Плененная Иудея. Мгновения чужого времени (сборник) Склярук Лариса

Мансур

От неожиданно ярко сверкнувшего в лунном свете камня Мансур непроизвольно закрыл глаза и, кажется, тут же их открыл. Но ночи уже не было.

Его ослепил блеск летнего дня, полыхнули в лицо жарким зноем солнечные лучи, оглушил шум огромной толпы.

Он стоял на арене, посыпанной сверкающим серым песком, и видел величественную картину окружающего его цирка. Со всех сторон вверх поднимались каменные круги скамеек. Лестницы радиусами сходились к центру и разрезали эти каменные круги на равные части. Внутри цирка по всей его окружности был возведен парапет. По его верхнему внутреннему краю шли гладкие, легко поворачивающиеся валики. Вдоль каменного парапета пролегал ров, наполненный водой и огороженный железной решеткой.

Казалось, все население Рима собралось в этом цирке. Здесь были всадники и патриции, важные матроны и солдаты, плебеи и весталки.

Нижние ряды, ближе к арене, заполнили полноправные римские граждане в белоснежных тогах и нарядно одетые богатые римлянки, которые поверх нижней туники надели столы со множеством складок, плиссированными шлейфами и разноцветными вышивками по краю. Иные завернулись в длинные плащи – паллы, переливающиеся разными оттенками бледно-лилового, желтого, зеленого цвета.

Выше шли ряды, занятые всадниками и воинами. Еще выше уже не мраморные, а деревянные скамьи и галерею стоячих мест занимала обычная публика – разношерстная и шумная. Мелькали тысячи оживленных, веселых лиц. Слышалась беззаботная болтовня, шутки, смех. Сквозь натянутый над ареной огромный навес из цветной ткани проникали солнечные лучи и пестрыми бликами играли на лицах.

Не двигаясь с места, Мансур медленно обвел взглядом все четыре яруса рядов. Переливы ярких красок, мелькание довольных лиц кружило голову. Его взгляд опустился ниже, на арену, и увидел тех, чьи лица были странным контрастом всеобщему радостному возбуждению.

Одетые в просторные длинные одежды, они стояли на коленях, со сложенными перед грудью руками. Их строгие отрешенные лица были обращены к небу. Они неистово молились, закрывали в молитвенном экстазе глаза и не вытирали текущих по щекам слез.

«Что это – сон, мираж?» – спрашивал себя Мансур, продолжая внимательно осматриваться вокруг, ничем не выдавая своего растущего напряжения, удивления, даже растерянности.

Вдруг среди веселых возгласов зрителей и горячих молитв на арене послышался странный железный скрежет и скрип. Услышав этот скрип, молящиеся задрожали, теснее придвинулись к друг другу. Гул многотысячной толпы стал спадать. У просторных клеток, находящихся под местами для зрителей, убрали железные решетки, и из них спокойно стали выходить… дикие звери.

Отливая песочно-желтой шкурой, пушистой черно-коричневой гривой, на арену величественно вышел лев. За ним еще один, и еще. Поворачивая массивные головы, львы осматривались. Их ноздри подрагивали, втягивая воздух арены. Вслед за львами, гибко прогнувшись, выпрыгнули пятнистые леопарды, черные пантеры, тигры.

Внутренне холодея, смотрел Мансур на свободно разгуливающих зверей, на продолжающих стоять на коленях молящихся и понимал, что это – казнь. В восточных ханствах такие расправы были не редкостью. И некогда было думать, как и за что он попал в число наказуемых. Теперь ему стало понятно назначение парапета, рва с водой и гладких валиков.

При появлении хищников люди, стоящие на коленях, стали молиться с еще большей силой, с еще большей пылкостью осенять себя крестным знамением, с еще большей надеждой устремлять глаза к небу. Слышались страстные восклицания:

– Господь Всемогущий, укрепи мои силы!

– Отдаемся мукам и смерти во имя Тебя!

– Это наш страшный путь на Голгофу!

Они обнимались, старались поддержать друг друга в надвигающейся смерти, дрожали телом, но не душой, уповая на Бога.

Хищники медленно, но неотвратимо приближались. Для большего эффекта раздалась музыка. Один из львов, выделяющийся своей золотистой гривой, подняв голову, издал грозный рык. Услышав такой рык в джунглях, многие животные просто теряют способность двигаться.

