У чуда две стороны Габова Елена

– Это Лиам Пейн.

– Лиам Пейн. Что дальше? – голос Галки делано равнодушный. Я же без нее ушла из школы! Галка опять обижалась. Но это у нее ненадолго! Я чувствовала себя перед ней виноватой. Из-за этого дурацкого Вальки я стала к подруге холодней относиться!

– Правда, на Вальку похож?

– Совсем нет.

– Нет? А мне кажется, да. А челкой?

– Ну, если челкой… челкой – похож.

Я вздохнула. Галка права. Когда я только лишь вспоминала парня из автобуса, мне он больше казался похожим на Лиама. А теперь, когда я его знаю и вижу в школе хотя бы изредка, похожей осталась только челка.

– Но ведь он красивый, правда, Галчонок?

– Кто? Лиам?

– Да нет же, Валька!

– Ничего.

– Почему ты говоришь «ничего»?

– А почему мне не говорить «ничего»?

– Потому что Валька красивый! Ты мне просто завидуешь!

– Чему это тебе завидовать? – Галка начинает злиться. – Вы даже не целовались ни разу!

– А что, это главное?

– Влюбленные должны целоваться.

– Кто тебе такое сказал?

– Книги надо читать, подруга!

– А кто влюбленный-то, Галка? Не поняла!

– Ты! Ты! Маруся! Ты совсем голову потеряла, вот что тебе скажу! – Галка сердито отключилась.

Ревнует подруга.

Телефон в руках, я его не выпускаю.

Посылаю сообщение.

«Я люблю тебя, Галчонок».

Через секунду телефон свистнул.

«Я тебя, балду, тоже люблю».

Ха! «Влюбленные», – усмехнулась я. Из нас двоих влюбленный один. И понятно, кто это. Галка права, похоже, я теряю голову. Не хочу влюбляться, но это случилось.

Мне почему-то снова захотелось тихой музыки. Я снова поставила Таривердиева. Тихая музыка – это как падает снег. И это… как любовь без ответа. Когда светло хочется плакать.

Прошел еще один день. И еще один. Валька к нашему классу не приближался. А я шаталась по всей школе, надеясь увидеть его. И одна, и с Галкой. Еле дожидалась конца урока, чтобы бежать на поиски. Плюнув на гордость. И удивлялась: куда же он девается на переменах? Нигде его не было.

И наконец-то нашла это таинственное местечко!

В рекреации на четвертом этаже у нас что-то вроде зимнего сада. Там стоят в кадках большие цветы. Ну, не цветы, а комнатные растения. Почему-то, даже если растение ни разу в жизни не цветет, его все равно называются комнатным цветком. Пальмы разных видов, фикусы, монстера, а еще много таких, которых я не знала. Последний в рекреации подоконник почти спрятан за этими цветами, которые стояли на полу «плечом к плечу». Вот там, около спрятанного подоконника, можно сказать, в джунглях Валька и проводил перемены. Непонятно, как он туда помещался? Ведь «садик» был очень тесный, места между кадками никакого. Я думаю, парень сам отодвинул растения от подоконника и туда прилепился, как ласточкино гнездо.

Как я это узнала? Кто-то из одноклассников его громко позвал. И он оттуда, из «зарослей» вынырнул вместе со звонком на урок. Я издала индейский вопль и помчалась в свой класс. А на следующей перемене радостно примчалась к «комнатным» джунглям.

Где Валька поместится, там и я помещусь. Я не толще той пальмы в горшке! Протиснулась к подоконнику, около которого он читал, облепленный цветами.

– Здрям-привет! – радостно воскликнула я, выскочив из-за кадки с пальмой.

Он даже чуть-чуть испугался. А растерялся уж точно. Мое появление было для него ужасно неожиданным. Растерянно уставился на меня. Из кармана брюк тянулись к ушам проводочки… Подключен Валечка к музыке. Вот мы сейчас и узнаем, что за музыка! Страшно узнать об этом хочется!

