У чуда две стороны Габова Елена

– Стены портишь, тебе в полиции штраф выписали, скоро получишь квитанцию!

– Да я не знал, что нельзя! – Федька чуть не ревел.

– Новый дом, новые стены! Ай-яй-яй!

– Из… вините… не знал я! Не буду! – Федька был готов распустить нюни. – Он лезет друга спасать!

– Да успокойся, никто тебя не ругает. – Я рассмеялась, поняв, что перегибаю палку. – Ты мне вот что скажи – не страшно было? Я вчера смотрела и за тебя волновалась, чтоб ты не грохнулся.

– Не… не страшно… я просто этот фильм уважаю.

– Да ладно, ладно… молодец. Ничего, если я про тебя в школьной газете напечатаю? И фотки опубликуем.

– Не! Не надо! Родители узнают, убьют!

– Они, что, не увидят на стене?

– Конечно, нет! Они на нее не смотрят!

– Жаль. Но как хочешь. А то бы вся школа узнала о твоей храбрости и доблести. Девочки бы, знаешь, как уважать стали. Ого-го!

– Да-а? – Федька Тараканов почесал стриженый затылок. – Ну ладно, пишите, родоки не увидят газету… – Он изучающе уставился на меня. – А вы как узнали? Снизу увидели?

– Ты чего меня на «вы» называешь, таракашка?

– Сама ты таракашка! – Федька так обиделся, что сразу перешел на «ты» и хотел уже уползти на свое место.

– Вот, так и надо! – Я засмеялась. – Секрет фирмы, малец. Имей в виду – ты под прицелом видео– и фотокамер!

Не нужно меня на «вы» называть, я еще молодая.

Федька шел на свое место и недовольно на меня озирался.

Школьные будни. Они не торопились навстречу Новому году. Иногда уроки тянулись долго, как mp3-диски. Ждешь, ждешь, когда кончатся занятия, никак не дождешься. А бывали летучие дни. Они пролетали, как птицы, раз – шестой урок закончился. Ненаучная фантастика, почему так по-разному дни длятся. Я жила себе, поживала в школе, как всегда, как в прошлом году, но что-то изменилось, и сильно. «Как в прошлом году» – это было внешнее состояние, а вот внутренне… с ним по-другому. Я ходила в столовую, из кабинета в кабинет с классом, даже дурачилась на переменах – уже бывало и такое. Вроде бы все, как обычно. И в то же время во мне существовал как бы «второй план» – и в нем фигурировал Валька. Вот он тоже тут, в нашей школе, и я могу встретиться с ним в любую минуту. И я ждала этой встречи, все время ждала, но все же в большинстве своем они проходили неожиданно… Будет неправдой, если я скажу, что не пыталась его встретить. Нет, я часто встречи подстраивала. Если раньше мы с Галкой могли всю перемену простоять у подоконника, разглядывая фотки на планшете или смотреть смешные сюжеты в youtube, то сейчас мы разгуливали по этажам и частенько забредали в ту часть четвертого этажа, где располагался девятый «В». Я не забредала в «джунгли», раз Валька меня попросил, но около его класса мы с ним все же иногда «стыковались». Две улыбки до ушей, его «Привет!», мое «Здрям», удар ладонь в ладонь с размаху и мгновенное расставание…

Иногда издалека увидим друг друга в коридоре:

– Привет, Маша!

– Здрям-здрям!

Ничего в эти встречи не происходило, мы даже не разговаривали толком, просто с приветствиями пролетали мимо друг друга, как ракеты, но после каждой такой встречи мне становилось тепло на душе. Сердце сначала замирало, потом скакало, бежало по коридору, пытаясь обогнать меня. И целый день меня грела эта случайная встреча. Это если я его одного встречала или с мальчишками-одноклассниками. Но бывало, что он шел и с Полиной… Тогда мне становилось грустно, и слезы невольно выступали из глаз. Сразу вспоминалась песня: «Любви моей ты боялся зря…»

Одна встреча меня потрясла. Это было в раздевалке.