Зрители восторженно ахнули и содрогнулись от остроты ощущений. Прекрасный экземпляр зверя. Какие лапы, клыки. Чудесно сидеть, не подвергая себя риску, и наблюдать за теми, кто на арене, на кого надвигаются эти страшные звери, чье тело сейчас будут рвать эти острые клыки, чьи предсмертные конвульсии будут грубым развлечением.

Но не все молящиеся были способны выдержать приближение зверей. Одна из молодых женщин после звериного рычания вскочила и побежала в сторону Мансура.

Она бежала как безумная, спотыкаясь и падая. В ужасе оглядывалась на льва и, поднявшись, опять бежала на подламывающихся ногах. Покрывало с ее головы упало и осталось лежать на арене. Волосы цвета пшеницы выбились из прически и рассыпались по плечам. Белая туника разорвалась. Стройные ноги в кожаных сандалиях посерели от прилипшего к ним песка.

Проследив холодными желтыми глазами за бегущей женщиной, лев не спеша, легко пружиня на лапах, пошел за ней. Его мощные мышцы упруго двигались под кожей.

Увидев это, женщина метнулась, наткнулась на стоящего Мансура и обессиленно упала к его ногам. Сжавшись в комочек, она обхватила ноги воина. Сквозь мягкую кожу сапог Мансур чувствовал ее тонкие руки. Они тряслись и все сильнее сжимали его ноги. Сжимали, как последнюю в жизни надежду.

Наклонившись, Мансур приподнял женщине голову и взглянул в лицо. Его руки коснулись шелка ее волос. Синие глаза девушки с расширенными страхом черными зрачками полыхнули навстречу воину страстной мольбой и пронзили сердце Мансура острым чувством непривычной жалости. Его рука восточного головореза могла, не дрогнув, снести голову кому угодно, а тут беззащитные, цепляющиеся за его сапоги руки вызвали целую бурю в сердце.

Одним движением сильных рук Мансур подхватил девушку, вскинул себе на плечо. Так на азиатских базарах торговцы носят свернутые в рулон ковры. Тело девушки бессильно повисло, светлые волосы касались арены. Придерживая девушку рукой, Мансур стал медленно отступать к парапету. В его правой руке появился меч. Зрители завизжали от негодования:

– Куда он отступает? Не прячься! Мы что, пришли посмотреть на труса?!

Между тем на арене началось страшное. Львы, которых специально раздражали хлопаньем кнута, подталкивали острыми шипами и ранили зажженными стрелами, бросились на людей.

Несчастные инстинктивно вытягивали навстречу зверям руки, пытаясь хоть как-то защититься. Но что для острых хищных зубов слабые руки. Одним движением мощных челюстей рвались целые куски трепещущей плоти, вспарывались животы, вырывались сердца, печень, разгрызались головы. Летели в стороны кровавые брызги, впитывались в песок.

Взвившийся в воздух леопард молниеносно бросился на одну из стоящих на коленях женщин и, вцепившись в горло, задушил ее. Повалившись на бок и сдавливая на шее жертвы зубы, леопард бил по ее телу сильными задними ногами, и издали казалось – кошка играет.

Задушив женщину, зверь потащил ее по арене. В природе леопарды затаскивают свои жертвы на деревья. Но здесь деревьев не было, и зверь раздраженно таскал труп, время от времени встряхивая его как куклу. Он попытался вскочить на парапет, но гладкий валик, повернувшись, столкнул леопарда вниз. Разъяренный, рычал он на зрителей и угрожающе бил лапами по песку.

Вскоре там, где прежде молились, образовалось сплошное кровавое месиво. Растерзанные, умирающие, корчившиеся в агонии люди душераздирающе кричали. Запах свежей крови будоражил хищников, опьянял, дурманил зрителей. С жадным порочным любопытством всматривались они в агонию мученической кончины.

Опустив девушку возле парапета, Мансур повернулся лицом к приближающемуся льву и сделал несколько шагов ему навстречу. Его суровое неулыбчивое лицо казалось отлитым из меди. Густые брови сдвинулись. От плотно сжатых зубов резче обозначились высокие скулы. Небольшие глаза с азиатским разрезом напряженно прищурились. Тяжелый квадратный подбородок решительно выдвинулся вперед. Железная кольчуга, наручи, шлем блестели в солнечных лучах. Толстая коса лежала на спине воина. Золотая серьга сверкала в ухе. Он был странным, чужим, необычным для арены римского цирка. Зрители переговаривались:

– Новый гладиатор? Кто он? Откуда?