– Привет, Маша! – вытащил один наушник.

– Что делаешь? – спрашиваю, как будто не вижу, что. Сама ведь такие вопросики не люблю.

– Стою.

– Что слушаешь?

– А так. Спокойная музыка. Сборники всякие, флейта.

– А-а…

Я встала рядом, тоже прислонясь к подоконнику. И почти к нему, Вальке, так как места не было.

– А где твоя подруга? – спросил.

– Гуляет.

– Наверное, она тебя ищет.

– Нет.

– Понятно.

Валька снова наушник вставил. Просто стоим вдвоем. Плечом к плечу. Мне – нормально, я счастлива с ним постоять, пусть даже и молча.

Звонит звонок, мы расходимся. Я радостно машу ему на прощанье.

– Здрям-здрям-привет! – на следующей перемене.

– Привет! – Он почему-то не улыбается. Снова один наушник вынул и смотрит на меня, прищурясь. Ждет, что спрошу.

– Валька, а ты знаешь, что ты похож на Лиама Пейна?

– Нет, не знаю. Кто такой?

– Солист группы «One direction».

– Не знаю.

– Хочешь, я тебе их покажу на планшете? Музыку их послушаешь. Давай я за планшетом сбегаю? Он в рюкзаке в классе.

– Не хочу, Маш.

– А чего ты тут стоишь? Один все время. Грустишь.

– Я люблю один быть. У меня книжка. Я не грущу.

– А книжка у тебя какая?

– Стихи.

Стихи! Может, сознаться, что я тоже стихи сочиняю?

– Это вы на литературе проходите?

– Нет. Я не только по программе книги читаю. Знаешь, сколько в мире книг замечательных, Маша?

– Догадываюсь. Я вот не успеваю читать. Только по программе. Сейчас Тургенева прочла. «Асю». Ты читал?

– Конечно.

– И что ты думаешь? Правильно, что Ася с братом уехали?

– Правильно, – спокойно так отвечает. Уверенно.

– Как же правильно? Разве можно бежать от своей любви? – Я негодую.

– N.N. ее не любил. И Ася правильно делала, что не мозолила ему глаза. – Валька смотрит на меня и чуть-чуть усмехается.

– Как же, не любил! Он просто не успел в этом признаться! А N.N. рохля! Недаром Тургенев его даже не назвал по-человечески. Буквы какие-то! – Я опять негодую.

Прозвенел звонок. Мы разошлись, не понятые друг другом.

– Здрям-привет.

– Привет.

Как-то он хмуро молчит. И даже наушник не вытаскивает.

– Сегодня первый снег выпал, – сообщаю.

Вынул наушник.

– Я заметил. С первым снегом тебя, Маша.

– И тебя с первым снегом. Спасибо.

– Маш, хочу тебя попросить…

(погулять, сходить в кафе, на дискотеку…)

– Маш, не приходи сюда больше, ладно?

Пол ушел из-под моих ног. Краска залила лицо. «И она правильно сделала, что не мозолила ему глаза».

Это же мне, мне предназначалось! Как я раньше не поняла! Я же ему мешала! Мешала ему читать, думать, слушать музыку! Я мозолила ему глаза. Ох, я и тупая!

Я опять все перемены с Галкой. Разговариваю с ней. А в башке – Валька. Она видит, что мне плохо. И сама предлагает поискать Василькова. Я мотаю головой.

– Не пойду, – не сознаюсь, что уже знаю его зеленую норку.

– Почему?

– Не хочу. Галка, отстань.

– Прямо не знаю, что мне с тобой делать, – вздыхает Галка. – И зачем только он в нашу школу пришел? Так хорошо без него было!

А я думаю: жалко, что он в другом классе.

