У чуда две стороны Габова Елена

Настроение мое стало подниматься. Я все перемены улыбалась, да и на уроках нет-нет вспомню, как на меня одобрительно смотрят, и улыбнусь. Женя заметила это и сказала прямо на уроке русского:

– Газета понравилась, молодцы, редколлегия. Как хорошо, что ты, Маша, убрала в заметке грубости.

Моя улыбка уползла. Витька Павлухин громко хохотнул. А потом, уже тише, как будто только для себя, произнес:

– Козел – нет, это не грубость. Свинья – тоже. Это просто домашние животные. Хрю-хрю…

Все оживились, захихикали. Женя постучала по столу обратным концом шариковой ручки, призывая класс к тишине. И когда она наступила, послышалось еле слышное блеянье:

– Мэ-э…

Павлуха любит быть в центре внимания.

Все захохотали.

– Павлухин, ты где находишься? – Учительница нахмурилась.

– В классе, – правдиво ответил Витька.

– Вот и веди себя, как в классе, а не как в огороде у бабушки.

– Хрю-хрю… Хрю…шо… То есть хорошо! – Витька смотрел на Женю невинными глазами.

– Вот поэтому, Маша, не нужны провокационные слова в печатном органе. Еще раз говорю – хорошо, что мы их заметили и убрали, – снова повторила классная.

Я покраснела и, уткнувшись в тетрадь, принялась старательно разбирать предложение. Как будто ничего не слышала. Чего Женя так много говорит об этих дурацких грубостях? Да кому бы понравился тот сладкий кисель, который она сварила из моей заметки?

– Ага, ага, заметили и убрали, – тихонько поизнес Витька.

Класс меня не выдал, а Женя не поняла. Наверное, думала, что Павлуха читал мой «первый» вариант.

Убью Павлухина на перемене!

Я как раз занималась словесной разборкой с Витькой, когда ко мне приблизилась завуч Тамара Григорьевна.

– Ты ведь Маша Муравская?

– Здравствуйте, я. (Здрям, здрям, – про себя.)

– Здравствуй, Маша Муравская из восьмого «А» класса. Пойдем-ка, девочка, со мной.

У нее был такой важный вид и такая строгая интонация в голосе, что я сразу учуяла недоброе. К тому же она ущипнула меня, сказав «пойдем» и взяв за руку повыше локтя. Я не люблю, когда щиплются! Показала Витьке кулак и тоскливо поволоклась за Тамарой Григорьевной, испытывая огромное желание удрать.

– Садись, – сказала она в своем крохотном, как кубик, кабинете и кивнула на стул сбоку стола. Под стеклом на столе улыбался на фотке толстощекий малыш. Мне он был виден вниз головой. Малыш высунул кончик язычка и сжал в кулак пухлую ручку. Внучок завуча, кто же еще! Такой же строгий!

Тамара Григорьевна положила перед собой свежий номер газеты. Пролистала сшитые степлером страницы и остановилась на «колонке редактора».

Так и знала! Предстояла промывка мозгов.

– Вот что я хочу сказать тебе, Маша Муравская. – Завуч поправила очки и через стекла внимательно поизучала мою физиономию… Что она привязалась к моему имени и фамилии: Маша Муравская, Маша Муравская… да знаю я, что я – Муравская! – То, что ты написала заметку в школьную газету, это похвально. Но, Маша, как же ты забыла про русский язык! – Завуч смотрела на меня со вселенским укором. – Его нельзя захламлять словами подобно «свинья»… – Снова укор в глазах… – У тебя и похуже там есть словечки!.. А ведь между тем ты – не только автор, но и главный редактор! Разве так можно?

Я молча смотрела в окно. Там качал ветками осенний тополь. Один-единственный сухой лист, как тряпочка, кивал мне головой.

– В конце концов, ты же девочка… Должна понимать… Не надо коверкать великий язык. Многие сейчас, к сожалению, курят, пьют пиво и употребляют вот такие словечки.

– Я не курю. И не пью.

– Знаю-знаю! Но вот после употребления таких слов – следующая очередь за куревом и алкоголем. Берегись, Маша Муравская!