Крепко расставив ноги в сапогах с загнутыми носами, опустив руку с мечом, Мансур ждал приближения зверя. Лев не спешил. Он словно осматривал территорию. Несколько шагов вправо величественным, королевским шагом. Несколько влево. Сильный красивый зверь со шкурой песочного цвета, с роскошной золотой гривой. Наконец он остановился. Его отделял от Мансура один прыжок. Желтые безжалостные глаза льва не мигая уставились на воина. Хвост с кисточкой на конце начал бить по бокам.

Глаза воина без трепета встретили взгляд зверя. Девушка за спиной Мансура встала на колени, сложила перед грудью руки, подняла глаза к небу и быстро, непонятно, горячо зашептала молитвы.

Льва раздражали упорные глаза Мансура. Он стал злиться. Его хвост бил все быстрее. Лев открыл пасть, и его рык вновь прокатился по цирку. Два огромных клыка торчали в открытой пасти, как два ножа.

Зрители замолчали и подались вперед, желая ничего не пропустить из поединка зверя и человека. Ощерив пасть, лев прыгнул. Мансур сделал стремительный шаг навстречу, до боли сжав двумя руками выставленный острием вперед меч. Все три метра длины зверя и вес больше ста килограммов свалились на воина. Воин упал, исчез подо львом. Оскаленная морда почти достала до девушки. Девушка дико закричала, съеживаясь в комок. Лапы льва, протягиваясь к девушке, били по песку, поднимая облака серой пыли, царапали его когтями. Зрители привстали.

Вдруг по могучему телу льва пробежала судорога и он замер. Из-под тяжелого тела с трудом выбрался Мансур, весь с головы до ног в крови зверя. Пошатываясь, встал. Девушка, не веря своим глазам, заплакала.

По трибунам пронесся восхищенный рев. Убить льва одним ударом. Славно. Славно. Хотя часть избалованных зрелищами римских зрителей тут же начала утверждать, что венатор, специально обученный для этого гладиатор, мог справиться так же быстро, но куда эффектнее.

Высшим шиком у венаторов считалось умение накинуть на голову льва или леопарда плащ, замотать его, а затем убить зверя ударом меча.

Но другая часть зрителей, особенно римлянки, плененные мужественной красотой воина, его необычным видом, очарованные тем, как он вскинул на плечо девушку, спасая ее, решили, что новый гладиатор достоин награды, и на арену полетели деньги, украшения, дорогостоящие безделушки.

Но с убийством льва опасность для Мансура не миновала. С ленивой грацией сильного хищника, мягко переставляя гибкие лапы, к нему приближалась пантера. Гладкая черная шерсть ее лоснилась и блестела.

Казалось, убитый лев, лежащий у ног воина, должен был отпугнуть чуткого, осторожного зверя, но, видимо, тяжелый запах крови, витающий над ареной, легкость добычи совершенно опьянили пантеру, а крики, удары хлыстом сделали ее более агрессивной.

Подойдя ближе, зверь чуть присел на задние лапы, готовясь к прыжку, и было видно, как напрягаются под черным бархатом шкуры мышцы. Мгновение – и огромная кошка в бешеном скачке пронеслась в воздухе.

Мансур сумел удержать в руках меч под тяжестью льва. Пантера была меньше царя зверей, но и воин уже устал. В прыжке ударом лапы пантера выбила меч из рук воина, но не успела сомкнуть клыки на шее.

Безоружный воин откатился в сторону. Разъяренная пантера бросилась вновь, и, вцепившись друг в друга, воин и зверь покатились по арене. Зверь грыз Мансура, его зубы ломались о железо кольчуги и ломали ее, прокусывая и впиваясь в тело. Навалившись всей тяжестью, зверь стремился вцепиться человеку в горло. Его зубы были уже у лица воина, шипящее дыхание обдавало смрадом.

Двумя руками Мансур растягивал пасть зверю, и по его пальцам текла кровь. Силы его оставляли, страшные челюсти сближались. Вот они сомкнулись на левой руке, заскрежетав о сталь наручи. Уже казалось, что победитель льва будет растерзан пантерой.