Я не прихожу в «джунгли» и не рыщу по школе, «аки волк», в его поисках. Мне запретили… А если бы он был в нашем классе, и не надо было вовсе искать. Я бы все уроки на него глазела… Кто бы запретил? Один только его вид подпитывает меня, помогает жить. Его челка помогает мне жить! Ха-ха! Забавно!

Но это так.

Мне нужно, очень нужно на него смотреть!

А теперь мне что остается? Только лишь на его дом любоваться. Этого мне еще, к счастью, не запретили.

Торец нового дома напротив нашего торца, совсем близко. «Вот бы его квартира была напротив нашей», – снова мечтаю я. Если бы я знала, где его окна, вскакивала бы по утрам с постели и на его окна глядела – зажглись? Рано он встает? А ложится? Он кто – жаворонок, сова?

Знаю, что думаю о нем непозволительно много. Я приказываю себе: не сметь о нем думать! Но не получается у меня.

Вечером мама послала меня в супермаркет. Одной лень было тащиться, и я позвала Никиту. Брат с готовностью кинулся надевать свои сапожки с огоньками в подошвах. Вечером они выглядят еще шикарнее. Прохожие оглядывались на брата.

Все, что надо, мы купили (и «чупа-чупс», естественно, не забыли), потом обошли вокруг новый дом, глядя в светящиеся окна, в которых надеялась увидеть знакомый силуэт.

Вышла полная тетенька с кошкой на руках. Под светом яркого фонаря было видно, как кошка блаженно жмурилась.

– Кис-кис, – позвал Никита. Кошка повела ухом, но глаз не открыла.

– Хочешь ее погладить? – спросила женщина.

– Хочу!

Никита приподнялся на цыпочки и погладил киску по голове, спинке. Кошка лениво приоткрыла глаза. Видать, хороша у нее жизнь! Лень даже глаза открывать.

Женщина пошла дальше выгуливать свое животное, как ребенка держа его у груди, а я, обходя дом второй раз, выгуливала Никитку.

– А в этом доме мальчик из нашей группы живет, – сообщил брат. – Владик Чудинов.

– Он тебя больше не обижает?

– Нет. – Никита помотал головой. – Только немножко. Плохими словами.

– А у него старший брат есть?

– Нет. У него мама молодая, еще не успела родить.

– У меня тут тоже один тип из школы живет, – сказала я.

– Кто живет? Кит? – не понял Никита.

– Кит, кит, – засмеялась я. – Мою душу бороздит… Парень один.

– Он тебя обижает? – в свою очередь, спросил брат.

– Ну, немножко.

– Тоже плохими словами?

– Нет, не словами. Хуже.

(Он на меня не смотрит! Для него все равно, есть я или нет).

– Я его поколочу, – говорит храбрый братишка.

– Я покажу его тебе, и ты с ним поговоришь, ладно? – Я улыбаюсь.

– Ладно. А когда ты покажешь?

– Не знаю. Когда-нибудь…

Дома подошла к окну в своей комнате. И снова стала смотреть на его дом. В нашем пять этажей, он в этом районе, может быть, самый старый, а в новом – тринадцать. Младший брат нашего дома, а какой вымахал. Акселерат. Я так пялилась на него, будто взглядом хотела протереть в нем дырку и сквозь нее разглядеть Вальку.

Вечером в пятницу родители с братом уехали на дачу «закрывать сезон». Я позвала к нам Галку, чтоб не скучно было. Мама разрешила. Ночевать вдвоем с подругой, без родителей! Такое счастье нечасто выпадает!

Мы устроили праздник. Накупили пирожных, пепси и забрались на второй этаж нашей с Никитой двухэтажной кровати. Я – полная владелица второго этажа. Сюда даже мама не «заходит». Я могу прятать сюда все, что угодно, книжку под подушку (ночью могу почитать), жвачку, шоколад. Иногда сама с удивлением нахожу обломки печенья, конфетные обертки. Сами они, что ли, появляются? Однажды потеряла учебник геометрии – все внизу перерыла. Оказался у меня на постели. Сам, что ли, прилетел?

