Женщина в черном Хилл Сьюзен

Похороны миссис Драблоу

Мое первое впечатление от маленького торгового города под названием Кризин-Гиффорд, который в действительности показался мне чуть больше какой-нибудь крупной деревни, было довольно приятным. Когда мы прибыли ночью на вокзал, машина Сэмюеля Дейли — блестящая, на редкость удобная и вместительная — в мгновение ока преодолела милю, отделявшую крошечную станцию от городской площади, и мы остановились около отеля «Гиффорд армс».

Пока я выходил из салона, мистер Дейли протянул мне свою визитную карточку.

— Если вам что-нибудь понадобится…

Я поблагодарил его, но при этом подчеркнул, что мне вряд ли придется обращаться к нему, поскольку всю помощь, касавшуюся дел покойной миссис Драблоу, я намеревался получить у местного агента и не собирался задерживаться в этом месте более чем на два дня. Мистер Дейли смерил меня долгим, пристальным взглядом, но ничего не сказал. Чтобы не показаться невежливым, я осторожно засунул карточку в карман жилета. Лишь после этого он отдал распоряжение своему шоферу и уехал.

«Вы убедитесь, что Кризин — довольно гостеприимное место», — сказал он мне ранее и оказался прав. Как только моему взору открылись полыхающий камин и широкое кресло подле него в общем зале гостиницы, а потом еще один, ожидавший меня в уютно обставленной спальне на верхнем этаже, я тут же воспрянул духом и почувствовал себя скорее отдыхающим, нежели человеком, который прибыл сюда, чтобы присутствовать на похоронах и заниматься таким тоскливым делом, как улаживание формальностей после смерти клиента. Ветер либо стих, либо я просто не слышал его, обретя надежное укрытие в стенах дома, стоявшего на рыночной площади. От неприятного чувства, возникшего у меня после беседы с мистером Дейли, которая приняла слишком уж странный оборот, не осталось и следа.

Хозяин гостиницы предложил мне стакан горячего вина с пряностями, и я выпил, сидя у камина и слушая журчание голосов по другую сторону от тяжелой двери, за которой находился бар. А когда я побеседовал с женой хозяина, у меня потекли слюнки в предвкушении ужина, который она мне предложила: мясного бульона, говяжьего филе, пирога с яблоками, изюмом и кремом и стилтонского сыра. В ожидании обеда я написал короткое письмо Стелле, чтобы отправить его на следующее утро. С удовольствием поглощая еду, я размышлял, какой домик мы сможем купить после свадьбы, если мистер Бентли и впредь будет возлагать на меня обязанности, связанные с делами фирмы, и я смогу попросить у него прибавки.

Наконец, опустошив за ужином полбутылки кларета, я уже приготовился отойти ко сну в уютной атмосфере спокойствия и благополучия.

— Сэр, как я понимаю, вы приехали на аукцион? — Хозяин появился в дверях, чтобы пожелать мне спокойной ночи.

— Аукцион?

Он удивился.

— Да… я подумал, что вы за этим сюда и приехали… будет большой аукцион, продают несколько ферм к югу от города. Торги назначены на завтра.

— А где проводится аукцион?

— Здесь, мистер Киппс, в баре, в одиннадцать утра. Обычно мы устраивали аукцион прямо в гостинице, но такого крупного не было уже много лет. После аукциона намечается ленч. Как правило, в разгар торгового дня у нас обедает до сорока человек, но завтра народу будет больше.

— Сожалею, но мне придется пропустить аукцион… хотя, надеюсь, мне удастся прогуляться по рынку.

— Вы только не сочтите меня излишне любопытным, сэр… я действительно думал, что вы приехали на аукцион.

— Все хорошо… вы сделали вполне закономерное предположение. Но боюсь, завтра утром, в одиннадцать часов, мне придется заниматься более грустным делом. Я приехал, чтобы присутствовать на похоронах миссис Драблоу из поместья Ил-Марш. Возможно, вы знали ее?

Его лицо исказилось… но я не понял, какие чувства он испытывал. Что это было — тревога или подозрение, я не мог сказать, но заметил: имя покойной пробудило в нем сильные чувства, которые он всеми силами старался скрыть.

— Да, я знал ее, — произнес он бесстрастно.

— Я представляю юридическую фирму, услугами которой она пользовалась. Мне не довелось встречаться с ней лично. Как я понимаю, она вела затворнический образ жизни?

— Учитывая место ее проживания, в этом нет ничего удивительного. — Он резко повернулся и направился в сторону бара. — Желаю вам спокойной ночи, сэр.

С этими словами он оставил меня одного.

Движимый любопытством и немного возмущенный резкими манерами хозяина, я собрался было окликнуть его, ибо мне хотелось выяснить, что именно он имел в виду. Но я слишком устал и потому отказался от своего намерения, решив, что его замечание было продиктовано местными легендами и глупыми сплетнями, которые раздуваются до небывалых размеров в маленьких, замкнутых общинах, где люди во всем стремятся отыскать тайну и драму. Признаюсь, в те дни я еще разделял свойственное многим лондонцам пренебрежение по отношению к людям, жившим в отдаленных частях нашего острова и казавшимся нам, космополитам, созданиями суеверными, доверчивыми, примитивными, прямолинейными и глуповатыми. Без сомнения, в подобном месте, с его зловещими болотами, неожиданно возникающими туманами, ледяным завывающим ветром и одинокими домами, бедная старушка могла вызвать подозрения. Со временем ее бы непременно окрестили ведьмой, поскольку легенды и сказания все еще передавались здесь из уст в уста, а люди в глубине души продолжали верить в этот диковинный фольклор.

Должен признать, что и мистер Дейли, и хозяин гостиницы производили впечатление мужчин крепких и здравомыслящих, но даже они замолчали и посмотрели на меня странным, пристальным взглядом, когда я произнес имя миссис Драблоу. Тем не менее у меня не оставалось сомнения, что нечто важное так и не было сказано.

Однако тем вечером мой желудок был наполнен вкусной едой и прекрасным вином, а уютно потрескивающие дрова в камине и покрывало, заманчиво откинутое на удобной, мягкой постели, вызывали теплое чувство дремоты. Все случившееся показалось мне просто забавным и добавило некоторой остроты моему путешествию. В скором времени я забылся спокойным сном. И до сих пор помню, как проваливался в бездну, в радушные объятия сна, а что-то теплое и мягкое окружало меня, и я чувствовал себя счастливым и защищенным, как маленький ребенок в своей детской кроватке. Помню, как утром я открыл глаза и увидел луч холодного, зимнего солнца, играющего на сводчатом белом потолке, и во всем моем теле и в душе возникло радостное чувство легкости и обновления. Возможно, я так ярко запомнил эти ощущения, поскольку они стали контрастом случившемуся после. Если бы я знал, что в последний раз спал так крепко и на смену этой спокойной ночи придут другие — страшные, мучительные и изнуряющие, то, вероятно, не стал бы выскакивать из кровати с таким горячим желанием поскорее позавтракать и шагнуть навстречу новому дню.

В самом деле, даже теперь, на склоне лет, когда я тихо и счастливо живу в поместье Монкс вместе с моей дорогой женой Эсми — с женщиной, о которой может мечтать любой мужчина, — и каждую ночь благодарю Бога, что все закончилось, осталось в прошлом и уже не вернется, я все же не верю, будто смогу когда-нибудь спать так же безмятежно, как на том постоялом дворе в Кризин-Гиффорде. Я понимаю, тогда моя душа была еще чиста и чистота эта навеки утрачена.

Когда я отдернул цветастую штору, комнату наполнил яркий солнечный свет, и он совсем не был похож на неуловимого посетителя, который является рано утром, а потом бесследно исчезает. Как и предсказал мистер Дейли, погода действительно изменилась, и она разительным образом отличалась и от лондонского тумана, и от ветра с дождем, которые сопровождали меня весь прошлый вечер во время поездки.

Хотя на дворе стояло начало ноября и я находился в той части Англии, где погода всегда отличалась суровостью, когда я вышел из гостиницы «Гиффорд армс» после необычайно вкусного и отменно приготовленного завтрака, я обнаружил, что воздух свеж, бодрящ и чист, а небо — лазорево-голубое. Почти все дома в этом маленьком городе представляли собой невысокие простые строения из камня с крышами, покрытыми серым шифером. Они стояли, плотно прижавшись и глядя друг на друга своими окнами. Я немного побродил по городу, изучая его: многочисленные прямые и узкие улочки расходились во все стороны от небольшой рыночной площади, где располагалась гостиница. Теперь вся площадь была заполнена палатками и загонами для скота, повозками, телегами и прицепами. Подготовка к торговому дню шла полным ходом. Отовсюду доносились крики, люди переговаривались друг с другом, сколачивали временные ограждения, натягивали тенты над палатками, толкали тележки по вымощенной булыжником мостовой. Вокруг царила радостная, деловая суета, мне это было по душе, и я с большим удовольствием прогуливался здесь. Но когда я повернулся спиной к торговой площади и ступил на одну из улочек, все вдруг стихло, и теперь, проходя мимо тихих домов, я слышал лишь стук моих ног о мостовую. Дорога оказалась совершенно плоской ни одного спуска или подъема. Кризин-Гиффорд располагался на равнине, и, дойдя до конца улицы, я вдруг обнаружил, что нахожусь уже за городом, передо мной открылось бескрайнее поле, тянувшееся до бледного неба на горизонте. В тот момент я понял, что имел в виду мистер Дейли, когда говорил, будто город стоит, подставив спину ветру. С того места, где я остановился, были видны лишь задние стороны домов и магазинов, а также основных общественных зданий, возвышавшихся над площадью.