Весь окровавленный, из последних сил Мансур сумел выхватить небольшой кинжал и всадить его в шею зверя. Пантера ослабила хватку. Мансур бил и бил кинжалом пантеру, дико рыча, словно сам был хищным зверем. Кровь черной пантеры брызгала и смешивалась с кровью воина. А он все не мог остановиться.

Наконец Мансур опомнился. Повернул голову, посмотрел на девушку. Встретил ее синий взгляд. Она смотрела на него с таким же страхом и ужасом, как прежде на льва.

Мансур попытался ей ободряюще улыбнуться, но губы словно застыли и не двигались. Он с трудом поднялся с колен на ноги и встал, сжимая в руке кинжал, с которого на серый песок капала кровь. Перед ним, распростертые, лежали два убитых зверя – огромный лев и черная пантера.

Зрители ревели в восторге, скандировали:

– Освободи его! Освободи его!

Продолжая стоять, Мансур обводил взглядом трибуны. Вышедшие рабы, в высоко подпоясанных серых туниках и сандалиях с обмотками, пиками и крючьями стали загонять зверей обратно в клетки. Сытые звери лениво огрызались, раскрывая испачканные в свежей крови пасти.

К Мансуру подошел эдитор. Распорядитель игр был недоволен. Дикие звери стоили дорого. А этот неизвестно откуда взявшийся гладиатор убил сразу двоих.

– Император хочет говорить с тобой, – сказал он.

Мансур медленно повернулся в направлении подиума, где на мраморном кресле сидел император.

– Подойди ближе, – прошептал на ухо эдитор.

Мансур посмотрел на этого человека. Вложил кинжал в чехол. Подобрал меч и спрятал его в ножны. Подошел к девушке, взял ее за руку, поднял с колен и повел за собой. Девушка не сводила с него глаз.

Подойдя к императору, Мансур низко поклонился, прижав руку к сердцу.

– Кто ты? – капризно поджимая губы, спросил император.

– Я Мансур. Воин Махмуд-хана.

– Мансур. Странное имя. Никогда не слышал.

– Мое имя в переводе с арабского значит «победитель».

– А, так ты араб?

– Нет, я из гордого тюркского племени барласов.

Императору уже наскучили незнакомые слова. Он обвел взглядом свое окружение.

– Мой народ просит для тебя свободы, – и император величественно повел рукой, показывая на трибуны, – отпускаю тебя и девушку.

– Благодарю, о справедливейший из справедливых. Да пошлет Аллах тебе долгие годы, чтобы ты мог озарять своих подданных блеском счастья и светом Божественной мудрости. Да обойдут тебя суровые ветры капризов судьбы.

Витиеватость восточного обращения еще на несколько секунд привлекла внимание императора. Он с интересом посмотрел на воина и наконец махнул рукой, отпуская.

Согнувшись в низком поклоне, не поворачиваясь спиной к императору и увлекая за собой девушку, Мансур покинул арену.

Под ареной шли узкие коридоры, подъемные устройства, клетки со зверями, небольшие камеры для ожидающих своей очереди гладиаторов. Сопровождавший их служитель предложил им сесть на деревянную скамью и вскоре привел старую худую рабыню с глиняной чашей в руках. Женщина аккуратно обтерла влажной губкой лицо, руки, колени девушки. Подколола и прибрала волосы.

Устало привалившись к стене, Мансур следил сквозь полуприкрытые веки. У девушки было красивое лицо с правильными тонкими чертами. Высокий лоб, небольшой прямой нос, влажные алые губы. Цвет кожи поражал своей алебастровой белизной.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Оллия.

– Я спас тебя. Ты моя женщина. Поедешь со мной, – без сомнений в голосе произнес Мансур.

Девушка взглянула на него изумленными глазами. Потом в глубине синих глаз, пробившись сквозь пережитый страх и усталость, заплясали веселые искорки.

– А если у меня есть муж? А если он меня не отпустит? – чуть насмешливо, с природным кокетством красивых женщин, произнесла она.

– У тебя нет мужа, – отрезал Мансур, – а если есть и он отдал тебя львам, значит, ты ему не нужна.

От обиды у девушки задрожали губы.

– Да, у меня нет мужа. И нет родителей. Мои родители умерли, и я их даже не помню. Но я свободная римлянка, – гордо проговорила она, вскинув голову.