Я и Парижем владею! Да! На стене у меня большая наклейка. На ней изображено раскрытое окно – в размер настоящего. На подоконнике «стоят» разноцветные маргаритки в горшках, а внизу, под окном – «шумит» улица. Парижская улица, потому что за толпой разнообразных домов с черепичными крышами виднеется Эйфелева башня. Я могу часами лежать и глядеть в это «окно». Мечтать, что когда-нибудь туда попаду. Заберусь на самую высокую точку башни и с высоты буду любоваться огромным прекрасным городом!

Мы расставили тарелки с пирожными на одеяле, под чашки с пепси подложили книжки. Нашли в планшете фильм «Mama mia», смотрели в Youtube, останавливая просмотр для того, чтобы сжевать очередное пирожное, обменяться впечатлениями о фильме. Хохотали, как ненормальные, из-за всякого пустяка. Плеснем нечаянно пепси на одеяло – хохочем. Измажемся эклером – и снова смех. А накрошили! Стая воробьев бы не справилась с крошками. Потом спать было больно, когда крошки высохли и кололись. А мы как принцессы на горошинах, ворочались, ворчали и жаловались друг другу, что спать неудобно. Потом Галка на первый Никиткин этаж перебралась, где крошек не было. Болтали с ней до трех ночи. Обо всем. Об одноклассниках, об учителях… Я наконец-то подробно рассказала о лагере, в котором была летом. О том, как прыгнула в воду с берега и распорола ногу о край ракушки. Как было больно, как мне зашивали рану, и потом я ходила на костылях. Как я пела песню на конкурсе песни и заняла первое место.

– Это с перевязанной-то ногой! На костылях! – недоумевала я.

– Ты же не ногой пела! – отозвалась Галка. – А сейчас как твоя ножка?

– Нормально! Я уже и забыла все! – Я показала Галке еле заметные швы около пятки.

– А что ты пела?

– О Гал, ты не знаешь эту песню. Она очень старая. Не модная. Ее сейчас вообще не знает никто. Она мне по наследству досталась.

– Как это – по наследству? – удивилась Галка. – Она что-то стоит?

– Галчонок, тупой, наследство – это не только же деньги. Просто эту песенку еще мама пела, а еще раньше, ну, совсем-совсем давно – бабушка – в молодости. Вот насчет прабабушки не могу точно сказать, может, и она пела… Семейная, в общем, песенка. Я ее от мамы узнала.

– Спой! – предложила Галка.

– Под гитару надо, но ведь ночь, соседи услышат…

– А ты без гитары. Тихонько.

– Хорошо.

Я прислонилась к «окошку» на моей стене, уселась между «горшков с маргаритками», подтянув одеяло до шеи, и тихо начала петь:

Песня была длинная, в несколько куплетов. Я пела и чуть не ревела. Такого не было на концерте в лагере. Песенка, конечно, грустная, но тогда мне совсем не хотелось плакать. Потому что тогда я еще не знала Вальку. А сейчас… я пела и представляла себя на месте этой девушки, которая полюбила случайного юношу…