Из кармана моей дубленки выпала варежка. Я наклонилась ее поднять, а когда выпрямилась, рядом со мной стоял Валька.

– Что потеряла?

– Терем-теремок из русской народной сказки.

– А-а! Нужная вещь! Помочь тебе?

– Зачем? Это варежка! Вот! – трясу варежкой перед его носом. – В чем помочь-то?

– А вот в чем.

Парень взял из моих рук дубленку, встряхнул и стал держать, как все мужчины держат, когда помогают женщинам одеться… Это был… ужас! Я не сразу попала в рукава, мои руки превратились в деревяшки. Валька терпеливо ждал.

– Васильков! – заорал какой-то его одноклассник. – Ты все перепутал, это не ресторан, это зе скул!

Валька молчал, как будто не слышал.

– Спасибо, – промолвила я, когда мои неуклюжие руки все же встретились с рукавами.

Кажется, Валькино ухаживание нравилось только мне. Десятиклассницы прошли мимо, злорадно покосившись. Я уже и не рада была, что Васильков предложил мне помощь! Не застегнув дубленку, я пулей вылетела на крыльцо, где меня ждала Галка.

– Ты чего такая красная? – подозрительно спросила подруга.

– Жарко, – ответила я, продемонстрировав пальто нараспашку.

– Жарко? – засмеялась Галка. – Полчаса назад ты говорила, что замерзла.

Да, у меня появились маленькие, вроде этого, секреты. Я их копила в уголке души и, когда оставалась одна, доставала «по одному». Вспоминала и рассматривала все «секретные» поступки, все Валькины «привет», все мои ответы «здрям», которые казались глупыми, наивными, детскими. Я вспоминала его и свою интонацию, его и свои взгляды, выражение его лица. Все, что было связано с ним.

У меня появилась тайна от всех. Даже от Галчонка.

Наконец-то началась зима. Весело захрустела снежком, по-мальчишески засвистела ветром, приоделась, как модная девушка, – шапка, дубленочка, сапожки – все белое… Лыжную секцию я бросила, но лыжи не разлюбила. В выходной каталась на лыжах. В северном краю их все любят. Катаются и в парках, и на речке, и в лесу – тут особенно много лыжней. Перед входом в лес между деревьями висит растяжка:

«НАШ ГОРОД – лыжный!»

Я решила, что и в это воскресенье пойду на лыжах. Утром встала, глянула на темное окно напротив, помахала ему, не надеясь, что кто-то это заметит, и стала искать свои носки, которые оставляла на стуле. Все на «своем этаже» перерыла, в ящике, на диване, где лежала приготовленная для леса одежда – пропали носочки.

Подошел заинтересованный брат.

– Маш, ты что ищешь?

– Носки куда-то потерялись.

– Я тебе помогу. – У Никитки бывают добрые порывы. Да и вообще мы любим друг друга, а ссоры у всех случаются. Брат все ящики в шкафу выдвинул, там пошебуршал, под стулья заглянул. А я гляжу – мои носочки-то – на нем! Они же такие сейчас – растягиваются, не поймешь сразу какой размер.

– Никита, ты мои носки надел! Снимай быстро!

– Нет, это мои! – Никитка сразу ощетинился.

– Глянь, они же тебе большие, смотри, пятка оттопыривается.

– Мои-и это-о!

Я свалила его на лопатки на диван, чтобы носки стянуть, а он в плач:

– А-а-а-а! Ма-ама-а!

Конечно, борьба окончилась не в мою пользу. На крик прибежала мама и сказала, чтобы я оставила Никиту в покое.

Ужасно иметь младшего брата. Вот если бы старший… он бы меня защищал, учил бы меня всему. А эта малявка вечно под ногами путается и мешает жить. Конечно, я люблю Никиту, но иногда он меня просто бесит.

Надела другие носки (надо было сразу так сделать), сверху – шерстяные, лыжный костюм…

– Мама, я на лыжах в лес!

– Никиту возьми!

– Мам, он же медленно ходит!

– Вот и поучи его быстрее кататься!

– Ма-ам! Ну, можно мне одной, пожалуйста!

– С братом надо больше общаться.

– Нет! Ни за что! Не хочу!

– Это что еще за капризы? – с полицейской строгостью в лице на пороге возникла мама.

– Давай, Алена, я с ним покатаюсь. – Папа услышал наш спор и, как всегда, пришел мне на подмогу.

– Спасибо, папа! – Я чмокнула его в щечку, взяла с балкона лыжи и палки и выскочила из квартиры.

Уф, смылась от Никиты и от его мамы… Что бы я делала без папы? Некому бы было меня защищать.

В лесу так замечательно! В городе – тополя, березы, а лес у нас хвойный. Зимой ели и сосны самые чудесные из деревьев. Они же «зимой и летом – одним цветом!» Так что зелени по-летнему много в лесу, а сверху на ней еще убранство из блестящего снега. Катишь среди этого великолепия, и кажется, что наш город самый лучший на всей планете. А зима – самое лучшее время года.

Народу полно, но я люблю многолюдность. Лыжники все доброжелательные, и мамаши с детишками, и бабушки-дедушки, никто ни на кого не злится, не кричит, наверное, потому что всем нравится такое великолепие, все им любуются. Окружающая красота наполняет всех добротой.

Здрям вам, пожалуйста! Не ожидала!

Валька! С девчонкой. Это не Полина! Что ж он девчонок, как перчатки, меняет?

Мое настроение потускнело. Вот бы он в лесу был один! Вместе бы стали кататься!

– Маша! Привет! Тоже лыжи любишь?

– Очень! Даже больше, чем ролики!

– А как насчет того, что на лыжах – в автобус?

– Ты угадал! Я в автобусе с лыжами была!

– Никто не ругался?

– Да как-то не смели! – Я приподняла лыжную палку и потрясла ею в воздухе, демонстрируя палку как оружие.

Мы смеемся, и я смеюсь, хотя мне не хочется.

– Знакомься, это Лида. Из прошлой школы одноклассница.

– Ага, Лида. Меня Маша звать. Здрям!

– Чего? – Девушка подозрительно смотрит на меня. У нее очень серьезный и строгий вид. Она тоненькая, даже хрупкая и очень здорово смотрится рядом с Валькой.

– Маша так здоровается, – объяснил Валька Лиде. – Ей нравится мультик «Трям, здравствуйте!» Правда, Маша?

– Точно, – мрачно отвечаю.

– Ну, мы поехали дальше, Маш.

– Пока!

– Пока!

Они укатили, а я стояла, глядя им вслед, прикусив снежную рукавицу.

Валька в черном болоньевом лыжном костюме. На рукавах и на ногах вертикальные узкие полоски. Желтая и зеленая. На голове красная шапочка с кисточкой. Сбоку шапки еле заметный белый узор. Почему я так подробно о его одежде? Я не барахольщица и все это, как правило, не запоминаю. По этой части Галчонок сильна. Но в отношении Вальки вот так получается. Все четким взглядом фотографируется. Мои глаза словно становятся объективами фотокамеры.

…И никуда не делась его длинная челка и темные блестящие глаза. Но к этому прибавились румяные щеки.

По-прежнему в лесу царствовало великолепие. Елки в горностаевых шубах подавали мне лапы, унизанные бриллиантами. Под ногами скрипел серебряный снег. Я тихонько шла классическим ходом и всю красоту, конечно, замечала. Но почему-то мне было грустно-грустно. Я перешла на коньковый ход. Веселее не стало.

Эти его девчонки!

В следующий выходной я снова встретила Вальку. И опять за ним на лыжах тащилась одноклассница из прежней школы. Звали ее Лариса, Валька нас познакомил. Лариса была совсем не похожа на Лиду. Та высокая, стройная, эта же была низенькая и полная. У Лиды лицо строгое, у этой – смешливое, кудряшки выбивались из-под шапки.