Я хмыкнула, дернула плечом. Глупости. Мне совсем даже курить не нравится. А уж пить… вообще противно!

– И кто же этот рыцарь? – спросила вдруг Тамара Григорьевна.

О, и она туда же! Переменив тему, она сразу изменилась в лице. Его украсила улыбка. Вокруг глаз заиграли лучики. Она стала такой симпатичной, такой милой! Почему взрослые редко улыбаются? Им это так к лицу!

Вот что значит – тайна. Всем хочется ее раскрыть. И мне еще более захотелось ее сохранить.

– Я не знаю.

– Как не знаешь? Ты что, слукавила? – Улыбка завуча пропала. Тамара Григорьевна снова стала строгой. Ужасно строгой! Просто недоступной. Сняла очки так резко, как будто приготовилась ими в меня запустить.

– Я не знаю, как его звать, – заторопилась я. – Он новенький. В девятом «В» учится.

– Хорошо, я посмотрю, кто пришел в этот класс. Молодец, хороший парень. Дружи с таким. Хотя дружить с мальчиками тебе еще о-очень рано… – Тамара Григорьевна задумалась и поболтала в воздухе очками за дужку. – Но я удивлена, Маша Муравская, как твою заметку пропустила учительница! Ведь ваш классный руководитель – литератор! Ли-те-ра-тор! – произнося последнее слово, Тамара Григорьевна постукивала кончиками пальцев о край стола, словно вбивала туда отдельные слоги.

– Она не пропускала, – призналась я, покраснев, – она велела мне исправить, но я не послушалась.

– Как так? – недоуменная пауза. – Ведь ты – редактор газеты! Ты не понимаешь всей ответственности, Маша Муравская! Пресса, даже школьная, это очень серьезно! Это идеология, в конце-то концов!

Она устало вздохнула. Записала что-то себе на листок и подняла на меня усталые, в морщинках, которые перестали быть «лучиками», глаза.

– Хорошо, иди, я поговорю с Евгенией Львовной.

Я вышла, кривя губы. Мне было плохо, оттого, что теперь еще и Жене попадет! Влипла я с этой заметкой! И все из-за того, чтобы он, Лиам, прочитал! Интересно – прочитал? Неужели все – впустую?

Но если бы я поместила в колонку редактора заметку, исправленную классной, тогда бы точно никто не прочел. А если бы прочел, внимания бы не обратил! От такой тоски умерли бы последние осенние мухи.

Назавтра со мной беседовала Женя: я ее подвела! Почему не послушалась! А она мне так доверяла! Больше, чем всем другим! Я потеряла ее доверие навсегда! Теперь я не могу быть редактором! Меня придется переизбрать! Тамара Григорьевна об этом просила! И она, Евгения Львовна, согласна!

Я кривилась. Переизбрать? Да и слава богу! Пусть переизбирают! Мне будет легче!

Но в душе я сокрушалась. Если честно, мне понравилось быть редактором и корреспондентом в одном лице, понравилось собирать материал, общаться со старшеклассниками. Ничего, никто не съел меня в чужих классах! Я даже маме похвасталась своим твердым решением поступать в университет на факультет журналистики после школы. Мама одобрила:

– Тогда ты точно не останешься без работы, Машуль. Журналисты всегда востребованы.

И вот – все летит в тартарары. Снова облом.

Завуч сказала: «Дружи с таким!» Ха! Как будто от нашего желания что-то зависит! «По моему хотению, по щучьему велению!» Хотение-то у меня есть, подайте сюда говорящую щуку, я ей желание продиктую! Я по-прежнему его не встречала. И по-прежнему девчонки толпами бегали за мной, требуя сказать, кто же такой хороший завелся в нашей расчудесной школе. Правда, с каждым днем эти ряды редели.

Я хранила тайну. Наконец-то я поняла, почему. Галя была права, когда говорила, что я хочу приберечь его для себя. Просто это желание было так глубоко во мне спрятано, что я не сразу сама с собой разобралась. И подсознательно не говорила никому, кто он такой.

Я не хотела, чтобы того парня заметили старшеклассницы. Заметят, я его точно потеряю. Потеряю, еще не найдя по-настоящему. Что я, наших красоток не знаю? Если у них даже есть парни, они не преминут возможностью познакомиться еще с одним. И включить его в свою «коллекцию, пойманных в сети». Я конечно, не питаю надежды, что Лиам на меня посмотрит. Я еще «мелкая». Но скоро тоже стану старшеклассницей – девятый, десятый… Вот тогда… Вот тогда, может быть, и понравлюсь. Я буду стараться! А сейчас не выдам его никому, я только Галке показала его под строгим-престрогим секретом, когда мы специально проходили мимо девятого «В» уже со звонком на урок, когда он точно в классе сидел, а не разгуливал неизвестно где в шапке-невидимке.

– Погляди. На четвертой парте у окна. Жгучий брюнет.

Галка прошлась и один раз, и второй, и третий. И все время пялилась на четвертую парту. И сделала вывод:

– Он интересный. В такого можно влюбиться. Я тебе разрешаю.

– Ха-ха, – сказала я. – Галчонок, я и без твоего разрешения…

– Что? Влюбилась уже? – Галка притворно нахмурилась. – Без моего разрешения?

– Да нет, нет, ни капельки, я шучу. Просто все вы пристали с ним – покажи, покажи. Словно он лохнесское чудовище.

– Жалко, что его нельзя сфотографировать, – сокрушалась Галка, – далеко, телефон не возьмет.

Смешно я размышляла. Как будто если не скажу, про кого я написала в своей заметке, девушки Лиама не заметят. Не заметят черноглазого брюнета с манерами настоящего джентльмена!

Мои надежды были смешны и нелепы.

Домой мы с Галкой всегда возвращаемся вместе. Она живет недалеко от меня. Но сегодня подруга задержалась в кабинете технологии, срисовывала из журнала узор для вязания крючком.

– Подожди меня, – попросила Галка. – Куртку мою из раздевалки добудь, воротничок разгладь, пуговки расстегни…

– Галчонок, может тебе ее постирать в туалете?

– Шучу, шучу… пуговок там вообще нету, – засмеялась Галка.

– Только ты смотри не сильно задерживайся! А то я тебя знаю!

– Five minutes, честно!

Я уже надела куртку и затянула пояс, стоя перед зеркалом у раздевалки.

– Как коньки? Целы?

Незнакомый голос прогудел этот вопрос почти в самое ухо. Я вздрогнула. Потом замерла. Сердце застучало, как мамина швейная машинка. В зеркале за моим плечом отражался тот самый. Лиам. Стоял совсем близко, почти касаясь моей спины. Улыбался! Улыбается, а глаза большие! Если, например, я улыбаюсь, у меня глаза в щелочки прячутся, у этого все отдельно – глаза и улыбка.

– Какие коньки? – растерянно переспросила я. И снова покраснела, как тогда, столкнувшись с ним в дверях его класса.

– А в каких ты в автобусе ехала?

Узнал! Он меня узнал! Давно узнал!

– А… это ролики были! – Я засмеялась. – А ты думал, коньки?

Все во мне трепетало. Он заговорил со мной! Первый!

– Я шучу. Знаю, что ролики. Я же видел. Нет, ты так на мою ногу наступила, что я думал, это настоящие коньки, зимние. Знаешь, есть такие, ножи называются.

– Знаю, конечно. Прости!

– Могла бы и сразу извиниться.

– Прости, – снова повторила я. – И – большое тебе спасибо!

– А спасибо за что?

– Ну, ты ведь мне помог… практически из-под колес достал!

Он засмеялся. Откинул со лба челку. Даже не так. Он запустил в нее пятерню, собрал челку в пучок, подергал за нее, как будто наказывал себя за что-то, и отпустил. Челка привычно отправилась на прежнее место, закрыв брови.

– А-а… А я даже не заметил, что спас. Правда, что ли? Но все равно – пожалуйста… большое!

Мы засмеялись. Я с облегчением вздохнула. Наконец-то ему спасибо сказала! Это был мой должок, и, между прочим, он меня сильно беспокоил! Написать благодарность в газете – одно, сказать, глядя в глаза, – совсем другое!

Мне бы отойти от зеркала. Давно пора! Другим девчонкам тоже надо посмотреться! Но я не могла сдвинуться с места, словно приросла. Так нравилось стоять с ним рядом. Его голос приковал меня к полу. Я стояла, глядя на себя и на него. Любуясь. Я в белой маленькой шапочке. С распущенными по плечам белыми волосами. Он в темно-синей толстовке. С черной челкой до глаз. Улыбается по-прежнему и стоит какой-то сейчас знакомый-презнакомый, как будто я его сто лет знаю, как будто мы учились вместе с первого класса или даже ходили вместе в детский садик.

– Заметку твою прочел, – сообщил он. Его голова почти коснулась моей головы! Мне стало тепло. Жарко! У нас не школа, а тропики!

– Теперь знаешь, что я не дура, да? – Я к нему обернулась. Мы оказались лицом к лицу. Глаза в глаза. Мне стало почему-то страшно, я снова отвернулась к зеркалу.

– Я и тогда это знал. Маша.

Маша! Он знает, как меня зовут! (Что странного? Заметка подписана!)

– Откуда? Разве это нормально – на роликах в автобус?

– Нормально, конечно, нормально. И на лыжах можно! Лишь бы лыжи в автобус влезли!

Мы засмеялись.

– Поместятся лыжи в автобус, а на них – еще двадцать человек поместятся!

– Точно!

Опять посмеялись.

Мне нужно было взять Галкину куртку. А я по-прежнему не могла заставить себя стронуться с места. Мы с ним здорово смотрелись в зеркале! Я чуть ниже. Он выше за моим плечом со своими темными глазищами и нелюбимой маминой челкой. Нас обтекали ребята. Проходящие мимо девчонки взглядывали на нас и уже, конечно, догадывались, про кого я написала заметку. И я сердцем почуяла, что некоторые из них мне завидуют, хотя завидовать было нечему – мы просто стояли и смотрели друг на друга. Вероятно, мы так знакомились. Через волшебное стекло.

– Слушай, отвали, а? – Девчонка не-знаю-как-звать оттолкнула меня плечом. – Скоро все стекло глазищами протрешь!

И стала надевать пальто перед зеркалом.

– Извини, – сказала я, хотя ей не требовались мои извинения. Она их не слышала.

– Я оденусь.

Парень отошел от зеркала, взял куртку через окошко раздевалки – она висела на расстоянии вытянутой руки, накинул ее, на голову набросил капюшон – дождь шел, это было через окно видно. Я взяла Галкину куртку, и мы вместе вышли на крыльцо.

– Ты прямо в двух куртках ходишь? – спрашивает он.

– Ой, нет, что ты. Это не моя!

– Кого-то ждешь? Хозяйкину куртку? Ой, куртку хозяйки?.. Ой, курткину хозяйку? – путался он.

Мы засмеялись.

– Да, жду. Подругу. Куртку хозяйки. Ой, хозяйку пальто. – Опять смех.

– Ну, я пошел тогда! – надвинул на лоб, прямо на челку капюшон.

– Далеко живешь? – наконец-то что-то спросила. Опомнилась! Осмелилась! Браво!

– Во-он дом, видишь? – Парень показал на новый дом.

– Ну, пока! – попрощалась я, страшно обрадовавшись, что его дом стоит рядом с моим.

Этот домик вырос на моих глазах! С «пеленок» за ним следила! Как сваи забивали! Бум-бум! День и ночь! Никакие наушники не спасали! Целый месяц покою не было! Мама ходила по квартире, прикладывая ко лбу мокрую тряпку.

– Пока, Маша! – Лиам поднял руку, прощаясь, и спустился с крыльца в дождь.

Маша! Как он хорошо говорит: «Маша!»

Его догнал одноклассник, и они вместе, о чем-то болтая, зашагали в сторону жилого массива.

«Маша!» – мягким приглушенным голосом!

Наши мальчишки девчонок в основном по фамилии зовут. Иногда кто-нибудь редко-редко «Машка» скажет. Почему-то в его устах мое имя звучало необыкновенно красиво. Или мне так показалось?