Осеннее солнце оставалось еще теплым, и я заметил на редких деревьях, оказавшихся в поле моего зрения и слегка прогибавшихся под ни на минуту не стихавшим ветром, красновато-коричневые и золотые листья, которые дрожали на концах ветвей. Я тут же представил себе, каким унылым, серым и безликим выглядит это место в промозглую погоду, в дождь и туман; каким разгромленным и опустошенным бывает оно после штормов, налетающих на равнину; и как после снежных бурь оно оказывается полностью отрезанным от окружающего мира. Я снова взглянул на Кризин-Гиффорд на карте. К северу, югу и западу на многие мили простирались пахотные земли. До Хомерби, ближайшего населенного пункта, было около двенадцати миль, тридцать миль отделяло Кризин от крупного города на юге и около семи — от ближайшей деревни. На востоке тянулись болота, за ними — дельта реки и море. Я понимал, что не задержусь здесь больше чем на пару дней, но, направляясь обратно к рынку, я почувствовал себя здесь как дома, это место внушало мне чувство уверенности, солнечные лучи бодрили, а окружавший пейзаж приводил в восхищение.

Вернувшись в гостиницу, я обнаружил, что в мое отсутствие доставили записку от мистера Джерома — агента, который по поручению миссис Драблоу вел все дела, касавшиеся ее недвижимости и земельных угодий, он должен был присутствовать на похоронах вместе со мной. В вежливой, официальной манере мистер Джером сообщал, что вернется в десять сорок, дабы сопроводить меня в церковь. Все оставшееся время я сидел в общей комнате гостиницы «Гиффорд армс» около окна, выходившего на площадь, читал газету и наблюдал за приготовлениями к рыночному дню. В отеле также царила суета, и я предположил, что она была связана с предстоящим аукционом. Дверь на кухню постоянно хлопала, и оттуда доносился сильный запах еды: жареного мяса и пекущихся хлебцев, пирогов, пирожных и печенья, а в столовой слышался звон посуды. В четверть одиннадцатого у входа в гостиницу стали собираться крепкие, пышущие здоровьем фермеры в твидовых костюмах. Они громко приветствовали друг друга, обменивались рукопожатиями, о чем-то спорили и энергично кивали.

Однако я был вынужден оставить свое занятие, надеть темный костюм, галстук, пальто и черную повязку на руку и взять черную шляпу, когда прибыл мистер Джером, которого я тут же распознал по такому же мрачному наряду. Мы пожали друг другу руки и вышли на улицу. С минуту мы стояли и смотрели на пеструю, кипящую жизнью площадь, и внезапно я почувствовал себя призраком среди веселого праздника, ибо своим внешним видом мы напоминали двух хмурых воронов среди всех этих людей, одетых в простую рабочую одежду. Судя по всему, окружающие воспринимали нас именно таким образом. Пока мы шли через площадь, люди угрюмо поглядывали на нас, мрачнели, прерывали беседу и слегка расступались. У меня возникло неприятное ощущение, будто мы отверженные среди них, и я был рад, когда мы покинули площадь и свернули на одну из тихих улочек, по которой мистер Джером довел меня прямо до приходской церкви.

Мой спутник был невысокого роста, не больше пяти футов и двух или трех дюймов, его голова отличалась необычной куполообразной формой и на затылке оказалась обрамлена рыжеватыми волосами, напоминавшими бахрому на абажуре. Возраст его не поддавался определению — мистеру Джерому можно было дать от тридцати пяти до пятидесяти семи, а умеренность и подчеркнутая официальность его манер и скупая мимика полностью скрывали его настроение, переживания и мысли. Вежливый, предупредительный и в меру разговорчивый, он тем не менее явно не желал вести задушевных бесед. Мистер Джером расспросил меня о путешествии, о том, как я устроился в гостинице «Гиффорд армс», о мистере Бентли и о погоде в Лондоне, назвал мне имя священника, который должен был вести службу, и перечислил собственность, принадлежащую миссис Драблоу в городе и его окрестностях — всего с полдюжины наименований. Но вместе с тем он не сообщил ничего такого, что могло бы вызвать у меня интерес или помогло лучше понять его самого.

— Как я понимаю, ее похоронят в церковном дворе? — поинтересовался я.

Мистер Джером искоса посмотрел на меня. Я заметил, что у него были очень большие, выпуклые и светлые глаза неопределенного цвета — нечто среднее между серым и голубым, — они напомнили мне яйца чайки.

— Именно так.

— Там у них семейная могила?

С минуту агент молчал, затем еще раз глянул на меня, словно пытаясь понять, что может скрываться за этим простым вопросом. Наконец он ответил:

— Нет. По крайней мере… не здесь, не на церковном дворе.

— Где-то еще?

— Ее… больше не используют, — сказал он после некоторого размышления. — Там неподходящее место.

— Боюсь, я не совсем понимаю…

Но к этому моменту мы добрались до церкви, обнесенной металлической кованой оградой. Церковь располагалась между двух нависавших над ней тисовых деревьев в самом конце длинной и на удивление прямой аллеи. Справа от нее, немного в стороне, я увидел надгробия, а слева находились какие-то строения, я решил, что это зал для собраний и школа — она примыкала к храму, над дверью у нее висел колокольчик, а изнутри доносились детские голоса.

Когда мы стали подниматься на крыльцо церкви, мне пришлось прекратить свои расспросы о семействе Драблоу и, подобно мистеру Джерому, изобразить на лице скорбь, как требовала того церемония. Минут пять мы стояли в полном одиночестве, и время тянулось невероятно медленно. Наконец у ворот появился катафалк, а из церкви к нам вышел пастор; втроем мы наблюдали за процессией. Люди из похоронного бюро неспешно проследовали мимо нас, неся гроб с телом миссис Драблоу.

Это была печальная, скромная церемония. В холодной церкви собралось совсем мало народу, и меня вновь охватила дрожь при мысли о том, как невыразимо грустно, что за всю долгую жизнь покойницы от ее рождения и детства, через годы взросления и старости не нашлось ни одного близкого родственника или сердечного друга, готового проводить ее в последний путь, кроме двух мужчин, которых с умершей связывали лишь деловые отношения и которые находились здесь исключительно по необходимости, причем один из них никогда не встречался с ней при жизни.

Но под конец службы я вдруг услышал шелест за спиной. Чуть повернув голову, я осторожно посмотрел в сторону и увидел еще одного провожающего. То была женщина. Вероятно, она тихонько вошла в церковь, когда заупокойная служба уже началась, и заняла место в нескольких рядах от нас. Она неподвижно сидела в одиночестве, выпрямив спину. В руках у нее даже не было молитвенника. Ее черное платье — траурный наряд — выглядело старомодным, но я решил, что она просто не нашла ничего другого для подобного случая. Возможно, платье извлекли из какого-то сундука или шкафа, так как черная материя была совсем старой. Чепец на голове женщины почти полностью скрывал лицо, но даже брошенного мельком взгляда стало достаточно, чтобы понять — женщина страдала от тяжелой, изнуряющей болезни, если только не была так бледна от природы. Но слишком уж силен оказался контраст между белизной ее кожи и траурной одеждой. И у меня создалось впечатление, будто под кожей почти не было плоти — так сильно она обтягивала кости черепа, от лица женщины исходило странное голубовато-белое сияние, а глаза глубоко провалились. Руки ее, лежавшие на спинке скамьи перед ней, были в таком же плачевном состоянии. Она напоминала жертву голода. Хоть я и плохо разбирался в медицине, но мне доводилось слышать о некоторых болезнях, приводящих к сильнейшему истощению и изнурению, и я знал, что в большинстве случаев недуги эти считаются неизлечимыми. Особенно впечатляло, что женщина, стоявшая на пороге смерти, нашла в себе силы явиться на похороны. Она не выглядела старой. Из-за болезни ее возраст определялся с трудом, но, возможно, ей еще не исполнилось и тридцати. Я отвернулся, но дал себе слово, что после похорон обязательно поговорю с ней и попытаюсь чем-нибудь помочь. Однако когда мы уже собирались выйти из церкви вслед за священником и гробом, я вновь услышал легкий шелест платья и понял, что незнакомка спешно покинула церковь и направилась к могиле, ожидавшей покойницу. Она стояла поодаль, около одного из покрытых мхом могильных камней, слегка облокотившись на него. Даже в прозрачном ярком солнечном свете ее лицо казалось жалким и истощенным. Оно было настолько бледным и изможденным болезнью, что я счел неподобающим разглядывать ее так пристально. Черты незнакомки еще хранили намек на былую красоту, и, вероятно, из-за этого она еще сильнее переживала свой недуг. Так часто бывает у жертв оспы или ожогов, которые обезображивают лицо.