Мансур молчал. Видя, что ее слова не произвели на воина должного впечатления, Оллия опустила голову и, глядя в сторону, продолжила:

– Я живу с дядей и тетей. Вернее, жила. – Она беззвучно заплакала, вытирая ладонями слезы на лице. – Моя тетя была христианкой. И все, кто были там… – девушка судорожно сглотнула и качнула головой в сторону арены, – тоже. А меня только готовили. Я еще не приняла крещение.

Оллия замолчала, вспомнив, как ночью, закутавшись с головы до ног в плащи, они с тетей Клавдией быстро шли по темным улицам Рима к его окраине. Как, соблюдая осторожность, спустились в подземные галереи. Пугающая тишина, непроглядный мрак, едва разгоняемый небольшим бронзовым светильником, тяжелый, удушливый, сыроватый воздух подвала охватили их. Особенно страшно было услышать глухой стук экипажей, проезжающих по дороге, под которой проходили коридоры. Шурша, сыпалась со стен земля, и чувство, что ты можешь остаться здесь навсегда, похороненный заживо, ужасало.

Высеченные в туфе катакомбы уходили в бесконечную даль. В каменных углублениях стен, замурованные мраморными плитами, лежали завернутые в чистый холст, пропитанный ароматическими травами, тела умерших христиан. Надписи и редкие простые рисунки украшали плиты. Якорь, как символ христианской надежды, или голубь – символ Святого Духа.

Часто коридор был столь узок, что пробираться по нему можно было только по одному, друг за другом. Коридоры пересекались поперечными коридорами. Иногда они попадали в кубикулы – комнаты, от которых коридоры расходились в разные стороны.

Оллия давно потеряла представление о направлении их пути. Если ее оставят здесь одну, она никогда не найдет дорогу назад. Женщины шли дальше, и с каждым шагом отодвигалось то, что осталось там, на поверхности земли, все суетное, обычное. Вот они уже не одни идут по темным коридорам, к ним присоединяются и другие верующие. Становится светлее и в коридоре, и в сердце.

Галерея закончилась криптой – небольшой церковью. Здесь их уже ожидали. Расставленные по углам пещеры светильники колебались от движения тел. Черные вытянутые тени неслышно двигались по стенам и по своду с круглым отверстием для прохождения воздуха. Вместо алтаря – небольшая апсида, ниша, отделенная низкой решеткой. В этой нише гробница мученика.

Пастор, худой старец с длинной седой бородой, читал Священную книгу. Молитвы о милости Божьей разносились по пещере, улетали в длинные коридоры, вырывались наружу к звездному небу, оттолкнувшись от стен, возвращались назад в сердца молящихся. Душа Оллии трепетала и радовалась. Вместе со всеми она молилась и пела гимны.

– Ну, – вернул девушку к действительности Мансур.

Она какое-то время смотрела на него не понимая, потом продолжила:

– Мы были схвачены и осуждены на казнь. Дальше ты знаешь. Моя тетя погибла, растерзанная леопардом, – вновь заплакала Оллия, – а меня спас ты. Благодарю тебя. Но кто же ты, мой странный спаситель? Я никогда не видела гладиатора с косой.

– Я не гладиатор. Я воин Мансур. Все воины повелителя Тимура носят косы, так же как воины непобедимого сотрясателя вселенной Чингисхана.

Лицо девушки отразило недоумение. Она старалась понять, о ком ей рассказывает Мансур.

Они смотрели друг на друга и удивлялись. Он – тому, что кто-то мог не слышать о Чингисхане. А она – незнакомым именам, чужому облику. Но чем больше они смотрели друг на друга, тем больше это казалось неважным.

– Почему ты спас меня? – спросила Оллия с женской интонацией, как если бы она спросила: «За что ты полюбил меня?»

– Ты моя, – коротко сказал Мансур, – только моя. Поедешь со мной в Бухару.

– Где это – Бухара? – задумчиво-печально спросила Оллия. Строгая чистота ее сердца надеялась услышать более поэтичный ответ.

– Это город великого Хорезма. Не знаешь?

Оллия отрицательно покачала головой. Глядя в ее лицо, Мансур впервые ощутил смутное беспокойство.

– Но может быть, дядя знает, – поспешила обнадежить девушка.

– Пойдем к нему, – тут же решительно встал Мансур.

– Я не могу идти по улицам в одной тунике. Это неприлично. Мне нужен паллий. Ну такой плащ.

Не говоря ни слова, Мансур сделал шаг в коридор, схватил за плечо проходящего служителя и не допускающим отказа голосом приказал:

– Ей нужен плащ. Принеси.

