встретить что-нибудь по-настоящему увлекательное. Скажем, на прошлой неделе ему попался крик души: «Дорогие девушки! — гласил текст. — Не курите! Вы и так не все красавицы: худые ноги, впалые груди, мозгов тоже не очень». Написано все это было веселенькими цветными фломастерами.
Почти у самого Репродуктора Герман заметил грузовичок-фургон. Он стоял поперек дороги, перегораживая сразу две полосы, и напоминал кошку на дыбах. Впечатление усиливали распахнутые настежь двери одновременно с откинутым капотом. Вокруг фургона суетились двое солдат, которые, как показалось Герману, просто не знали, что делать: в свете уличного фонаря было видно, как один из них то забирается на высокий капот и всматривается в двигатель, то снова спрыгивает на асфальт. Второй в это время совал голову под колеса, что-то там щупал руками и большим разводным ключом, потом вылезал, и через минуту все повторялось.
И только третий участник сцены — очевидно, водитель — в сером комбинезоне и кепке с короткими отвислыми ушами меланхолично сидел в стороне на какой-то куче тряпья и энтузиазма не проявлял. Кажется, он даже что-то напевал.
Читать бесплатно другие книги:
