О дивный новый мир. Остров (сборник) Хаксли Олдос

— Вы настолько невероятно красивы, — сказал он потом. — Но будь вы даже уродливы, это не имело бы никакого значения. Вы остались бы достойной кисти Рембрандта, но только пятитысячекратно более гениального Рембрандта, — повторил он понравившийся оборот речи. — И при этом я не хочу переспать с вами. Нет, это неправда. Я бы очень хотел переспать с вами. Очень сильно, вот в чем истина. Но ничего не изменится, если мне это так и не удастся. Я буду продолжать любить вас — любить так, как положено человеку, считающему себя христианином. Любовь, — произнес он, — любовь… Еще одно слово, которое воспринимается чуть ли не грязным. «Влюбиться», «заняться любовью» — с этим все в порядке. Но любовь сама по себе воспринимается неприличным словом, которое я не мог заставить себя вымолвить вслух. Однако теперь, теперь… — Он улыбнулся и покачал головой. — Можете мне не верить, но я начал понимать, что люди имеют в виду, когда говорят: «Бог — это любовь». Какой мне представлялось это банальной глупостью! Но оказывается, что так и есть. Как есть это ваше совершенно необыкновенно прекрасное лицо. — Он склонился, чтобы всмотреться в него пристальнее. — Словно смотришь в хрустальный шар, — добавил он, сам себе не веря. — Видишь все время что-то новое. Вы даже представить себе не можете…

Но она могла себе представить все.

— Не забывайте, — сказала она, — что мне доводилось бывать на вашем месте.

— А вы всматривались потом в лица людей?

Она кивнула:

— В свое собственное в зеркале. И конечно же, в лицо Дугалда. Боже мой! Что было, когда мы с ним в последний раз приняли средство мокша вместе! Он стал выглядеть героем какого-то невероятного мифического эпоса, никогда не существовавшего, — об индийцах в Исландии, о викингах в Тибете. А потом без предупреждения обернулся Майтрейя Буддой. Совершенно точным и узнаваемым Майтрейя Буддой. От него исходило такое сияние! Я и сейчас еще могу…

Она осеклась, и внезапно Уилл обнаружил, что смотрит на Воплощенное Горе с семью мечами, пронзившими сердце. Видя признаки боли в темных глазах и в опущенных уголках рта с красивыми припухлыми губами, он понял — рана для нее оказалась почти смертельной. Понял, потому что его собственное сердце все еще кровоточило. Он сжал ее руки. Разумеется, здесь не помогли бы никакие слова, никакая философия утешения, — существовала только общая для двоих мистерия прикосновения, только такая передача от кожи к коже потока вечности.

— Человек легко оступается, — сказала она потом. — Слишком легко. И очень часто падает.

Она глубоко вздохнула и напрягла плечи.

И снова у него на глазах ее лицо, все ее тело претерпели еще одну метаморфозу. Он видел, что в этом маленьком и хрупком с виду человеческом существе было достаточно сил, чтобы противостоять любым страданиям. Воля, способная тягаться со всеми мечами, которые судьбе было угодно вонзить в нее. Почти угрожающая в величии своей решимости бороться, темная богиня Цирцея сменила только что сидевшую перед ним милосердную Матушку Долорес. Нахлынули воспоминания о том, как этот тихий голос покорил его, рассказывая о лебедях и о соборе, об облаках и о гладкой поверхности воды. И когда он вспомнил все это, лицо перед ним вдруг озарилось осознанием своего триумфа. Не только сила, но и внутренняя властность — он увидел ее отражение на лице, почувствовал ее присутствие и поневоле весь сжался.

— Кто же вы такая?

Сузила посмотрела на него, не говоря ни слова, а потом весело улыбнулась.

— Не надо так пугаться меня, — сказала она потом. — Я уж точно не самка богомола.

Он улыбнулся ей в ответ — улыбнулся смеющейся девочке, обожавшей поцелуи и откровенно приглашавшей к ним.

— Слава Богу! — воскликнул он, и любовь, которая улетучилась было под влиянием испуга, снова нахлынула приливной волной счастья.

— Слава Ему за что?

— За то, что наградил вас благословением чувственности.

Она снова улыбнулась:

— Что ж, шила в мешке не утаишь. По крайней мере такого.

— Вся эта мощь, — сказал он, — вся восхитительная, но ужасающая сила воли! Из вас мог бы получиться отличный Люцефер. Но к счастью, Провидению было угодно…

Он высвободил свою правую руку и подушечкой вытянутого указательного пальца прикоснулся к ее губам.