– Я дам свой плащ, – произнесла молчавшая до сих пор рабыня, – только пришли мне его назад. Он у меня один.

– Благодарю тебя. Пришлю тебе новый паллий, – пообещала Оллия.

Между тем на арене навели порядок. Убрали трупы. Засыпали растертым в серый песок мрамором пятна крови. Начиналась следующая часть представления. Гладиаторские бои.

Колонна гладиаторов двинулась на арену, для парада. Мимо восхищенно замолчавшего Мансура прошли бойцы, вооруженные мечами-гладиусами и большими прямоугольными щитами. На гребнях их шлемов было стилизованное изображение рыбы. На мощных торсах – набедренные повязки, пояса, доспехи для предплечий; на правой ноге поножи, толстые обмотки закрывали верх ступни.

– Мурмиллоны, – объясняя, произнес кто-то за спиной Мансура, он повернулся посмотреть. Возле него стоял молодой раб, тот, которого он схватил за плечо, требуя плащ.

Вслед за мурмиллонами шли гладиаторы, вооруженные трезубцами, кинжалами и сетями. Набедренная повязка поддерживалась широким поясом. На левой руке кожаный рукав и особый высокий наплечник. Ни шлемов, ни щитов. Раб словоохотливо, с видимым удовольствием, пояснял для Мансура:

– Это ретиарии. А следом идут фракийцы.

– Уйдем отсюда, – тихо попросила подошедшая Оллия, – здесь пахнет смертью.

Рассеянно кивнув в знак согласия, Мансур, тем не менее, продолжал стоять, завороженно глядя, как молодые, сильные, красивые гладиаторы в полном боевом вооружении, блестя обнаженными телами, обходят арену, приветствуя императора; как рукоплещут, неистовствуют зрители при виде своих любимцев.

После того как гладиаторы покинули арену, на ней осталось несколько пар бойцов в белых туниках, каждый из которых был вооружен лишь двумя кинжалами. Шлемы скрывали лица.

Мансур еще ближе подошел к арене, его темные глаза горели. Он надеялся увидеть необыкновенной красоты поединки, иной стиль ведения боя, новое для себя владение кинжалом. Но движения сражающихся были странно неуверенными. Полуприсев, водя перед собой рукой с кинжалом, они двигались рывками, иногда бессмысленно крутились на месте, наугад размахивая оружием.

Разочарованный Мансур повернулся к рабу, намереваясь презрительно фыркнуть по поводу таких «бойцов». Разве можно было их сравнить с бахадурами – испытанными воинами, удальцами, владевшими всеми видами оружия?

Но толковый юноша уже понял его разочарование и сам поспешил с объяснениями:

– Это андабаты. В их шлемах отверстия не совпадают с расположением глаз. Сражаются практически вслепую. – И, помолчав, добавил, пожав плечами: – Забава.

Мансур вновь повернулся к арене, на которой цирковые служители уже начали «помогать» андабатам, подталкивая их сзади раскаленными железными прутами. Смех зрителей не смолкал до тех пор, пока все несчастные не перебили друг друга.

– Пойдем, – вновь повторила Оллия, содрогаясь от увиденного.

Раб подал Мансуру деньги и драгоценности, собранные с песка арены. Мансур с чисто восточным высокомерием мотнул головой, показывая, чтобы он отдал сверток Оллии.

Закутанная с головы до ног в грубый шерстяной паллий, словно в жаркий день ей было нестерпимо холодно, бледная, подавленная, измученная, медленно шла Оллия по изогнутым улицам Рима. Понимая, в каком состоянии находится девушка, какое потрясение и страх она пережила, Мансур, немногословный по характеру, также устало молчал. Единственное, что его интересовало:

– Где достать коня? Я не могу идти пешком. Лишь конь – достойное передвижение для джигита.

– Лошади в Риме чрезвычайно дороги, но, думаю, этого хватит, – на секунду отвлекшись от своих мыслей, проговорила девушка, пряча сверток в складках паллия, – но должна тебя предупредить: всадникам на лошадях, конным экипажам въезд в Рим запрещен от восхода солнца и до заката.

– Почему? – односложно возмутился воин.

– Слишком часто всадники и повозки сбивают пешеходов. Еще Цезарь запретил, заботясь о благоустройстве.

– Идти далеко? – В голосе Мансура слышалось неудовольствие и непонимание таких правил.