«Что ж, — подумал я, — по крайней мере есть один человек, которому усопшая была небезразлична. И неужели подобные тепло и доброта, мужество и бескорыстность намерений останутся незамеченными и не будут щедро и по достоинству вознаграждены, если есть хоть какая-то правда в тех словах, что мы сейчас услышали в церкви?»

Я отвернулся от женщины, посмотрел на гроб, который опускали в землю, склонил голову и принялся молиться с неожиданным рвением за душу одинокой женщины, прося Господа ниспослать благодать всем, кто пришел на эти мрачные похороны.

Снова оглянувшись, я увидел черного дрозда, который сидел на кусте неподалеку, он раскрыл клюв, и оттуда зазвучала переливчатая трель, разнесшаяся в согретом ноябрьским солнцем воздухе. По окончании церемонии все стали покидать кладбище, я пропустил мистера Джерома вперед, чтобы дождаться болезненной женщины, предложить ей свою помощь и проводить до дома. Но ее нигде не было видно.

Вероятно, незнакомка ушла так же незаметно, как и появилась, не желая тревожить нас или привлекать к себе внимание, пока я заканчивал молитву, а священник произносил последние слова своей проповеди.

Мы с агентом постояли немного у ворот церкви, обменялись любезностями, пожали друг другу руки. Я огляделся по сторонам и обратил внимание, что в такой ясный, солнечный день за церковью вдали можно разглядеть болота и поблескивающую серебром дельту реки. Особенно ярко она сверкала на горизонте, где небо было почти белым и излучало слабое сияние.

Но когда я перевел взгляд на здания по другую сторону от церкви, кое-что привлекло мое внимание. Около ограды, окружавшей маленький заасфальтированный двор школы, выстроившись в ряд, стояли человек двадцать ребятишек и смотрели на нас через прутья. Их лица были бледны и сосредоточенны, в круглых глазах, казалось, застыла мировая скорбь, а маленькие ручки крепко сжимали прутья. Малыши стояли молча и неподвижно. Это выглядело странно, трогательно и вместе с тем мрачно, они вели себя непривычно для детей их возраста, как правило, беззаботных и непоседливых. Я встретился взглядом с одним из них и осторожно улыбнулся. Но он не ответил мне.

Я заметил, что мистер Джером терпеливо ждет меня на тропинке, и поспешил к нему.

— Расскажите мне про ту женщину… — попросил я, подходя к нему. — Надеюсь, она найдет дорогу домой… мне показалось, что она серьезно больна. Кто она?

Мистер Джером нахмурился.

— Я имею в виду молодую женщину с изможденным лицом, — уточнил я, — она сидела в церкви в заднем ряду, а потом на кладбище стояла неподалеку от нас.

Мистер Джером замер и уставился на меня.

— Молодая женщина?

— Да, да, настолько истощенная, что, казалось, ее кожа обтягивает кости. Мне было больно смотреть на нее… высокая женщина в шляпке, похожей на чепец. Бедняжка, она, вероятно, как могла, пыталась спрятать свое лицо.

На несколько секунд на пустой тропинке, залитой солнечным светом, стало вдруг тихо, как недавно в церкви. Тишина была такой, что я услышал, как кровь пульсирует у меня в венах. Мистер Джером застыл на месте и побледнел, его кадык двигался, будто он силился выдавить из себя хоть какой-нибудь звук.

— В чем дело? — тут же спросил я. — Вам плохо?

Наконец он покачал головой, было даже похоже, что он пытается встряхнуться и прийти в себя после пережитого потрясения. Его лицо по-прежнему оставалось бледным, а уголки губ посинели.

Наконец он заговорил тихим голосом:

— Я не видел никакой молодой женщины.

— Но ведь… — Я оглянулся на церковный двор позади меня. Она снова была там, я заметил ее черное платье и очертание чепца. Так, значит, женщина никуда не уходила, она просто скрылась за кустами и могильными камнями или стояла в тени церкви и ждала, пока мы уйдем, чтобы потом спокойно сделать то, чего она хотела, — встать у могилы, где нашло свой последний приют тело миссис Драблоу, и смотреть на нее. Я снова задумался, что могло связывать этих двух женщин, какая странная история скрывалась за тайным визитом этой незнакомки и какие тяжелые переживания мучили ее сейчас, когда она стояла там в полном одиночестве. — Смотрите, — сказал я, показывая на женщину, — вот же она… может, нам стоит… — Я замолк, когда мистер Джером схватил меня за руку. Мне показалось, он сейчас потеряет сознание или с ним случится апоплексический удар. Я стал озираться, не зная, что мне делать, куда идти и кого звать на помощь. Могильщики ушли. За спиной у меня остались только маленькие ученики школы да смертельно больная женщина, пребывающая во власти сильных переживаний и физического недуга, а передо мной — мужчина, находившийся на грани обморока. Единственный человек, на помощь которого я мог рассчитывать, — священник. Сейчас он был где-то в церкви, и чтобы сходить за ним, мне пришлось бы покинуть мистера Джерома.

— Мистер Джером, вы можете взять меня под руку… и я буду вам очень признателен, если вы немного разожмете ладонь… и сделаете несколько шагов… давайте вернемся к церкви… там около ворот есть скамейка, вы отдохнете и немного придете в себя, пока я схожу за помощью… или найду автомобиль…

— Нет! — почти закричал он.

— Но будьте благоразумны!..

— Нет. Я приношу свои извинения. — Он глубоко вздохнул, краска стала постепенно возвращаться на его лицо. — Мне так жаль. Ничего особенного… просто стало немного дурно… будет лучше, если мы с вами пройдем сейчас в мою контору на Пенн-стрит, рядом с площадью.

Его трясло от волнения, и было видно, что ему хочется как можно скорее покинуть церковь и ее окрестности.

— Раз вы так уверены…

— Да, уверен. Пойдемте. — Он ринулся вперед с такой скоростью, что мне пришлось бежать, чтобы догнать его. Через несколько минут мы вернулись на площадь, где торговля была в самом разгаре. Отовсюду слышались гудки автомобилей, возгласы торговцев, покупателей и участников аукциона, блеяние овец и крики ослов, гогот и кукареканье, кудахтанье и ржание. Я заметил, что среди толпы мистеру Джерому стало лучше, и когда мы добрались до крыльца гостиницы «Гиффорд армс», он окончательно ожил и, казалось, испытал облегчение.

— Надеюсь, позже вы найдете силы сопровождать меня во время поездки в особняк Ил-Марш? — спросил я после того, как предложил ему отобедать со мной и получил отказ.

Его лицо снова приняло непроницаемое выражение.

— Нет, мне не следует там появляться, — сказал он. — Вы сможете отправиться туда после часу дня. Кеквик отвезет вас. Он давно уже работает проводником в тех местах. Как я понимаю, у вас есть ключ?

Я кивнул.

— Мне хочется поскорее приступить к изучению бумаг миссис Драблоу, я должен привести их в порядок. Но, как я понимаю, мне придется вернуться туда завтра или даже послезавтра. Может, мистер Кеквик отвезет меня туда рано утром и оставит там на весь день? Я должен хорошенько осмотреть дом.

— Ваши перемещения зависят от приливов. Кеквик вам все объяснит.

— С другой стороны, — сказал я, — если мне придется пробыть здесь дольше, чем я планировал, то, возможно, мне стоит заночевать в доме? Надеюсь, ни у кого не возникнет возражений? Нелепо надеяться, что этот человек станет постоянно ездить туда-сюда ради меня.

— Мне кажется, — осторожно заметил мистер Джером, — вам будет намного удобнее ночевать здесь.

— Что ж, это очень гостеприимное место и здесь отлично готовят. Может, вы и правы.

— Думаю, что да.

— Главное, чтобы это ни у кого не вызвало затруднений.

— Вы убедитесь, что мистер Кеквик очень услужливый человек.

— Хорошо.

— Правда, не слишком разговорчивый.

Я улыбнулся.

— К этому я уже начинаю привыкать.

Пожав мистеру Джерому руку, я пошел обедать вместе с фермерами, которых в столовой собралось не меньше сорока человек.