Что ж он, всех бывших одноклассниц из старой школы по очереди будет выгуливать в лесу? Потом очередь дойдет до нынешних. Нет, нынешние одноклассницы в этом году не успеют, пусть они заранее к нему записываются. На следующую зиму… Пусть он им талончики на выходные выписывает!

После этих встреч я катила на своих новеньких лыжах со слезами в горле. Лучше дома сидеть, чем так переживать! Неужели он ничего не понимает?! Чурбан бесчувственный! Слепой! Другой давно бы уже догадался, что я в него влюбилась! Сопровождатель девиц… Что я, хуже их? Хоть бы на какой-нибудь одной остановился! Водит по очереди! Я злилась на Вальку и понимала, что зря злюсь, что это самая настоящая ревность!

После встречи с Ларисой мне стало интересно, какой же тип девушек нравится Вальке? Девушки стройные или толстенькие? Брюнетки или блондинки? Я вот подстриглась, чтобы на Полину походить, а вовсе не нужно было это делать, потому что скорее всего со внешним типом избранницы Валька еще не определился. Все девчонки, которых я с ним встречала, были непохожими друг на друга.

И в третий выходной я встретила Вальку. Очередную спутницу звали Катей. Она была длинная, неуклюжая! И лыжные палки такие же – толстенные бамбуковые, где она их отыскала? Наверное, прабабушкино наследство.

В понедельник Женя шла по рядам и проверяла домашнее упражнение по русскому. Дошла до нашего стола.

– Я тетрадь дома забыла, – сказала я честно.

– Эх ты, Маша-растеряша, – упрекнула Женя и перевела взгляд на Галку, у которой все было в порядке с тетрадками.

Я – Маша-растеряша? Я что, часто забываю тетради? Подумаешь! Даже обидно, честное слово!

После урока классная подозвала меня к учительскому столу и строго сказала:

– Маша, нужно выпускать новый номер газеты. Почему мне приходится об этом напоминать? Где ваша инициатива?

От негодования у меня все слова потерялись.

– Здрям! – сказала я ни к селу ни к городу.

– Что здрям? – Женя удивленно вскинула глаза.

– Здрасьте вам с кисточкой, Евгения Львовна!

– Маша! Я все-таки учитель! Как ты со мной разговариваешь? – теперь вознегодовала Женя.

– А что?

– А ничего. Ты мне просто-напросто грубишь. Нагло грубишь.

– А чего вы ко мне с газетой-то? – Я чуть не сказала «пристаете». Хорошо, что сдержалась. – Я уже не редактор!

– Ты член редколлегии.

– Я – пешка. Простая пешка. Редактор у нас Вера Долгова, вот к ней и обращайтесь.

Я хотела выйти из класса и направилась к двери.

– Муравская!

Голос Жени стал стальным. Ничего себе! Я ни разу не слышала в нем стальных ноток.

– Что?

– С тобой разговаривает учитель. Совсем ты распустилась. – Женя сложила руки на груди и гневно смотрела на меня, наверное, целую минуту. Пробуждала во мне совесть.

Пробудила. Я вернулась и села за первую парту. С обреченным видом уставилась на входную дверь.

– Так. Собираете редколлегию, – отчеканила классная. – И делаете третий номер. Иди, ты свободна.

Я вышла, хлопнув дверью.

И чего я распалилась? Ведь номер у меня готов! Но я все еще обижалась, что меня выгнали из редакторов. А сегодня еще обозвали какой-то Машей-растеряшей.

А вчера Валька в лесу с девчонкой был… с Катей этой нескладной. Всюду плохо, на всех фронтах. Не буду делать газету. Не хочу!

Не хочу.

Прозвенел звонок на урок, и в класс вместе с другими одноклассниками зашла Вера Долгова.

– Вер. Там тебя что-то Женя искала. Что-то сказать хочет, наверное.

– А что?

– Да не знаю, Вер.

Не буду делать. Материалы есть. Но газету не буду делать. Пусть все заметки у меня останутся. Навеки. Вот заболею и умру, полезут в мой комп и увидят, как я старалась, не ожидая Жениного приказания.