Как будто я живу на берегу моря в маленьком домике, может быть, это таверна. Почему-то мне хочется, чтобы таверна была. Мне четырнадцать лет. Я люблю гулять по берегу, слушать шум волн. И вот у нас в таверне снял комнату молодой рыбак. Внешне он вылитый Валька. Ходит в широкополой шляпе, белой рубашке с широкими рукавами и кожаном черном жилете. Ну и понятно, что у него длинная челка, черные глаза, и еще он всегда веселый. Днем он рыбачит с другими рыбаками на баркасе, а вечером возвращается домой. И всегда что-то приносит мне в подарок. То свистульку из ивы, то человечка из шишек, то букетик лесных цветов. Однажды принес букет из одуванчиков. Не желтых, а белых. Три седых одуванчика. Они чуть касались друг друга пушистыми головами, но не приминали причесок. Они были, как легкое пушистое облачко… меня покорил этот облачный букетик. Я с каждым днем все больше ждала прихода рыбака. Он шел на берег, и я увязывалась за ним. Он сидел с трубкой у камина, и я присаживалась рядом. Я поняла, что влюбилась в веселого черноглазого парня. Но влюбилась безответно. Потому что он уходил к другой девушке в другую деревню, я знала это, и мне ужасно, ужасно было грустно. Я смотрела на его плащ, который он как повесил на гвоздь с тех пор, как у нас поселился, так и забыл о нем. И мне становилось немного легче. Я касалась его плаща рукой, я его гладила нежно-нежно… А потом рыбак уехал. Взял свой плащ, чемоданчик, трубку и уехал в неизвестный край. Может, он испугался моей любви? Но после его отъезда я продолжала любить его, и мне было довольно того, что остался гвоздь, на котором висел плащ. А потом и гвоздь потерялся, но я так любила его, что мне было довольно того, что от гвоздя остался маленький след.

Я пропела длинную песенку целиком и… неожиданно для себя разревелась. Уткнулась носом в колени, а потом совсем спрятала лицо в одеяло.

– Ты что, Марусь? – испугалась Галка. – Что случилось? Грустная песня. Но реветь-то чего, а?

– Да не знаю я… Не знаю, Галка! Просто я, наверно, люблю его!

Я ничком легла на кровать, спрятав лицо в подушку.

– Бедная…

Галка стала гладить меня по волосам. Сидит рядом в пижаме в маленьких слониках и гладит, гладит меня по голове… Рука у нее мягкая.

– Это тебе кажется, Маруся, – успокаивает она, – это скоро пройдет.

– Не-ет. Не-ет, Галка, не-ет! – Я рыдала и стучала кулаком по коленям, укрытым одеялом.

– Дался тебе этот мастодонт мастодонтович!

– Я его ненавижу!

– Вот! Это уже лучше! – Галка засмеялась и отстранилась от меня. – Так ненавидишь или любишь? Уточни, плиз.

– Ненавижу! Лю… блю…

– Да… Трудный случай. – Галка помолчала и говорит: – Вот ругаешь в своей заметке воришку…

Я подняла на нее зареванное лицо.

– А что? Хвалить его надо?

– Да. Тебе надо его хвалить.

– Это еще почему? – От возмущения слезы стали высыхать.

– А потому, дорогая подружка, что ты благодаря ему встретила свою любовь.

– Что? Любовь? Не-ет! Я его ненавижу! Его челку дурацкую, его взгляд, его музыку неизвестную… Все, все ненавижу! – Я замолотила ногами.

А потом запустила в Галку подушкой.

– Ах, ты так, да?

Галка схватила подушку-думку и запустила в меня. Хорошо, что мы пепси допили. Только поэтому наводнения не случилось. И начался у нас подушечный бой. Уже не на двух этажах кровати, а по всей комнате… Перья не летели, потому что подушки сейчас не перьевые, а из холлофайбера, но беспорядок мы сделали капитальный.

А потом снова болтали…

– Ты нашла своего парня, – грустно сказала Галка. – А я, наверное, никогда не найду.

– Почему, Галчонок?

– Не нравится мне никто, – сокрушается Галка, – ни один человек на свете.

– Галка, знаешь, так легче, – сказала я, помолчав. – Я вот и не рада, что нашла Вальку.

– Нет. Не легче. Ты мучаешься, я вижу, но ты все равно счастливая.

– Я? Счастливая? Как ты можешь так говорить? Я уже и смеяться-то разучилась, – возмутилась я.

– Счастливая, – повторила Галка. – Потому что узнала, что такое любовь.