Это было шумное мероприятие с обильными возлияниями. Все расположились за тремя длинными столами, накрытыми белыми скатертями, фермеры перекликались друг с другом, обменивались впечатлениями о произошедших на рынке событиях, а шесть девушек бегали на кухню и обратно, поднося тарелки со свининой и говядиной, супницы с супом, миски с овощами, кувшины с подливой и большие подносы с кружками эля, по дюжине на каждом. И хотя я не знал ни одного из присутствующих и чувствовал себя немного не в своей тарелке, во многом из-за моей траурной одежды среди людей, одетых в твид и вельвет, я тем не менее получил удовольствие от обеда. Царившее здесь оживление помогло мне отвлечься от воспоминаний о печальном мероприятии, участником которого я был совсем недавно. Разговоры с таким же успехом могли вестись на иностранных языках: я мало что понимал, за исключением отдельных слов и фраз вроде цены и веса, урожая и поголовья скота, но все равно с удовольствием слушал людей и наслаждался великолепной едой. Когда мой сосед передал мне огромный кусок чеширского сыра, жестом показывая, чтобы я сам отрезал, сколько мне нужно, я спросил его об аукционе, который недавно проходил на постоялом дворе. Он только поморщился.

— Сэр, аукцион прошел, как все и думали. Я вижу, вас тоже интересует земля?

— Нет-нет. Просто вчера вечером хозяин гостиницы упомянул о нем. Я подумал, что это очень важное мероприятие.

— На торги выставили большие угодья. Половина земель Кризина со стороны Хомерби и еще несколько миль к востоку отсюда. Всего четыре фермы.

— А эти земли имеют большую ценность?

— Некоторые из них да, сэр. Некоторые — уже нет. В здешних местах много бесполезной земли — это болота и соляные топи, которые невозможно осушить и потом использовать, — поэтому каждый дюйм хорошей фермерской земли ценится высоко. И сегодня некоторых покупателей постигло разочарование.

— Как я понимаю, вы из их числа?

— Я-то? Нет. Я вполне доволен тем, что имею, а даже если бы это было не так, у меня все равно не хватит денег купить себе что-нибудь еще. К тому же я не настолько глуп, чтобы соперничать с ним.

— Вы имеете в виду победителя аукциона?

— Да.

Я проследил за его взглядом, устремленным к другому столу.

— Так это же мистер Дейли! — В конце стола я узнал моего попутчика. Он держал в руках пивную кружку и осматривал комнату с самодовольным видом.

— Вы знаете его?

— Нет. Но однажды встречался с ним; впрочем, эта встреча была недолгой. Его здесь считают крупным землевладельцем?

— Да.

— И за это его не любят?

Мой сосед пожал широкими плечами, но ничего не ответил.

— Что ж, — сказал я, — если он решил скупить половину графства, не исключено, что мне придется вести с ним дела еще до конца года. Я — юрист и приехал сюда, чтобы уладить дела покойной миссис Драблоу из особняка Ил-Марш. Вполне возможно, в ближайшее время ее имение будет выставлено на торги.

Примерно минуту мой сосед молчал. Он намазал маслом большой ломоть хлеба и осторожно положил на него свой кусок сыра. Я увидел, что часы, висевшие на противоположной стене, показали половину второго, и мне захотелось переодеться еще до того, как приедет мистер Кеквик. Я уже собирался извиниться и уйти, как вдруг мой сосед заговорил:

— Сомневаюсь, — сказал он размеренным тоном, — даже Сэмюель Дейли не сможет зайти так далеко.

— Боюсь, я не совсем вас понимаю. Я пока не видел всех земель миссис Драблоу… но, полагаю, у нее была ферма в нескольких милях от города…

— Да что это за земли! — отмахнулся он. — Пятьдесят с половиной акров, которые большую часть года затоплены. Ерунда, к тому же участок сдан в аренду на такой срок, что ему и жизни не хватит дождаться его окончания!

— Но есть еще поместье Ил-Марш и все прилегающие к нему земли… они пригодны для возделывания?

— Нет, сэр.

— Но возможно, мистер Дейли захочет увеличить свою империю за счет новых угодий. Или вы думаете, что это не в его духе?

— Все может быть. — Он вытер рот салфеткой. — Но вот что я вам скажу: вряд ли кто-нибудь, даже Сэм Дейли, пойдет на нечто подобное.

— А могу я полюбопытствовать почему?

Я говорил довольно резко — меня стали раздражать эти неясные недомолвки и намеки, которые делали окружающие, едва заслышав о миссис Драблоу и ее поместье. Я был прав: эти места изобиловали слухами и суевериями, и нередко они одерживали верх над здравым смыслом. Теперь я ждал, что этот рослый детина, сидевший слева от меня, начнет шептать о том, будто он может рассказать мне одну историю, но не уверен, стоит ли это делать… Однако вместо ответа на мой вопрос он отвернулся к другому своему соседу и завел с ним сложную, путаную беседу об урожае. Меня порядком разозлили весь этот вздор и таинственность, поэтому я тут же встал и покинул комнату. Через десять минут я сменил свой траурный костюм на менее официальную и более удобную одежду и вышел на крыльцо, ожидая, когда приедет автомобиль, за рулем которого будет сидеть человек по фамилии Кеквик.

По дороге Девять жизней

Автомобиля я так и не дождался. Вместо него к входу в гостиницу «Гиффорд армс» подкатила старая, потрепанная двуколка, в которую была запряжена низкорослая лошадка. Ее появление на рыночной площади совсем не удивило меня — еще утром здесь было немало таких повозок. Я решил, что она принадлежит кому-то из фермеров или пастухов, и вначале не обратил на нее особого внимания, продолжая оглядываться по сторонам и ожидая услышать рев двигателя. Затем меня окликнули по имени.

Лошадка была совсем маленькой, лохматой, с шорами у глаз, на кучере же была кепка, сильно надвинутая на лоб, и ворсистое коричневое пальто, в котором он очень походил на лошадь и, казалось, составлял единое целое со своим экипажем. Увидев их, я обрадовался, поскольку мне не терпелось отправиться в путь, и быстро забрался в двуколку. Кеквик едва удостоил меня взглядом, лишь убедился, что я сел на место, затем щелкнул кнутом, и лошадь тронулась в путь. Мы свернули с рыночной площади и поехали по дороге, ведущей к церкви. Проезжая мимо церковного двора, я попытался рассмотреть могилу миссис Драблоу, но она была скрыта за кустами. Я также вспомнил и об одинокой молодой женщине болезненного вида, о реакции мистера Джерома после того, как я упомянул о ней. Но через несколько мгновений новые впечатления и переживания настолько захватили меня, что я больше не думал о похоронах и последовавших за ними событиях. Мы выехали на открытую местность, и маленький, изолированный от всего мира Кризин-Гиффорд остался позади. Теперь, куда бы я ни бросил взгляд, меня окружало лишь небо, бескрайнее небо до горизонта. Этот пейзаж напоминал картины голландских живописцев или места неподалеку от Нориджа. В небе не было ни облачка, но можно представить себе, каким серым и грозным бывает оно, когда дождевые и грозовые облака стремительно мчатся по нему и опускаются над дельтой реки; как в феврале во время наводнений болота окрашиваются в серо-стальной цвет, а сверху обрушиваются непрерывные потоки дождя со снегом; как в марте здесь дуют свирепые ветры, сквозь облака пробиваются тонкие лучи света и тени тревожно скользят друг за другом по свежевспаханной земле.

Сегодня же погода была ясной и солнечной, но солнце светило уже не так ярко, а небо утратило свою утреннюю голубизну и стало почти серебристым. Мы быстро ехали по совершенно плоской равнине, нам редко попадались деревья, только темные ветвистые заросли низкорослого кустарника. Сначала мы проезжали мимо вспаханных земель, темно-коричневых, изрезанных прямыми бороздами. Вскоре их сменила невозделанная почва, покрытая пожухлой травой, стали попадаться рвы и канавы, заполненные водой, и наконец мы приблизились к болотам. Тихо и неподвижно поблескивали они под ноябрьским солнцем, раскинувшись во все стороны, куда только хватало взора, постепенно переходя в дельту реки где-то за линией горизонта.

Я оглядывался по сторонам, потрясенный небывалой красотой этих диких равнинных мест. Окружавший меня простор и чистота неба заставляли сердце биться быстрее. Ради того, чтобы увидеть это, стоило проехать тысячи миль. Я даже не мог себе представить, что окажусь в подобном месте.

Тишину нарушали лишь стук копыт, грохот колес, поскрипывание повозки и внезапные резкие и странные птичьи крики, доносившиеся со всех сторон. Мы проехали, наверное, уже мили три, но нам до сих пор не попалось ни одной фермы или коттеджа, ни одного жилого дома, все было пустынно. Затем исчезли даже кусты, и мне показалось, что мы очутились на краю света. Вода впереди нас отливала металлическим блеском, и я уже разглядел насыпную дорогу, напоминавшую линию, которая остается на воде после лодки. Когда мы подъехали ближе, я обнаружил, что по обе стороны от дороги совсем неглубоко и виднелся изрезанный складками песок, а линия оказалась на самом деле узкой дорогой, уходящей далеко вперед, словно к самой дельте реки. После того как мы въехали на нее, я догадался, что, вероятно, это и есть дорога Девять жизней — других вариантов просто не могло быть, — и понял, почему во время прилива она быстро оказывается под водой, и тогда ее уже невозможно отыскать.