Какой у нас урок? Я кошусь в Галкину сторону. Перед ней красуется учебник алгебры.

Открывается дверь, в класс входит математичка.

Подруга пишет что-то в черновом блокноте и двигает им в мою сторону.

– Чего печалишься?

– Надоели все, – пишу в ответ.

– И Валька?

– Отстань со своим Валькой.

Галка опять что-то пишет. Придвигает блокнот мне, но прочитать не дает. Отбирает, толкнув меня локтем, что-то быстро дописывает и подсовывает снова. И опять отбирает! Наконец, читаю послание:

Хандра в полном цвете зимы?

Ладно, я потерплю.

В первый раз, что ли.

Лада Ивановна идет по рядам, проверяя домашнее задание. Я конечно, Маша-Растеряша, но тетрадь по алгебре у меня с собой. И с домашкой.

В конце следующей перемены подошла Вера.

– Маша, Женя сказала газету делать. Давай?

– Так делай. Я-то при чем?

– Ма-аш? Ну, куда мы без тебя?

– Мне некогда.

– Маша, давай, а? Не капризничай, а?

– Хорошо, я дам тебе свои материалы. – Я быстро «раскололась». Не стала ждать своей смерти.

– Хотя бы так, – Вера разулыбалась, – спасибо!

Я все ей отдала. Репортаж про КВН, про акробата Федьку, про Сашу-чемпионку, про встречу десятиклассников с писателем, про конкурс среди шестиклассниц «А ну-ка, девочки», новые стихи Пироговой…

Пусть пользуются.

Газета вышла буквально на следующий день. Ну, или через день, не помню точно. А что удивляться – она же была готова! Я ее даже сверстала и перекачала Вере весь файл.

И опять редколлегию хвалили.

– Маша, смотри!

Вера торжественно протягивает мне газету. Я не беру. Зачем? Я знаю, что в ней написано. Принципиально не беру ее в руки. Воспользовались моими трудами, теперь радуются. Что, это честно?

– Хоть сюда посмотри, на эту строчку! – Вера тычет пальцем на последнюю страницу. – Господи, Муравская, что, тебе поглядеть трудно?

– Ну что, что?

Гляжу. На том месте, где пишется имя редактора, читаю: главный редактор Мария Муравская.

Как это? Ничего себе! Вера уже вооружилась карандашом и, как указкой, указывает мне строчку повыше, а потом ее просто подчеркивает: «Материалы подготовлены Марией Муравской. Верстка: Мария Муравская. Снимки Тимофея Невезучева. Редколлегия: Муравская, Долгова, Невезучев».

И Вера особенно жирно подчеркивает строчку про редактора.

– Вера, спасибо! – Я расплываюсь в улыбке.

– Не за что, Маш. Все правильно?

– Вроде бы да. А Женя видела? – спрашиваю я.

– Не знаю. Да что, объяснить ей, что ли, нельзя? Она, что, не поймет, что ли?

Какие мы самостоятельные, ужас! Не знаю, как учителям, а мне это нравится.

Жене «выходные данные», где про редактора, мы в тот же день показали. Женя поняла.

– Маша, конечно, редактор ты, – сказала Женя. – Кто бы сомневался? А ты думаешь, почему я к тебе обращаюсь, когда новый выпуск нужен?

– Ну… вы же меня вроде переизбрали…

– Временно, Маша, временно! Не переизбрали, а временно отстранили!

Женя снова в голубой кофточке. С голубыми глазами. Милая, добрая девушка. Сделала асимметричное каре. Мы с девчонками целый урок литературы изучали ее прическу. Идет ей или нет. Большинство решило, что да.

Каждый год в городе проводятся лыжные межшкольные соревнования. Физрук Михаил Антонович меня не забыл – включил в число участников. Конечно, на лыжную секцию я уже не хожу, но умение хорошо бегать на лыжах не может быстро пропасть. Не у каждого в школе первый взрослый по лыжам! Я участвую в гонке на пять километров и еще в эстафете. Пять километров – традиционная дистанция. Можно классикой бежать, можно коньковым ходом – кто как хочет. Я больше классику люблю, но коньковый быстрее, кто спорит, поэтому в основном дистанцию этим стилем пробегаю.