— Благословенный дар чувственности — вот что спасло вас. Но здесь заключена лишь половина спасения, — понял он, с отвращением вспоминая лишенные любви лихорадочные объятия в розовом алькове. — Только часть спасения. Потому что есть, конечно же, и еще одна важная вещь: то самое познание, кто ты есть на самом деле. — Он немного помолчал, чтобы продолжить: — Мэри с мечами, пронзившими сердце, и Цирцея и Нинон де Ланкло[156], а потом — кто еще теперь? Кто-нибудь вроде Джулианы из Нориджа[157] или Екатерины Генуэзской[158]. В вас на самом деле воплощены все эти женщины?

— И вдобавок полная идиотка, — заверила его она. — Плюс вечно обеспокоенная, но не слишком заботливая мать. Плюс маленькая педантка и мечтательница, какой я была в детстве. Плюс в будущем дряхлая умирающая старуха, которая посмотрела на меня из зеркала, когда мы в последний раз принимали средство мокша вместе. А затем Дугалд тоже посмотрел и увидел, каким он станет еще через сорок лет. А менее чем через месяц, — добавила она, — он был уже мертв.

Человек легко оступается, человек часто падает… Наполовину скрытое в таинственной тени, наполовину сиявшее не менее таинственным золотистым светом, ее лицо снова сделалось маской страдания. Он мог видеть, что глаза, погруженные глубоко в темные глазницы, были теперь закрыты. Она удалилась в какое-то иное время и находилась там одна, где-то не здесь, — с мечами, торчавшими из открытой раны. Снаружи снова начали заливаться петухи, и вторая майна взялась за свои призывы к состраданию — на полтона выше, чем первая.

— Каруна.

— Внимание. Внимание.

Уилл снова поднял руку и коснулся ее губ.

— Ты слышишь, что они говорят?

Прошло много времени, прежде чем она ответила. А потом, уже подняв свою руку, взялась за его палец и с силой прижала к своим губам.

— Спасибо тебе, — сказала она и снова открыла глаза.

— За что ты благодаришь меня? Ты сама научила меня, как поступить.

— А теперь твоя очередь научить своего учителя.

Как пара соперничавших гуру, каждый проповедовавший свою школу духовности, майны, сменяя друг друга, кричали:

— Каруна.

— Внимание.

А потом бессмысленное соревнование вылилось в наложившиеся друг на друга звуки.

— Каруманиекарувникарумание.

Объявляя на весь свет, что именно он был всемогущим повелителем всех курочек, непобедимым бойцом, готовым скрестить шпоры с любым претендентом на это звание, петух в соседнем саду громко провозгласил о своем божественном происхождении.

Улыбка пробилась сквозь маску страдания. Из своего личного мира мечей и памяти Сузила вернулась к реальности.

— Кукареку, — сказала она. — Как же я люблю его! Он похож на Тома Кришну, когда тот обходит всех подряд и просит пощупать, какие крепкие у него мускулы. И этих нелепых птиц, с таким упорством повторяющих добрые советы, которых сами не понимают. Они такие же восхитительные, как и мой малыш.

— А что ты скажешь о других двуногих? — спросил он. — Об их менее восхитительной разновидности?

Вместо ответа она склонилась вперед, ухватила за челку и, подтянув его голову к себе, поцеловала в кончик носа.

— Кстати, о ногах. Тебе самое время двигать своими. — Она встала и подала ему руку. Он ухватился за нее и с ее помощью тоже поднялся со стула. — Негативное карканье и попугайское повторение ложной мудрости, — сказала она. — Вот что портит некоторых из остальных двуногих.

— Есть гарантия, что я больше не вернусь к своей блевотине? — спросил он.

— Вероятно, вернешься, — усмехнулась она. — Но с такой же долей вероятности ты снова придешь сюда.

Между их ногами что-то быстро промелькнуло.

Уилл рассмеялся:

— Вот и мое скудное маленькое воплощение зла от меня сбежало.

Она взяла его за руку, и они вместе подошли к открытому окну. Возвещая о приближении рассвета, легкий ветерок шевелил ветвями пальм и шуршал листьями. Прямо под ними, укоренившийся в заметно сырой и едко пахнувшей почве, рос куст китайских роз — причудливое сплетение глянцево блестевшей листвы и ярко-красных раструбов цветов выхватывал из густой темноты ночи луч лампы, горевшей в их комнате.

— Это невозможно, — сказал он изумленно.

С ним снова был уже узнаваемый бог имени Четырнадцатого июля.

— Это невозможно, — согласилась она. — Но как и все прочее в нашей вселенной, таков непреложный факт. А теперь, когда ты наконец признал мое существование, я дам тебе время разобраться с собственным сердцем.

Он стоял неподвижно, глядя сквозь бесконечную последовательность накопления интенсивности чувств и все более глубоких значений. Слезы сначала наполнили его глаза, а потом потекли по щекам. Он достал носовой платок и вытер лицо.

— Ничего не смог с собой поделать, — сказал он извиняющимся тоном.