Я смотрела, как два парня двигаются под дождем. Оба в джинсах, в куртках с накинутыми на головы капюшонами. С рюкзаками за плечами. Они были похожи со спины, как близнецы, но почему-то мне казалось, что Лиам гораздо симпатичнее, фигура у него лучше, спина добрее… ой… разве может быть доброй или злой спина? Мне казалось, что может… Стою на крыльце, жду Галку, кусаю губы, досадуя на нее. Обидно, что она задерживается именно сегодня. Ведь если бы не это, мы могли бы вместе с Лиамом пойти домой, и я бы узнала, как его зовут по-настоящему.

Дождь между тем как будто раздумывал, не превратиться ли ему в нечто другое. Пошел тише, тише, и вдруг вместо него посыпал тяжелый мокрый снег. Воздух вокруг стал в серо-белую крапинку, насытился влагой, а земля оставалась такой же темной, тяжелой, и снег шел не снежинками, а скорее прерывистыми серо-белыми струями, пунктирными струями, ложился на нее, тут же растворяясь, и становилось понятным, что это все тот же скучный осенний дождь, прикидывающийся снегом.

Я вернулась в школу. Поток школяров схлынул. Я подошла к тому самому зеркалу, которое превратилось для меня в «волшебное стекло». Приблизилась вплотную. Гляжу туда, в зазеркалье… Говорят, что зеркало имеет память. Значит, помнит… Помнит нас вместе… Где он? Покажите мне его снова! Покажите нас вместе… Боже мой!!! Неужели я… влюбилась? Чудо-зеркальце, ответь: я влюбилась? Серьезно?

Наконец-то на лестнице показалась Галка. Прыг, прыг, прискакала ко мне, веселая и беззаботная. Огневушка-поскакушка. Девушка-праздник. На шкафчике Никитки в детском саду приклеена картинка. Пчелка с беззаботной улыбкой летит с ведерком меда на лапке. Вот такую же беззаботную пчелку напоминала мне Галка. Еще недавно я была такая же, прыгала от беспричинного счастья. А сейчас… «задумчивость ее подруга»… Вернее, моя.

– Приветик, приветик, Маруся! Ты не скучала? Узорчик прелестный и очень простой.

Я Галке о зеркале ни гу-гу. Протянула ей куртку, она оделась, и мы вышли на улицу в полуснег, полудождь.

Почему я ей ничего не сказала? Раньше у меня от подруги не было секретов. Мы дружили несколько лет и были почти как сестры. А вот же, промолчала. Но разве ж можно объяснить его дыхание на моей шее? Или как объяснить, что зеркало не простое, а волшебное? Галка поднимет меня на смех!

И вообще. Где-то я читала, что если болтаешь о мальчишке на всех углах: «люблю его», то это вовсе не любовь. Он тебе просто «нравится». А вот если приходит тайна, то… это точно она. На букву «л». И что надо от нее спасаться.

А как спасаться – про это я нигде не читала. Но мне и не хотелось спасаться! Я была счастлива тем, что сегодня случилось, и полностью отдавалась новому чувству.

И если уж я своей самой близкой подруге не рассказывала о важных для меня вещах, значит, в мою жизнь пришло то, о чем пишут в книгах и песнях.

Дома я учила уроки и время от времени вспоминала его взгляд из-под челки. И это воспоминание прошибало меня до озноба. Казалось, что его взгляд во мне просто-напросто поселился и временами просто выплывал на поверхность.

Я вскочила со стула, как ужаленная. В волнении подошла к окну. Что случилось? Я что, сочиняю стихи? Заразилась от Тани Пироговой? От Пушкина, которого проходили в школе?

Я шепотом повторила четверостишие и, чтобы не забыть, записала в компьютер. И меня снова потянуло к окну.

Вот его дом. Фасадом он вытянулся в один ряд с нашим, торцы оказались друг против друга. Мое окно – в торце. А если и его – тоже? Было бы здорово! Смотрели бы друг на друга. «Привет, Лиам!» – «Привет, Маша!»

Всегда теперь на тот дом буду смотреть. Он яркий, как громадная игрушка. Один этаж серыми плитками выложен, другой красными. Тринадцать этажей. Красно-серый полосатик. Такого же цвета «киндер-сюрприз». Его дом – огромный «киндер-сюрприз». Ага, и правда, есть в том доме сюрприз для меня. Такой, в длинной темно-синей толстовке. С длинной челкой. И ресницы у него длинные. И длинная улыбка…

Я включила музыку. Англоязычные баллады про любовь. Из «Титаника», из «Телохранителя», потом включила моих красавчиков «One direction», потом в Youtube полезла, вот он мой, с челкой, Лиам Пейн… Теперь я уже поняла, что мой, с челкой, лишь немножко походил на взаправдашнего Лиама, может, только челкой, мой был ничуть не хуже. Я до сих пор не знала, как его звать. Так что пусть он остается Лиамом. Мне нравится!

Под песни про любовь и мечту закончился мой чудесный день. Самый лучший день в жизни, когда мы вдвоем стояли у школьного волшебного зеркала.

Уходя в сон, я прошептала про себя свое первое в жизни стихотворение. Еще успела подумать: дать его в «Школяр»? И решила: ни за что! У Тани Пироговой стихи про всеобщий дождь, всеобщую осень. А у меня стихи личные. Как дневник.

«Не вспоминай вчера. Там тебя больше никогда не будет».

Не помню, где прочла эту фразу. Наверное, на стене ВКонтакте, где же еще? Мне она очень понравилась, и я взяла ее в «руководство жизни», как и многие другие цитаты, встреченные ВКонтакте. И, помня это изречение, я всегда стараюсь забывать то, что было в прошедшие дни. В последнее время мне это удавалось.

Но вчерашний день упорно не хотел исчезать из памяти. Я вспоминала, как со мной здоровались парни из старших классов, как чужие девчонки спрашивали, в каком классе он учится, как его звать. Я так никому и не сказала про его класс, а имя его и для меня самой – туман. Так что и вправду мой герой неизвестный не только для других, но и для меня. «Лиам, Лиам, Лиам», – напевала я. Славная песенка!

Интересно, а он сам признался кому-нибудь, что автор Муравская имела в виду его? «Вот он я, полюбуйтесь! Про меня писано!» Своим девчонкам в девятом «В» запросто мог сказать: «Вот я какой! Кому автограф?»

Почему-то не хочется, чтобы он хвастался. И вообще я хвастунов не люблю. А что, кто-то любит?

Но больше всего я вспоминала ничего не значащий разговор и картину в раме зеркала: как мы стоим там: девушка с рассыпанными по плечам белыми волосами и парень за ее плечом, темноволосый и черноглазый. Реклама киношки про любовь! Герои фильма улыбаются. Изучают друг друга в стекле. Эх! Если бы нас кто-нибудь сфотографировал на телефончик, как бы я была счастлива! Что же я селфи не сделала? Да разве мне до этого было?

«Ну, как твои коньки?»

«Какие коньки?» – десятки раз прокручивались во мне короткие «аудиозаписи». И как он назвал меня Машей. Голос у него с мягким тембром, приятный.

На следующий день я мчалась в школу с мечтой о том, как он заглянет в наш класс, вызовет меня в коридор. На глазах у всех мы отойдем к подоконнику и будем болтать. А девчонки будут на нас смотреть. Будут проходить мимо, а головы, как подсолнухи к солнцу, поворачивать в нашу сторону. Или как мы с ним пойдем куда-нибудь, взявшись за руки. Или нет… лучше будем прогуливаться – взад-вперед по школьным коридорам. А девчонки снова будут смотреть. И завидовать. Почему мне хочется, чтобы все завидовали? Зависть – это ведь плохо. Когда я завидую тем ребятам, которые на каникулах ездили в Англию, Францию, другие страны, мне ведь плохо, как будто изнутри меня ест какой-то червяк… Тех, кто будет завидовать мне, тоже будет есть этот маленький злой червячок. Нет, пусть нам с Лиамом не завидуют, а радуются за нас! Радость – не зависть, она никого не ест, она приподнимает человека над суетой, уроками, оценками – надо всем! Так что пусть все радуются.

Мечты мечтами, а жизнь жизнью.