Списки участников соревнований вывесили на школьной доске рядом с расписанием уроков. Из них я узнала, что Валька Васильков тоже участник. Вау! Валька – хороший лыжник! Плохих на соревнования не берут. Вот счастье! Мое желание участвовать в состязаниях возросло в сто, нет, в тысячу раз. Надеюсь, на соревнования он бывших одноклассниц не потащит?

Воскресное утро выдалось морозным. Полоска рассвета из окна кухни виднелась ровной, как лезвие бритвы. Она была розовая и прозрачная, как наливное яблочко, которым злая колдунья отравила царевну из сказки Пушкина. Я люблю такие морозные дни. Они очень красивые. Каждая веточка дерева, каждая травинка, торчащая из-под снега, упакованы в футляры из хрустального инея. Они хрупкие, сверкающие. И – невесомые. Разве может что-то весить хрустальный иней хотя бы в виде веточек и травинок? Деревьев и кустов полно даже в нашем новом районе. Идешь в школу морозным утром и любуешься «хрусталем». И у тебя самого становятся хрустальными ресницы и волосы, выбивающиеся из-под меховой шапки.

Мама накормила меня особенно вкусным завтраком – чаем с блинами. Мы с ней помирились. В дни соревнований она всегда печет блинчики. Почему-то она считает, что соревнования для меня праздник. Вообще-то она не ошибается. Я люблю соревноваться, люблю сам дух соревнований, когда чувствуешь, что от тебя зависит честь школы.

Нас было шесть участников – шесть веселых лыжников. Четверо парней, две девчонки. Почему «веселых», мы же разные! Но мы так здорово добирались на лыжный стадион в школьной «Газели», что по-иному не скажешь. Каждую минуту салон микроавтобуса наполнялся хохотом. Михаил Антонович угостил нас конфетами для победного настроя. Наверное, в конфетах были смешинки.

Было очень жалко, что Галчонок не смогла поехать с нами. Физрук не разрешил. «Газель» не резиновая, – сказал он. – Нас семеро вместе со мной плюс лыжи». Галка хотела за нас поболеть.

Когда мы устраивались в «Газели», я мысленно уговаривала Вальку, чтобы он сел рядом со мной. Но гипноз не подействовал – подсел к Мите из одиннадцатого класса.

– Ну, что Валентин, – Михаил Антонович протянул руку через узкий проход и положил Вальке на плечо, – за нашу школу бежать будешь или за прежнюю?

– В какой учусь, за такую и побегу. Правда, Маша? – Валька посмотрел на меня и подмигнул.

– Правда, – ответила я, покраснев. Могла бы и не отвечать, ответа не требовалось.

– Ну и мороз сегодня. Наверняка младшие классы бы не учились, объявили бы актированный день, – предположил Митяй.

– В спорте актированных дней не бывает, – сказал веское слово физрук.

На улице до сих пор почему-то горели фонари, и каждый фонарь обрамлялся туманным кружком. Так всегда в морозный день. Машин на дорогах меньше, чем обычно. Во-первых, воскресенье, многие не выезжают, вовторых, мороз. И прохожих мало – сидят дома, некоторые еще вообще спят, отсыпаются за трудовую неделю.

– Анекдот про мороз знаете? – спросил Саня из восьмого «Б» и, не дождавшись ответа, начал рассказывать: – Во время недавних холодов в Америке американец звонит русскому. «Иван, о ужас, у нас на улице минус сорок. Я стою на остановке и вот-вот замерзну насмерть. Что вы делаете в такой мороз, когда долго нет автобуса?» – «Мороженое едим!»

Посмеялись.

– А что? Правильно русский ответил! – Митя царапал ногтем дырочку в замороженном толстым слоем инея окне. – Я правда люблю мороженое в любую погоду!