Сначала лошадь, а затем и повозка очутились на песчаной дороге, тогда звуки, которые они издавали прежде, стихли, и на смену им пришла почти полная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом. Тут и там попадались пучки бледного, вылинявшего камыша, легкий ветерок шуршал его сухими стеблями. Солнце оставляло блики на окружавшей нас воде, которая блестела и сверкала, как поверхность зеркала. Небо на горизонте приобрело розоватый оттенок, отражавшийся в воде и в болотной топи. Когда же блеск водной глади стал таким ярким, что начал слепить мне глаза, я поднял голову и увидел впереди словно выросший из воды мрачный дом из серого камня с черепичной крышей. Он высился подобно маяку или сигнальной башне, обращенный фасадом к раскинувшимся перед ним болотам и дельте реки. Никогда прежде я не встречал дома, построенного в столь необычном месте, и даже вообразить себе не мог такого уединенного, величественного и прекрасного жилища. Когда мы приблизились к нему, я разглядел, что дом стоит на небольшом возвышении и со всех сторон его окружает небольшая полоска земли, посыпанная гравием, сквозь который пробивается пожухлая трава. На юге маленький островок переходил в покрытую кустарником равнину, где вдалеке виднелись развалины старой церкви или часовни.

Дорога стала неровной, повозка наткнулась на камень и остановилась. Мы прибыли в особняк Ил-Марш.

Пару минут я просто сидел и с удивлением оглядывался по сторонам, тишину нарушали лишь тихий стон ветра, дувшего с болот, да пронзительные крики спрятавшейся в камышах птицы. Меня охватило странное чувство волнения и тревоги… и я не мог объяснить, в чем его причина. Мне стало неуютно, ибо, несмотря на присутствие молчаливого Кеквика и лохматой бурой лошаденки, я ощущал себя совершенно одиноким перед этим мрачным, пустынным домом. Но я не боялся — да и чего можно страшиться в этом необычном и прекрасном месте? Ветра? Криков болотных птиц? Тростника и неподвижной воды?

Я спустился с повозки, обошел ее и приблизился к кучеру.

— Как долго дорога останется открытой?

— До пяти вечера.

Значит, времени у меня хватит лишь на то, чтобы осмотреться, отнести в дом вещи и приступить к поиску бумаг, после чего Кеквик вернется и заберет меня обратно. Но я не желал уезжать так рано. Я был очарован окружающими красотами, мне хотелось, чтобы Кеквик поскорее уехал, и тогда я спокойно и обстоятельно смог бы все здесь обследовать и полностью проникнуться этим местом.

— Послушайте, — сказал я, приняв неожиданное решение, — это же просто возмутительно, что вам придется ездить сюда по несколько раз в день. Я бы предпочел перевезти сюда свои вещи, немного еды и питья и провести здесь пару ночей. В таком случае я гораздо быстрее улажу все дела, да и вам это не доставит серьезных хлопот. Сегодня днем я вернусь вместе с вами. Скажите, завтра утром вы сможете отвезти меня сюда пораньше, как только прилив позволит нам сделать это?

Я ожидал, что он попытается удержать меня или начнет спорить, отговаривать от этой затеи и снова последуют мрачные намеки. Некоторое время он размышлял. Затем, вероятно, понял, насколько твердо мое решение, и лишь кивнул.

— Может, вы хотите подождать меня здесь? Я буду отсутствовать всего пару часов. А впрочем, поступайте, как вам удобнее.

Вместо ответа Кеквик лишь натянул вожжи и стал разворачивать повозку. Через минуту он уже ехал назад по насыпной дороге. Силуэты возницы и повозки становились все меньше и меньше, постепенно растворяясь на фоне бескрайних болот и необъятного неба. Я повернулся и направился к воротам особняка Ил-Марш. Левой рукой я нащупал ключ, лежавший у меня в кармане.

Однако я не стал сразу заходить в дом. Пока у меня не возникало такого желания. Я хотел посмаковать эту тишину и таинственность, насладиться сияющей красотой, странным соленым запахом, который приносил легкий ветерок, послушать его тихое бормотание. Я прекрасно осознавал, что все мои чувства обострились и это необыкновенное место полностью завладело моими мыслями и воображением.

Я подумал, что, если мне придется задержаться здесь, я попаду под влияние этой тишины и уединения и стану орнитологом, ведь в этих местах наверняка много редких птиц — цапель и поганок, диких уток и гусей, — особенно весной и осенью. Вооружившись книгами и хорошим биноклем, я довольно скоро смогу распознавать их по крику и по полету. Пока я бродил около дома, в мою голову даже закрались мысли о том, чтобы поселиться здесь. Перед глазами у меня возникла романтическая картина, как мы со Стеллой живем в этом диком, уединенном месте, хотя я не представлял, чем мы будем зарабатывать себе на жизнь и заниматься день ото дня, а потому предпочел больше не думать об этом.

Очарованный своими мыслями, я направился от дома через поле к развалинам. Солнце на западе, справа от меня, уже начинало клониться к закату, огромный желто-красный шар выпускал свои огненные стрелы-лучи и разбрасывал по воде кровавые блики. На востоке море и небо потемнели и стали свинцово-серыми. Ветер, внезапно налетевший с реки, был холодным.

Приблизившись к руинам, я увидел, что когда-то здесь была старинная часовня, возможно, принадлежавшая монастырю, теперь же она покрылась трещинами и разрушалась, на земле среди травы лежали камни, упавшие с ее стен, вероятно, во время сильных штормов. Пологий склон вел к берегу реки. Проходя под старой аркой, я вздрогнул, когда птица у меня над головой внезапно поднялась в воздух и стала оглушительно бить крыльями, издавая громкий, похожий на карканье крик, который эхом разнесся в старых стенах часовни и был подхвачен другой птицей вдали. Это уродливое исчадие ада напоминало морского стервятника, если такой вид существует в природе. От неожиданности я вздрогнул, когда птица, тяжело взмахивая крыльями, пролетела надо мной и направилась в сторону моря, и не без облегчения проводил ее взглядом. Затем я посмотрел себе под ноги и обнаружил, что упавшие камни и земля между ними забрызганы птичьим пометом. Вероятно, птицы облюбовали эти стены для гнездовий и выведения птенцов.

Но, несмотря ни на что, мне понравилось это уединенное место, я представил себе, как здесь должно быть хорошо летними вечерами, когда нежный ветерок дует с моря и шевелит густую траву; дикие цветы — белые, желтые и розовые — распускаются среди потрескавшихся камней; солнце медленно клонится к закату, певчие птицы выводят свои прекрасные трели, а издалека доносится шум бьющейся о берег воды.

Погрузившись в размышления, я ступил на территорию небольшого кладбища. Его окружала полуразрушенная стена, и я остановился, потрясенный удивительным зрелищем. Там было около пятидесяти старых могил, кое-где надгробия на них покосились или даже упали, их покрывали заплаты из желто-зеленого лишайника и мха, от соленого ветра они выцвели, а частые дожди оставили на них пятна. Могильные холмики заросли травой и сорняками, некоторые сравнялись с землей или даже провалились. Имена и даты невозможно было разобрать, надо всем этим местом царила атмосфера тления и заброшенности.

Впереди, там, где стена переходила в осыпь камней и мусора, виднелась дельта реки с серой водой. Пока я стоял, предаваясь размышлениям, последний луч солнца погас, резкий порыв ветра зашуршал травой. В небе надо мной уродливая птица со змеевидной шеей возвращалась к руинам, и я заметил, что в своем крючковатом клюве она держала рыбу, которая беспомощно извивалась и пыталась вырваться. Я проследил взглядом за птицей — наконец она стала снижаться и села на камни, один из которых упал и укатился в траву.

И в надвигающихся ноябрьских сумерках я почувствовал, каким холодным, пустынным и жутковатым было это место. Не желая оказаться во власти нездоровых мыслей и подавленного настроения, я уже собирался покинуть кладбище и поскорее вернуться в дом, чтобы зажечь свет во всех комнатах и по возможности развести камин, после чего приступить к работе над бумагами миссис Драблоу. Но когда я повернулся и снова обвел взглядом кладбище, то увидел женщину с изможденным лицом, которая присутствовала на похоронах миссис Драблоу. Она стояла у самой стены, рядом с одним из надгробий, еще не успевшим покоситься. На ней были тот же самый наряд и чепец, который она теперь уже не так сильно надвинула на глаза, и я смог лучше рассмотреть ее лицо.