– Видели мы твоего спасателя, видели! – Лиза из девятого «Б», моя знакомая с косой, крикнула это, едва я показалась в школьных дверях. Она из раздевалки выходила. – Это Валька из девятого «В»!

Откуда они все знают?

Валька! Валентин! Прекрасное имя! Гораздо лучше, чем Лиам. Все! Лиам превращается в Вальку! Ура!

– Валька Васильков его зовут, слышишь? – Лиза стучала меня по плечу. – Пропиши в газете своей!

А фамилия Васильков! Еще лучше, чем имя! И гораздо лучше, чем Пейн. Валентин Васильков! Мне так понравились его имя и фамилия, что от счастья я, кажется, даже прикрыла глаза.

– Эй! Гараж! Слышишь? – Лиза требовала ответа. Как будто на моем лице он не прописан. Я улыбаюсь! Улыбаюсь так широко, как только возможно! Улыбка соединила два моих уха, как подковка на счастье. Ох, как же мне нравится, что у него имя и фамилия такие звучные: Валька Васильков.

– Слышу, Лизок! Спасибо, я не знала!

– Клево вы вчера у зеркала паслись, Муравская!

Это уже не Лиза. Этот парень, кажется, из девятого «А», патлатый, со жвачкой. Он и сейчас жует!

Я и ему говорю с широченной улыбкой:

– Спасибо!

Я пять минут назад зашла в школу. И уже столько новостей! А что дальше будет? На этажах повыше? Справлюсь ли я с таким количеством счастья? Улечу от него на небо, как воздушный шар! Здорово, что ребята нас вчера видели у зеркала. А я-то, я… я вчера ни-ко-го вокруг не замечала. Мне казалось, что нас в целой школе только двое.

Но ничего особенного за целый день больше не произошло. Увы…

К концу школьного дня я чуть не ревела.

Наш класс расположен в конце рекреации. Выходишь на перемену, как в зал. Из рекреации попадаешь в узкий коридор. Как из озера в ручеек. И всякий раз, когда кто-то выныривал из коридора в нашу рекреацию, я с надеждой вскидывала глаза. Он, Валька? Нет. У меня падало сердце. Почему он не идет? Я стояла у подоконника и ждала его, только его. Сторожила. Даже в столовую не пошла. Попросила Галку купить мне пирожок с капустой.

– Всухомятку есть вредно, – заметила подруга, – вместе сходим, чайку попьем.

– Не хочу.

– В чем дело?

– Нога болит после физры, – соврала я, – растянула.

Зачем было врать? Глупо. Потому что он так за целый день и не появился.

Мечтать не вредно? Вредно, очень вредно! Я скисла. С самого утра у меня было превосходное настроение, в котором удерживалось наше вчерашнее отражение в зеркале, мои первые стихи и все мои мечты на этот предстоящий день. И оно еще приподнялось, когда я узнала, как его замечательно звать. Но с каждой переменой настроение летело в пропасть и к концу уроков упало туда совсем.

Ну почему, почему я надеялась, что теперь мы будем видеться часто? Наверное, вчера лишь мне зеркало показалось волшебным. А для него оно было обычным холодным стеклом. Он подошел ко мне, потому что случайно увидел.

Ему совсем не нужно видеть меня специально, он не думал меня разыскивать, как я – его. Заметка в газете появилась два дня назад. Он прочел ее, конечно, в тот же день и узнал, почему я была в автобусе на роликах. И что я учусь в восьмом «А», тоже есть в подписи. И если бы он хотел увидеть меня, то прискакал бы сразу после выхода газеты. Значит, не хотел! Я просчитала все в уме, и мне захотелось плакать. О чем-то трещала Галка, смеялась, дергала меня за руку, спрашивая что-то и требуя ответа. Я молча кусала губы. И еле сдерживалась, чтобы не разреветься. Наконец-то Галка отстала. На последнем уроке она даже демонстративно отодвинулась от меня дальше со своим стулом, давая понять, что обижается.

А мне нужно его видеть! Жизненно необходимо! И если он встретит меня пусть и случайно, значит, тоже будет рад. Ну, как вчера! Вчера же случайно на меня наткнулся. Свалился с лестницы прямо на голову! Но ведь обрадовался!