– Ну что ж. Куплю я вам всем мороженое после соревнований, – пообещал Михаил Антонович.

– Ага. Эскимо в форме кубков! – засмеялся Саня. – Мороженые кубки!

Валька смотрел на меня. Он смеялся, что-то говорил Мите и время от времени взглядывал на меня. И я сейчас порадовалась, что он не сел со мной. Так мы лучше видим друг друга.

– Нет, это кубки победителей будут в форме эскимо!

– Одно не исключает другого! У них кубки в форме эскимо, у нас – эскимо в форме кубков!

– А может, у нас кубки, у них – эскимо?

Все запутались в этих «кубках эскимосских» и смеялись.

– А почему вы не предполагаете, что среди нас едут победители, у которых будут настоящие кубки? – спросил Михаил Антонович.

– Ну да… может так быть, – Митя пожал плечами, – конечно. Запросто! Вон, Маша Муравская ка-ак дернет к финишу!

Митька самый старший тут был, он и вел себя соответственно.

– Победит, а потом про себя в газете пропишет, – добавил Саня.

– Особенно если у нее башмаки стянут! – хохот.

Пусть смеются. Валька смотрел на меня, и я замирала от его взглядов. Какие у него черные глубокие глаза! Вырыли во мне колодец, где все его взгляды, слова…

У меня четырнадцатый номер. Хорошо, что мы позже подошли и мне не достался тринадцатый. Наверное, ничего плохого нет в числе «13», но я его традиционно побаиваюсь. Как и черную кошку. «Черный кот, перебегающий вам дорогу, означает, что животное куда-то идет. Не усложняйте жизнь ни себе, ни ему», – прочитала я как-то ВКонтакте. Даже взяла цитату себе на стену. И все равно смотрела с опаской на всех черных кошек. Массовый психоз и на меня действует. Вот так и с числом «13».

Прогремел стартовый пистолет, и участницы понеслись. На старте десять лыжней, которые вливались в одну метров через сто. Я выскочила на лыжню первой. Замелькали наряженные в меха ели, сосны, мягкие заснеженные лапы, рыжие стволы… Но на соревнованиях не замечаешь красоты, в мыслях только одно: быстрей к финишу! После первого километра (километраж отмечен на стволах деревьев фанерными квадратиками) меня обогнали. Так… первой уже не приду. Ничего! Почему я решила, что буду лучшей? Второй тоже неплохо. Стало жарко, и дышать тяжело, и глаза, кажется, выскочат из орбит, и сердце бьется, как сумасшедшее, но я знала, что скоро, примерно через половину пути, придет второе дыхание. И будет легче. Вот и еще одна участница впереди меня, под номером двадцать. Что это я? А как же моя секция, мой взрослый первый разряд, мой трехлетний спортивный опыт? Нет, поднажать и догнать! Номер двадцатый, не радуйся, я за тобой, я наступаю тебе на пятки, вот-вот я тебя обгоню… Что ж ты делаешь, редиска? Двадцатый номер совершает маневры, которые не дают мне его обогнать. Так нечестно! Эй, двадцатый! Слышишь? На самом деле я ничего не говорю, надо беречь силы – это раз, двадцатый все знает – это два. Ха! Участница не в курсе, что позволяет себе запрещенные приемы? На спуске только одна лыжня, спуск узкий, тут нет места для конькового хода. Я изо всех сил оттолкнулась палками, чтобы, скатившись с горочки, тут же обойти соперницу… Секунда, я лечу со спуска носом вниз, моя лыжа трещит, ломается, я со всего размаху падаю и ударяюсь ногой о нетолстую сосну, стоящую к лыжне чуть-чуть ближе, чем остальной ряд деревьев. Сверху, с веток, на меня посыпалась снежная крошка. Боль, казалось бы, невыносимая, пронзает меня всю, локализуется в ноге, я стискиваю зубы, чтобы не закричаь. С трудом отползаю от лыжни, чтобы не мешать соревнующимся.