– Да неблизко. Почти через весь город. До улицы Аргилет.

От ворот цирка они повернули на северо-запад и двинулись по Этрусской улице, соединяющей Большой цирк с Форумом. Эта улица имела еще название улицы Благовоний. Здесь торговали ароматами – миррой и ладаном, сандалом и мускусом. А также дорогими тканями, первосортным шелком, одеждой.

Фонтаны на перекрестках имитировали источники. Вода в них с тихим плеском стекала вниз, навевая мысли о спокойной сельской идиллии, и тем резче они отличались от улиц Рима, бурливших, как кипящий водоворот.

Прохожие толкались, кричали, наступали на ноги, на ходу жевали. Несколько раз Мансур хватался за кинжал, когда ему казалось, что уж слишком непочтительно его толкнули, не уступили дорогу, задели девушку или проявили излишний интерес к его особе. Оллия с трудом его успокаивала. Прохожие расходились, удивленные его реакцией. Что особенного? Было бы из-за чего хвататься за кинжал.

Так они и шли. Странная пара. Воин Тамерлана и юная римлянка. Век четырнадцатый и век первый.

Старый слуга, приоткрывший дверь дома, смотрел в образовавшуюся щель так, словно увидел привидение.

– Ну что ты стоишь, Сервус? Открывай дверь. Это я, Оллия. Я живая.

Услышав знакомый голос и удостоверившись, что это действительно Оллия, раб распахнул дверь и стал громко звать хозяина. Из комнат дома появился человек невысокого роста, худенький, как подросток, с блеклой кожей лица, с рыжевато-пегими волосами, в льняной домашней тунике. Это был Авл Кезон.

Увидев Оллию, человек всплеснул руками, обнял девушку и, отступив на шаг, заглядывая ей в лицо выцветшими серыми глазами, с надеждой в голосе спросил:

– А Клавдия? Клавдия где?

Не дождавшись ответа, он шагнул к двери, выглянул на улицу. Сервус сунулся за ним. Убедившись, что за дверью никого нет, мужчина стремительно вернулся к Оллии, на ходу в сердцах оттолкнув стоявшего у него за спиной раба. На блеклом лице мужчины попеременно отражались надежда, отчаяние, вновь надежда. И он все пытался заглянуть в глаза девушке, которые та старательно отводила, кусая губы.

– Тети нет, – сказала Оллия тихо, а потом, не выдержав, закричала, словно в истерике: – Нет ее! Леопард растерзал. – И зарыдала, утопив лицо в ладонях.

– Нет, – тихо повторил маленький человек, – растерзал… – И он весь сник, стал еще меньше ростом, съежился. Рот его скривился, слезы крупными каплями потекли из покрасневших глаз, быстро сбегали по бороздкам морщин, капали с мягкого, потерявшего форму носа. Так он плакал, стоя в центре вестибюля.

Прислонившись к стене, плакала Оллия. Не вмешиваясь, стоял Мансур. Старый Сервус равнодушно качал головой, подперев щеку рукой. Выбежавшая из кухни молодая темнокожая рабыня в задумчивости покусывала ногти.

Наконец дядя, отерев руками мокрые щеки, проговорил печально:

– Ну хватит, довольно. Сколько я ее уговаривал: отрекись. Ну ради меня. Ну воскури фимиам. Ну принеси жертву Аполлону. Ну…

– Что ты говоришь, дядя? Она умерла как святая мученица, с именем истинного Бога на устах! – выкрикнула Оллия, оскорбленная словами дяди.

– Да-да, – покачал головой дядя, и было видно, что мысль его брела где-то очень далеко. Вот он встрепенулся и спросил ласково, но в его словах натянутым нервам Оллии послышался скрытый упрек: – А ты, дорогая племянница, слава Юпитеру, жива, значит… – Он не договорил, вновь заглядывая в лицо девушки, пытаясь понять, отказалась ли она от веры.

Кровь бросилась в голову Оллии. Ее бледное лицо вмиг запылало.

– Я, конечно, не так крепка в вере, – дрожащим от стыда и негодования голосом проговорила девушка, – я виновата. Я испугалась. Побежала и… – Слезы вновь потекли по ее щекам.

– И тут ее спас я, – твердо сказал Мансур, сделав шаг вперед, загородив плечом Оллию и прекращая ее терзания.

– Ты? Как? – Несчастный вдовец наконец увидел воина.