В сером свете сумерек оно казалось бледным и блестящим, как голый череп. Прежде, когда я украдкой бросал на нее взгляды, я не заметил, чтобы ее истощенное лицо что-то выражало, меня лишь поразил ее невероятно болезненный вид. Но теперь я смотрел на нее так пристально, что у меня заломило глаза, смотрел с удивлением и замешательством, поскольку совсем не ожидал найти ее здесь, и мне удалось разглядеть выражение лица женщины. Я попробую описать его, хотя слова едва ли смогут сказать то, что я увидел: эту отчаянную, страстную злобу; это желание отыскать то, что ей так хотелось обрести, что у нее когда-то отняли и на поиски чего она потратила целую вечность. Казалось, она готова со всей силой обрушить свою злобу, ненависть и презрение на того, кто забрал у нее самое дорогое. Ее лицо было мертвенно-бледным, глаза провалились и горели ярким огнем, как у человека, охваченного сильным переживанием, которое кипит в душе и вырывается наружу. Я не знал, направлена ли эта злоба и ненависть на меня — я не мог привести ни одного логического обоснования, чтобы сделать подобное предположение, однако в тот момент я вряд ли был способен мыслить рационально и последовательно. Это дикое, заброшенное место и неожиданное появление женщины с пугающим выражением лица наполнили мою душу страхом. Никогда еще в своей жизни я не испытывал подобного ужаса, никогда прежде мои колени не дрожали так сильно, а по коже не бегали мурашки, никогда еще мое тело не становилось холодным как камень, а сердце не колотилось в груди словно молот о наковальню, подпрыгивая и рискуя в любую минуту выскочить в мой пересохший рот. Я никогда не предполагал, что ужас и чужая злоба полностью парализуют меня и подчинят мою волю. Мне стало так страшно, что я больше не мог здесь находиться, но у меня не хватало сил сдвинуться с места и обратиться в бегство, и я был абсолютно уверен: еще немного, и мое бездыханное тело упадет на этот жалкий клочок земли.

Но внезапно женщина удалилась. Она проскользнула между могильными камнями, стараясь держаться тени стены, прошла через одну из трещин в ней и скрылась из виду.

Едва она исчезла, как мое самообладание, способность говорить и двигаться тут же вернулись ко мне. Я снова чувствовал себя живым и мог мыслить ясно. Меня охватила ярость, я злился на нее за те чувства, которые она вызвала во мне, за то, что заставила меня пережить столь сильный страх. И этот гнев побудил меня последовать за ней, остановить ее, расспросить и получить вразумительные ответы, которые помогут мне разобраться в случившемся.

Я побежал по сухой траве между могилами, быстро и легко преодолел короткое расстояние, отделявшее меня от разлома в стене, и тут же оказался на краю дельты. В нескольких шагах от меня трава уступала место песку, за которым начиналась мелкая вода. Меня окружали болота да соляные дюны, простиравшиеся в обе стороны и сливавшиеся с медленно поднимавшейся водой. Я мог видеть окрестность на мили вперед. Но нигде не заметил женщину или то место, где она могла бы укрыться.

Я даже не стал задаваться вопросом, кем или чем она была и как ей удалось исчезнуть. Я постарался вообще не думать об этом происшествии, и, собрав остатки сил, которые на удивление быстро стали покидать меня, я повернулся и побежал прочь от кладбища и развалин, подальше от этой женщины. Полностью сосредоточившись на беге, я слушал лишь стук моих ног о заросшую травой землю и дыхание, вырывавшееся из моей груди. Я бежал не оглядываясь.

К тому времени, когда я снова очутился около дома, я весь покрылся испариной от быстрого бега и сильных переживаний. Я достал ключ, но рука моя дрожала, и я дважды уронил его на ступеньки, прежде чем сумел открыть входную дверь. Войдя в дом, я тут же захлопнул ее за собой. Стук эхом разнесся по комнатам, а когда последние отзвуки стихли, дом снова погрузился в обволакивающую, всепоглощающую тишину. Я долгое время не решался выйти из темной, обитой деревянными панелями прихожей. Мне вдруг захотелось, чтобы со мной кто-то был, но, к сожалению, я находился здесь в одиночестве, потом у меня возникло желание оказаться в теплой, светлой комнате и выпить чего-нибудь крепкого для бодрости духа. Однако я непременно должен получить объяснение. Просто удивительно, насколько велико бывает человеческое любопытство. Никогда прежде я не думал об этом. Несмотря на пережитые ужас и потрясение, мне было интересно, кого именно я увидел. И не будет мне покоя до тех пор, пока я не разберусь во всем до конца, но в то же время я сомневался, хватит ли у меня мужества остаться здесь и провести расследование.

Я не верил в существование призраков. Точнее, до этого дня. Я не верил в них и в истории о привидениях, которые мне доводилось слышать. Я считал себя абсолютно рациональным, здравомыслящим молодым человеком и относился к ним как к вымыслу. Разумеется, мне было известно, что есть люди, которые якобы ощущают присутствие призраков, имеются места, где, по поверьям, живут духи, но я бы ни за что не признал во всем этом и крупицу правды, даже если бы мне представили веские доказательства. Впрочем, я никогда не видел подобных доказательств. Просто поразительно, я всегда думал, что появления призраков и другие странные происшествия происходили где-то далеко, с незнакомыми людьми, и обычно их рассказывали не очевидцы, а те, кто услышал эту историю от кого-то из своих знакомых.

Но тогда, на болотах, в сгущавшихся сумерках на заброшенном кладбище я встретил женщину, которая казалась вполне осязаемой и вместе с тем — у меня не оставалось ни малейших сомнений — такой призрачной. Она была бледна, а ее лицо искажала злоба, она носила одежду, которую уже не встретишь в наши дни, держалась от меня на расстоянии и не разговаривала. Однако когда я видел ее, тихую и молчаливую — всякий раз около могилы, — у меня создавалось впечатление, будто она обращается именно ко мне, и это ощущение наполняло меня ужасом и страхом. Она появлялась и исчезала, как не способен сделать ни один живой человек из плоти и крови. Но вместе с тем… женщина не была похожа на призрак в традиционном понимании: она не становилась прозрачной и не парила в воздухе, она выглядела вполне осязаемой, я четко видел ее и не сомневался, что могу подойти и обратиться к ней, дотронуться до нее рукой.

Нет, я не верил в существование призраков.

Но как еще я мог объяснить случившееся?

Где-то в темных недрах дома часы стали отмерять ударами время, и этот звук отвлек меня от размышлений. Вернувшись к реальности, я перестал думать о женщине и кладбищах и сосредоточил свое внимание на доме, где сейчас находился.

В конце коридора виднелась широкая дубовая лестница, а сбоку от нее — небольшой проход, ведущий на кухню и в кладовку. Там же располагалось еще несколько дверей, но все они оказались запертыми. Я включил в прихожей свет, однако лампочка была совсем тусклой, и я решил, что лучше будет зайти во все комнаты, отдернуть шторы на окнах и впустить в дом остатки дневного света. Затем я намеревался приступить к поискам бумаг.

После всего, что я услышал о покойной миссис Драблоу от мистера Бентли и других людей, которых встретил по прибытии сюда, воображение рисовало мне самые причудливые картины ее дома. Я ожидал, что он окажется обителью скорби о ее прошлом, напоминанием о днях молодости или о супруге, в браке с которым она прожила так недолго, — подобно дому несчастной мисс Хевишем.[7] Или, возможно, я увижу обычное захламленное жилище затворницы, коротавшей свои дни в обществе полуголодной кошки или собаки; повсюду будут пыль, паутина и старые газеты, а в углах — груды мусора и тряпья.

Но когда я начал обходить дом, заглянув в столовую и в гостиную, в комнату отдыха, в зал для праздничных обедов и в кабинет, я не обнаружил ничего особенно выдающегося или вызывающего отторжение, хотя там было немного сыро и стоял запах плесени и чего-то неприятного, появляющийся в домах, которые некоторое время не проветривают, особенно если они расположены поблизости от болот и водоемов, где сырость — вполне естественное явление.