Перед тем как заснуть, я снова загрузилась мелодией этой песни. Стала напевать ее про себя, и она меня убаюкала. И мне приснился эпизод придуманной мной истории…

Таверна находилась в деревне, чем-то похожей на деревню Каперна, где проживала Ассоль. А молодой рыбак, похожий на Вальку, как будто Греем был. Он принес мне еще один подарок, как всегда маленький, но ужасно, ужасно хороший. Из половинки скорлупки грецкого ореха он сделал крошечный кораблик с алыми парусами.

Все подарки пропали – свистулька засохла и не свистела, одуванчики облетели и стали лысые, человечек из шишек развалился. Но кораблик… он навсегда остался с той девушкой из таверны. Со мной…

Мне очень хотелось узнать, что будет с девушкой-мной дальше, но дальше мне сон не пказали… Не успели…

Послышался знакомый звонок будильника. Я еще подумала – странно – в старинной таверне точно такой же будильник, как в моем телефоне.

– Маруся! Машка, вставай, будильник!

Галка трясла меня за плечо.

– Где кораблик? Где море?… Галчонок! Я хочу спать! Со-он!

И тут я вспомнила, что мне уже снился кораблик с алыми парусами… В тот день, после сна, у меня было замечательное настроение, и в школьном коридоре я в первый раз увидела Вальку. К чему бы это?

– А я, что, не хочу? – проворчала Галка. – Я, может, еще больше хочу! Я сплю на ходу! Разговариваю с тобой и – сплю! Вставай давай, в школу опоздаем! Телефон уже второй раз пищит! Где-то на полу валяется…

– Зачем придуманы эти бу…дильники… спали бы себе и спали… Ох, Галка, я такой сон видела… Зачем ты меня разбудила?

Я замолчала. И правда – что я придумала сама, а что приснилось? Не могла решить. Сон и явь перепутались. Кораблик маленький… Почему он снился второй раз? Странно… А потом я опомнилась. Надо же такое вообразить! Я усмехнулась: тоже мне, Ассоль новоявленная!

Сползла со своих небес и поплелась в ванную…

Да-а, хороша же Ассоль! Страшно посмотреть на себя в зеркало. Уснули-то под утро. Я глянула на Галку… две юные бабки-ёжки… с маленькими заспанными глазами, растрепанные, в пижамах… Мельком глянула на часы и… началась гонка: я вернулась в сегодняшний день.

– Галчонок, скорее, опоздаем!

– Да уже опоздали!

– Полчаса еще, давай умывайся, причесывайся, без завтрака побежим!

– Без завтрака… Нет, я так не играю… Хотя бы один бутер! Или пирожное… Давай хотя бы яишенку поджарим…

Зазвонил телефон. Я еле нашла трубку – телефон валялся на полу у окна, он улетел туда ночью во время подушечного боя.

Я взглянула на дисплей.

Дарина Ольховская! Мы вчера нашим девчонкам похвастались, что ночуем без родителей, и Даринка об этом не забыла.

– Вы, небось, чай пьете? – спрашивает она хитрым вкрадчивым голосом.

– Да, пьем.

И не думали еще пить! Я трубку к уху плечом прижимаю и воду в чайник набираю из фильтра. Раз говорим «пьем», надо пить. Ладно, опоздаем, один раз в год можно. У нас история первым уроком, прочитаем в учебнике параграф, и вообще Николай Сергеевич пока еще домашнее задание проверяет.

– Ну, так мы к вам сейчас зайдем! – объявляет Дарина.

– Кто это – вы? – спрашиваю. Но ответа не услышала, Дарина отключила сотик.

– Галка, радуйся – будем завтракать, сейчас девчонки зайдут!

– Ура! Спасут меня от голодной смерти!

Ввалились полкласса – Дарина, Оксанка и Надька. Перецеловались с нами, словно двести лет не виделись, сели за стол, он у нас круглый, удобный для всяческих встреч. Весело попили чай, а пирожные мы все подъели ночью, пришлось черным хлебом чай закусывать. Хорошо, что масло нашлось.