Ну что ж… если гора не идет к Магомету…

На следующий день на первой же перемене отправилась сама к девятому «В». Прошлась мимо класса туда и обратно. И вдруг так мне стало стыдно: парня ищу! Я девчонка, ищу парня! Он не хочет, а я все равно ищу! Я бегом, как будто за мной гнались, кинулась к нашему классу. Не пойду больше туда никогда. Ни за что!

Но в конце школьного дня, перед шестым уроком не выдержала. Меня снова потянуло туда, за лестницу на третий этаж.

Да что же это такое!!!

Галка за мной увязалась. Что ж ее, прогонять? Долго обижаться она не могла. И вчера домой мы уже возвращались вместе, и она болтала о каких-то рукавицах, которые вязала себе на морозы. Сверху орнамент, снизу цветочки… или наоборот…

Сейчас она шла как бы между прочим, как бы сама по себе. Но если я останавливалась, она тоже останавливалась и принималась рассматривать стены и потолок лысого школьного коридора.

Валька сидел, повернувшись назад, и о чем-то оживленно разговаривал с одноклассницей. Взмахом головы откинул челку со лба. Я помахала ему рукой. Он меня увидел и тоже помахал.

И за это спасибо. Спасибо, мерси, сенк ю тебе, Валя.

После шестого урока я пулей выскочила в раздевалку. Галку бросила на произвол судьбы. Я хотела поймать Вальку, чтобы пойти домой вместе. Быстро оделась и выскочила на крыльцо. Тут его подожду. И, случайно поглядев вперед, увидела вдалеке его спину в сиреневой куртке. Шел с ребятами из класса. Как так быстро ушел? Наверное, их раньше с урока отпустили. Бывает такое! Мое сердце снова упало.

Дома на скамеечке в прихожей лежал новый диск. Мама, наверное, купила вчера и забыла достать. А сегодня, перед тем как на работу идти, вспомнила и вытащила из сумочки. Да! Мама нашла работу. Ей очень нравился коллектив. Мама подобрела. Стала веселой. Аленушкой стала, как говорил папа.

Я рассмотрела диск.

«Микаэл Таривердиев. Тихая музыка».

Поставила диск в музыкальный центр.

Музыка грустная. Фортепьяно. Исполнение было похоже на импровизацию. Я подошла к окну. Падал снег. В этом году осень затянулась, она перемежалась то дождем, то снегом. А так как все уже ждали зимы, хотелось снега побольше. Дождь в конце ноября уже только раздражал. Всему свое время. И вот падал снег.

Снежинки плавно кружились под тихую музыку, которая так же, как они, никуда не спешила и спокойно наполняла комнату. И мне снова захотелось плакать.

Да… Из-за Вальки пишу стихи… Наверное, это пройдет, стоит мне его разлюбить. Только как это сделать? Как снова стать веселой и беззаботной, болтать и беситься с Галкой?

Я нажала «стоп» тихой музыке и включила в планшете своих любимчиков, англичан.

Не хочу плакать! Не хочу влюбляться! Да кто он такой, этот Валька? Даже не одноклассник, мы просто учимся с ним в одной школе! Всего-то! Один из миллиона школьников-муравьев! Подал мне руку в автобусе! Всего-то!

Всего-то?

«Да он же тебя спас!» – напомнил мне внутренний голос. От презрения пассажиров, от косых взглядов… Он тебе улыбался. Он не сбежал с остановки, когда тебе было плохо, когда другие торопились и уходили, не глядя. Он держал тебя крепкими руками, которым ты доверилась беспрекословно. Он… он… он был красивый. Он и сейчас красивый… Пожалуй, что слишком.

За окном падал снег…

пронеслось в моей голове.

Поздравляю, Маша Муравская: уже думаешь стихами, – съехидничала я над собой.

Звоню подруге:

– Галка! Найди в Youtube группу «One direction» и посмотри.

– Нашла.

– Поют?

– Поют.

– А что поют?

– The City of angels.

– Видишь парня с челкой? С длинной челкой?

– Ну, лицезрю.