Темная мебель оказалась старой, но прочной и чистой, за ней явно ухаживали надлежащим образом, хотя многие комнаты, по-видимому, редко использовались по назначению и, судя по всему, большую часть времени оставались запертыми. Лишь малая гостиная в конце узкого коридора, ведущего из прихожей, выглядела достаточно обжитым местом — возможно, здесь миссис Драблоу и проводила свои дни. В каждой комнате стояли шкафы со стеклянными дверцами, заполненные книгами. Помимо книг в доме оказалось много картин — тяжелые потемневшие портреты и пейзажи с изображениями домов. У меня упало сердце, когда я разобрал ключи из связки, данной мне мистером Бентли, и нашел те, что открывали различные ящики столов, бюро и конторок. Везде я обнаружил коробки и связки различных бумаг: писем, рецептов, документов, записных книжек. Перехваченные лентами или стянутые шнурками, они пожелтели от времени. У меня сложилось впечатление, будто миссис Драблоу за всю свою жизнь не выбросила ни единой бумаги или письма, и стало совершенно очевидно: разобрать всю корреспонденцию, даже если делать это без особой тщательности, будет намного сложнее, чем я предполагал. Большая часть бумаг окажется бесполезной и ненужной, и тем не менее мне придется изучить каждую, прежде чем я найду те, что могут понадобиться мистеру Бентли. Все документы, имеющие отношение к собственности, нужно было собрать и отправить в Лондон. Я понимал, что сейчас нет смысла начинать работу: было уже поздно, и я слишком переволновался в связи с происшествием на кладбище. Поэтому я просто обошел дом, заглянув в каждую комнату, но не обнаружил ничего интересного или изысканного. На самом деле дом оказался на удивление безликим. Мебель, отделка, украшения практически ничего не говорили об индивидуальности покойной владелицы и ее вкусе. В общем — довольно мрачное, неуютное и негостеприимное жилище. Необычным и примечательным было только одно — его расположение. Из высоких и широких окон открывался вид на болота, дельту реки и бесконечное небо, которое теперь потускнело и утратило прежние яркие краски. Солнце село, свет померк, воздух стал неподвижен, ничто не тревожило водную гладь, и я с трудом мог определить, где заканчивалась вода и начиналось небо. Все было серым. Я открыл ставни и распахнул пару окон в доме. Ветер стих, и тишину нарушал лишь легкий плеск воды — начинался прилив. И как только старая женщина могла жить здесь день за днем, ночь за ночью, полностью отрезанная от мира? Я не мог этого понять. На ее месте я бы, наверное, сошел с ума — поэтому я собирался работать без всяких перерывов, дабы поскорее разобрать бумаги. И все же, глядя на простиравшееся передо мной дикое болото, даже сейчас, в сумерках, я чувствовал странное очарование, исходившее от этих невероятно красивых мест. Передо мной лежала бескрайняя пустыня, и все же я не мог оторвать взгляд от этой картины. Однако в тот день я получил достаточно впечатлений и устал от одиночества и тишины, нарушаемой лишь плеском воды, стоном ветра и грустными криками птиц. Меня утомили серость и мрачность старого дома. Я знал, пройдет по меньшей мере час, прежде чем Кеквик вернется на своей повозке, поэтому решил выйти на воздух и немного взбодриться. Хорошая прогулка приведет меня в чувство, и, выбрав правильное направление, я смогу вовремя вернуться в Кризин-Гиффорд. Тогда Кеквику не придется возвращаться за мной. Но даже если и не успею, мы встретимся по пути. Насыпная дорога была прямой, и вода еще не скрыла ее. Я подумал, что вряд ли заблужусь.

И, подумав так, я закрыл окна и ставни и покинул особняк Ил-Марш в сгущающихся ноябрьских сумерках.

Заблудившийся экипаж

Выйдя из дома, я быстрым шагом направился по тропинке, усыпанной гравием. Вокруг стояла такая тишина, что слышны были только мои шаги, но даже они стихли, когда я пошел по траве в сторону насыпной дороги. В небе надо мной кружили запоздалые чайки, возвращавшиеся в свои гнезда. Пару раз я оглянулся, опасаясь, что женщина в черном будет преследовать меня. Но к тому времени я почти полностью убедил себя, что по другую сторону от кладбищенской стены наверняка находился какой-нибудь склон или впадина и, возможно, там стоял дом, скрытый от посторонних глаз. К тому же в подобном месте перемена освещения может сыграть злую шутку, а я даже не попытался найти укрытие, просто осмотрелся по сторонам, ничего не заметив. Наверное, так оно и было. И я постарался больше не вспоминать о странной реакции мистера Джерома после того, как утром я сказал ему про женщину.

Насыпная дорога была все еще сухой, когда я ступил на нее, однако я заметил, что вода слева от меня медленно и бесшумно начала подниматься. Мне даже стало любопытно, насколько глубоко дорога уходит под воду во время прилива. В такой спокойный вечер я располагал достаточным временем, чтобы пройти по ней, не подвергая свою жизнь опасности. Правда, теперь, когда я шел пешком, расстояние казалось мне куда внушительнее, чем во время поездки на двуколке Кеквика, к тому же впереди, в самом конце, дорога сливалась с серым мраком. Никогда прежде я не ощущал себя таким одиноким, маленьким и незначительным по сравнению с простиравшимся передо мной бескрайним простором. То равнодушие, с которым встретили меня небо и вода, вызвали во мне неприятное состояние задумчивости и желание пофилософствовать.

Несколько минут спустя (не могу сказать точно, как много времени прошло) я отвлекся от своих размышлений и понял, что едва могу рассмотреть что-либо на расстоянии вытянутой руки. Обернувшись, я с ужасом обнаружил, что особняк Ил-Марш исчез из виду, и вовсе не из-за вечернего сумрака, а вследствие густого тумана, который клубился над болотами и окутывал все вокруг: дом за моей спиной, конец дороги и местность впереди. Туман напоминал влажную, липкую паутину, тонкую и вместе с тем невероятно прочную. По запаху и вкусу он отличался от грязно-желтого лондонского тумана, неподвижного и удушающего, этот же имел привкус морской соли, казался легким, бледным и быстро проносился передо мной. Туман сбивал столку, дразнил меня, щекотал, словно в нем были спрятаны миллион пальцев, он то нависал надо мной, то проносился дальше. Мои волосы, лицо и рукава пальто стали мокрыми от влаги. Но главное — туман появился неожиданно, он запутал меня и лишил ориентиров.

Вскоре я снова медленно двинулся вперед, собираясь выйти на безопасную проселочную дорогу. Но довольно быстро понял, что могу сбиться с пути, сойти с насыпной дороги и бесцельно бродить здесь всю ночь. Самым очевидным и разумным решением казалось возвращение назад: было необходимо дождаться, либо пока туман рассеется и дом снова будет виден, либо приезда Кеквика, который заберет меня. Не исключено, что оба эти события могли произойти одновременно.

Обратная дорога напоминала кошмар. Я шел очень медленно, опасаясь в любой момент угодить в болото или в поднимающуюся воду. Если бы я решил осмотреться по сторонам, проносившийся мимо туман снова сбил бы меня с толку, поэтому я ковылял и молился, чтобы побыстрее добраться до дома, который оказался гораздо дальше, чем мне думалось. Затем, где-то среди тьмы и клубящегося тумана, я услышал звук, от которого у меня отлегло от сердца: далекий, но легко узнаваемый стук лошадиных копыт, грохот колес и поскрипывание экипажа. Значит, Кеквика не смутил туман, он привык ездить по насыпной дороге в темноте. Я стоял и ждал, когда появится фонарь, и уже собирался крикнуть и таким образом обнаружить свое присутствие, чтобы он случайно не наехал на меня и не столкнул в канаву.

Затем я понял, туман, должно быть, искажает звуки, так как экипаж, который я услышал, по-видимому, находился дальше, чем мне показалось вначале. И ехал он не ко мне, не по насыпной дороге, а к болотам. Я пытался определить, в какую сторону дует ветер, однако воздух был неподвижен. Я повернулся, но в этот момент звук стал стихать. Окончательно сбитый с толку, я стоял и ждал, пытаясь понять, что происходит там, в тумане. То, что я услышал в следующий момент, напугало меня и наполнило мое сердце леденящим ужасом, хоть я даже не сразу осознал случившееся. Скрип колес становился все тише, пока не смолк совсем, а затем из болот донесся странный чавкающий звук, словно что-то засасывало под воду, и тут же раздалось пронзительное, отчаянное ржание лошади, а потом крик — испуганный вопль, смешанный с рыданиями; мне было трудно разобрать, что именно кричали, но я понял, кричал ребенок, маленький ребенок. Я стоял совершенно беспомощный в тумане, который клубился передо мной и скрывал все, что происходило вокруг. От страха и растерянности на глаза у меня навернулись слезы. Теперь я уже не сомневался, что именно услышал. Зловещий стук копыт и шум колес повозки, которая везла ребенка и сопровождавшего его взрослого — скорее всего это был Кеквик, — а затем крики о помощи, которые все не стихали. Вероятно, возница сбился с пути, экипаж заехал в болота, и теперь его затягивало в трясину и накрывало поднимающейся водой.

Я закричал, насколько хватило сил моим легким, затем бросился было вперед, но остановился, ибо ничего не видел и вряд ли мог как-то помочь. Я не мог пойти через болото, а даже если бы мне это и удалось, шансы отыскать повозку и помочь ее пассажирам равнялись нулю. Я лишь подверг бы опасности себя и сам оказался на дне трясины. Единственное, что я мог сделать, — это вернуться в особняк Ил-Марш, зажечь лампы во всех комнатах и попытаться подать сигнал из окон, надеясь вопреки всему, что кто-нибудь из местных жителей увидит его подобно свету маяка.