– Убил льва, – односложно объяснил Мансур.

– А леопарда ты убить не мог, – глядя на стену поверх головы Мансура, то ли спросил, то ли подтвердил мужчина.

– Я бы с радостью перебил всех зверей на арене, но не успел, – холодно ответил Мансур.

Авл Кезон перевел взгляд со стены на воина и долго разглядывал его лицо цвета меди, высокие скулы, смелый взгляд темных глаз, жесткие вислые усы, косу.

– А ты кто? – спросил он, чуть поморщившись: от воина остро пахло человеческим и лошадиным потом, звериной кровью.

– Мансур, воин непобедимого Тимура.

– В какой это провинции Рима? – равнодушно спросил Авл Кезон.

– Великий эмир Тимур не подчиняется Риму, – враждебно отчеканил Мансур, повышая голос.

Наступила тишина. Стоявшая до сих пор молча рабыня решила, что может теперь вмешаться и увести Оллию. Мансур рванулся следом.

– Куда ты? – удивился дядя. – Ею сейчас займется Пуэлла. Выкупает, сделает массаж, умастит тело, расчешет волосы. Бедная девочка так измучена. А тебе поможет старик Сервус.

Небогатый дом, в котором жила Оллия и куда она привела Мансура, имел простые белые, без росписей, стены, мраморные, без мозаики, полы. И все же это был отдельный дом, что в Риме высоко ценилось.

Выстроен он был в традиционно римском стиле. Сразу из небольшого вестибюля вы попадали в атрий. Это была центральная комната дома, с отверстием в крыше. Во время дождей вода стекала в небольшой бассейн, находящийся под отверстием, и затем использовалась по мере необходимости.

В противоположном от входа углу находилась столовая – триклиний, рядом кабинет дяди – таблиний, и далее вдоль стен две спальни.

Пройдя вглубь дома, можно было попасть в крошечный дворик – перистиль. Им особенно гордились. Он был аккуратно обсажен дымчато-фиолетовыми ирисами, белыми маргаритками и алыми маками.

Закатное солнце уже мягко золотило белые стены триклиния, когда Оллия вошла в него. В длинной белой столе, с волосами, собранными в простой греческий узел, девушка была задумчива, строга и красива.

Войдя, она печально улыбнулась картине, представшей ее взору. На центральном, предназначенном для гостей ложе, поджав под себя, по-восточному обычаю, ноги, гордо сидел Мансур. Возлежать на ложе он не хотел, хотя ноги себе обмыть рабу позволил. Шлем вместе с оружием он положил рядом. Авл Кезон поморщился: ну что поделаешь – варвар.

Мансур не обратил на это недовольство никакого внимания. Так и сидел в кольчуге, наручах, босой и с венком почетного гостя, из листьев тополя, на голове. Пил разбавленное вино, ел простую, вкусно приготовленную еду. Смотрел на сидящую напротив него на стуле Оллию, на ее бледное утонченное лицо. Впитывал жгучими черными глазами синеву ее ярких глаз и, не спеша соблюдая длительные, полные достоинства паузы, разговаривал с дядей, который успевал и печалиться о погибшей жене, и кривиться по поводу отсутствия изящества и правильных манер у Мансура, и бросать взгляды на племянницу.

В комнате быстро темнело. Уже было не разглядеть лиц.

– Почему не прикажете зажечь огня? – спросил Мансур.

Авл Кезон и Оллия немного растерялись и, переглядываясь, замешкались с ответом.

– Дядя считает, что мы не должны открыто соблюдать траур по тете. Прикрепить к дверям ветку кипариса… – удрученно сказала Оллия.

– Траур по осужденным запрещен, – перебив девушку, поспешил Авл Кезон с объяснением неприятного решения.

Оллия печально посмотрела на дядю и грустно закончила:

– Так хотя бы в память о дорогой тете погасим свет во всем доме.

Ночью никто, кроме рабов, в доме не спал. Не в силах находиться в одиночестве в спальне, Оллия, завернувшись в паллий, словно в кокон, неслышно прошла в перистиль и присела на мраморную скамью.

В небе, пробираясь сквозь редкие облака, плыла полная луна, заливая все жемчужно-серым светом. Одуряюще сладко пахли политые вечером ирисы. Нелегкие думы теснились в голове юной девушки, заставляли ее зябко кутаться в шерстяной паллий.