Содрогаясь от страшных мыслей, крутившихся в голове, я представил себе несчастных людей и животное, которым я ничем не мог помочь и которые медленно погружались в трясину и захлебывались водой и грязью. Я совершенно забыл о своих страхах и разыгравшемся воображении, которое тревожило меня всего несколько минут назад, и сосредоточился на дороге. Нужно было как можно скорее добраться до дома целым и невредимым. Вода поднялась уже достаточно высоко, но я лишь слышал ее журчание: туман был очень густым, а ночь — темной. Я облегченно вскрикнул, когда снова почувствовал твердую почву под ногами, и вскоре гравий затрещал у меня под ботинками. Спотыкаясь, я вслепую добрел до дома и нащупал дверь.

Позади меня, на болоте, снова воцарились тишина и спокойствие, как будто лошади и повозки не было и в помине. Только слышался слабый плеск воды.

Очутившись в доме, я добрел до стула, стоявшего в темной прихожей, сел на него, поджав ноги, закрыл лицо руками и разразился беспомощными рыданиями. Лишь в этот момент я полностью осознал, свидетелем какого происшествия я только что стал.

Не знаю, сколько времени я просидел там, объятый страхом и отчаянием. Но через некоторое время я сумел собраться с силами, встать и зажечь в доме все светильники, находившиеся в исправном состоянии. Они тускло светили, и в глубине души я прекрасно понимал, как невелика возможность, что неяркий свет от нескольких ламп будет виден сквозь туман, даже если кто-то и заметит вдали их слабый отблеск. Но я должен был хоть что-то предпринять, а ничего другого в голову мне не пришло. Завершив работу, я почувствовал себя немного лучше. Затем я стал рыться в сервантах, буфетах и кухонных шкафах, пока наконец в одном из них, в углу столовой, не нашел неоткупоренную бутылку бренди тридцатилетней выдержки. Я открыл ее, нашел стакан и щедро налил себе. Для человека, только что пережившего сильное потрясение, эта доза казалась вполне уместной, несмотря на то что с последнего приема пищи прошло уже несколько часов.

Судя по всему, миссис Драблоу не использовала эту комнату уже много лет. На мебели виднелся тонкий, белесый слой соли, которая висела в воздухе, а подсвечники и канделябры потускнели. Льняные скатерти были туго свернуты и местами пожелтели, хрусталь и фарфор покрылись пылью.

Я вернулся в одну из комнат, которая сохранила некое подобие домашнего уюта, хотя там тоже было холодно и пахло сыростью. Это оказалась малая столовая, располагавшаяся рядом с кухней. Я стал медленно пить бренди, пытаясь прийти в себя и понять, что мне делать дальше.

Но когда алкоголь подействовал и я немного успокоился, мои мысли пришли в полное смятение. Я разозлился и на мистера Бентли за то, что он послал меня сюда, и на свою глупую независимость и непроходимую тупость, и на то, что я пренебрег намеками и завуалированными предупреждениями местных жителей. Я жаждал, нет, скорее, молился о том, чтобы мне удалось поскорее вернуться в шумный и суматошный Лондон, оказаться среди друзей, просто среди знакомых мне людей и вновь увидеть Стеллу.

Я не мог спокойно сидеть в этом пустынном и вместе с тем пугающем старом доме, где чувствовал себя как в ловушке. Поэтому начал бродить из комнаты в комнату, брать в руки разные предметы, бессмысленно вертеть их и класть на место. Я поднялся по лестнице наверх, снова прошел через спальни с закрытыми ставнями, забрался по еще одной лестнице на чердак, заваленный старым хламом, без ковра на полу, без штор и ставен на высоких узких окнах.

Все двери были открыты, в комнатах — порядок, но холодно, пыльно, сыро и очень душно. Лишь одна дверь на втором этаже в конце коридора, где располагались еще три спальни, оказалась заперта. Снаружи я не нашел ни скважины, ни засова.

По какой-то неясной причине я разозлился на эту дверь. Я пнул ее ногой и яростно потряс за ручку, но затем оставил попытки открыть и спустился вниз. Пока я шел, мои шаги разносились по дому гулким эхом.

Через каждые несколько минут я подходил то к одному, то к другому окну и тер ладонью стекла, пытаясь рассмотреть, что за ними. Я стирал покрывавший их тонкий слой грязи, но не мог стереть морской туман, который стоял за окнами снаружи. Глядя на него, я видел, как он постоянно изменялся, как облака в небе, но не рассеивался, и не было никаких намеков на просвет.

Наконец я рухнул на плюшевый диван в просторной гостиной с высоким потолком, повернул голову к окну и, допив второй стакан выдержанного, ароматного бренди, предался грустным мыслям и жалости к самому себе. Мне уже не было холодно, я не чувствовал ни страха, ни тревоги. У меня вдруг возникло ощущение, что я оказался внутри кокона, который отгораживал меня от страшных событий, случившихся на болотах, и позволял расслабиться и ни о чем больше не думать. Это чувство оказалось таким же неуловимым, как туман за окном, но оно дарило умиротворение и негу и позволяло обрести если не покой, то по крайней мере облегчение после сильных переживаний.

В ушах у меня что-то непрерывно звенело и отдавало в голову. Резкий металлический звук был совсем близко и вместе с тем так далеко, что казалось, будто он колеблется и я сам раскачиваюсь в такт ему. Я пытался вырваться из окружавшей меня тьмы, подвижной и крутящейся вокруг меня, но земля уходила из-под ног. Я боялся поскользнуться и упасть, провалиться в ужасный водоворот, из которого доносилось эхо. Колокольчик продолжал звенеть. Я в замешательстве проснулся и увидел похожую на огромную тыкву луну, которая светила в окно с ясного черного неба.

Голова моя отяжелела, во рту было вязко и сухо, руки и ноги затекли. Я не знал, сколько времени проспал: несколько минут или несколько часов, ибо полностью утратил ощущение времени. Я попытался подняться и в этот момент осознал, что звон колокольчика вовсе не почудился мне в нервном и сумбурном сне. Это был реальный звук, который разносился по дому. Кто-то звонил в парадную дверь.

Я вышел из комнаты и направился в прихожую. Мои ноги, долгое время находившиеся в согнутом положении, одеревенели, колени подгибались. В этот момент я стал воскрешать в памяти недавние события и прежде всего с замирающим от ужаса сердцем вспомнил о происшествии с повозкой и о детском крике, разнесшемся над болотами. Зажженные мною лампы все еще горели. Я подумал, что, вероятно, их заметили, и распахнул входную дверь, продолжая вопреки всему надеяться увидеть на пороге крепких мужчин из поисковой группы, прибывших ко мне на помощь. Они не растеряются, выслушают меня, а потом увезут меня из этого места.

Но на посыпанной гравием дорожке в свете полной луны и горевшей в прихожей лампы стоял всего один человек, и это был Кеквик. Позади него виднелась повозка, запряженная лошадью. Все выглядело реально и обыденно, и казалось, с ними ничего не произошло. Воздух стал холодным и чистым, в небе сияли звезды. Болота выглядели тихими и спокойными и блестели серебром в лунном сиянии. Туман и облака рассеялись, а сырость почти не ощущалась. Перемена была настолько разительной, словно я очутился в совершенно другом мире и все случившееся — лишь дурной сон.

— Пришлось подождать, пока туман рассеется. В такой мрак нельзя переправляться, — как ни в чем не бывало заметил Кеквик. — Вам не повезло.

Мой язык прилип к нёбу, а ноги подкосились.

— А потом мне еще пришлось ждать отлива. — Кеквик осмотрелся. — Сюда ужасно неудобно добираться. Скоро вы и сами в этом убедитесь.

В этот момент я наконец-то взглянул на часы и понял: уже два часа ночи. Как раз начался отлив, открывший дорогу Девять жизней. Я проспал почти семь часов, примерно столько же я сплю обычно по ночам, но это значило, что до рассвета еще оставалось несколько часов, а я чувствовал себя больным, усталым и измотанным, словно меня мучила бессонница.

— Я не ожидал, что вы приедете в такой час, — с трудом пробормотал я. — Это очень мило с вашей стороны…

Кеквик слегка приподнял кепку и почесал лоб. Тогда я заметил, что его нос и нижнюю часть лица покрывают шишки, бородавки и наросты, а кожа пористая и имеет багрово-синий оттенок.

— Я бы не бросил вас здесь ночью, — сказал он наконец. — Нет, не мог я так с вами поступить.

Я почувствовал легкое головокружение. Мы снова беседовали с ним как нормальные люди. Как же я был рад видеть его! Никогда в жизни я так не радовался появлению человека и маленькой, коренастой лошадки, которая молча и терпеливо стояла рядом.

Но через мгновение воспоминания вернулись ко мне, и я выпалил:

— Но что случилось с вами, как вы очутились здесь… как вы смогли выбраться?