Он ничего не мог с собой поделать, потому что не видел другого способа выразить свою благодарность. Благодарность за привилегию быть живым, стать свидетелем чуда — и даже больше, чем просто свидетелем. Он был его частью, одной из его составляющих. Благодарность за полученные дары блаженства и не требующего познаний понимания. Благодарность, что сделался частью божественного единства, одновременно оставаясь простым смертным среди других простых смертных.

— Почему человек плачет от благодарности? — спросил он, убирая платок. — Одному Богу известно, но именно так и происходит.

Пузырек памяти всплыл откуда-то, где хранилось все, в свое время прочитанное.

— «Благодарность — дар небесный», — процитировал он. — Полная чепуха, казалось бы! Но теперь я понял, что Блейк просто зафиксировал на бумаге реальный факт. Она действительно божественна по природе своей.

— И тем более божественна, — сказала Сузила, — что дана нам на земле, а не на небесах.

Внезапно и пугающе сквозь петушиные крики, жужжание ночных насекомых и перекличку двух соперничавших гуру откуда-то издалека донеслись звуки, похожие на перестрелку.

— Это еще что за чертовщина? — удивленно спросила она.

— Да просто мальчишки устроили фейерверк. Стреляют хлопушками, — бездумно и весело ответил он.

Но Сузила покачала головой:

— Мы не поощряем развлечений в виде фейерверков и хлопушек. Их на нашем острове попросту нет.

Затем с дороги позади ограды прилегавшего к дому сада донесся шум тяжелых машин, двигавшихся на пониженных передачах, но делавшийся все громче и громче. Перекрывая даже рев моторов, в громкоговоритель кричал что-то неразборчивое и нечленораздельное одновременно и зычный, и какой-то писклявый голос.

В своих гнездах из бархатных теней листья казались тончайшими срезами нефрита или изумруда, а посреди их драгоценного хаоса фантастическими скульптурами из рубинов сияли пятиконечные звезды. Благодарность, благодарность… Его глаза снова наполнились слезами.

Обрывки неразборчивого визга через громкоговоритель постепенно превратились в более или менее ясные слова. Сам того не желая, он обнаружил, что вслушивается в них.

— Народ острова Пала! — донеслось до него.

Но затем в громкоговорителе что-то захрипело, засвистело. Речь снова стала невнятной. Писк, грохот, снова писк, а затем:

— Народ острова Пала! С вами говорит ваш Раджа… Сохраняйте спокойствие… Встречайте со всем гостеприимством своих друзей, живущих через пролив от нас…

Пришло узнавание.

— Это Муруган.

— Да, и с ним солдаты армии Дипы.

— Прогресс, — гремел неуверенный перевозбужденный голос. — Современный образ жизни… — А потом прыжок от «Сирса и Ребука» в сторону Рани и Кута Хуми. — Истина, — пискнул он, — подлинные ценности… неподдельная духовность… нефть.

— Смотри, смотри! — сказала Сузила. — Они сворачивают сюда, на территорию станции.

Видимые теперь в пространстве между двумя бамбуковыми рощицами, лучи процессии, образованной фарами, на мгновение высветили левую щеку великой статуи Будды у пруда с лотосами, а потом миновали их, еще раз блеснули на образе благословенного высвобождения сознания и опять перевели свет куда-то дальше.

— На древний трон моего отца, — гремел устрашающе тонкий голос, постоянно срывавшийся на визг, — сядет вместе со мной один из мудрых представителей царственного рода моей матери… Два братских народа торжественным маршем, плечом к плечу, рука об руку двинутся в светлое будущее… Отныне мы станем называться Соединенным Королевством Ренданга и Палы… И первым премьер-министром Соединенного Королевства станет великий политический деятель, истинный духовный лидер нации — полковник Дипа…

Кавалькада, подсвеченная фарами, скрылась за рядом других зданий станции, и усиленная громкоговорителем речь снова сделалась совершенно неразборчивой. Но затем огни появились снова, и стали различимы слова оратора.

— Реакционеры, — перешел он на яростные вопли, — предатели идеалов и принципов перманентной революции…

Полным ужаса голосом Сузила прошептала:

— Они остановились рядом с бунгало доктора Роберта.

Оратор произнес последние слова. Фары погасли. Рев двигателей прекратился. В наступившей напряженной тишине продолжали свои неумолчные монологи лягушки. Гудели насекомые. Майны продолжали твердить свои бесконечные добрые советы:

— Внимание.

— Каруна.

Уилл еще раз посмотрел вниз на полыхавший цветами куст и понял, что Сущность мира, как и его собственной личности, уносилась прочь вместе с чистым светом, всегда одновременно неразделимым (каким же очевидным это представлялось сейчас!) с чувством сострадания. Чистый свет, который он, как и большинство людей, предпочитал не видеть, оставаясь слепым для него, сострадание, которому он всегда предпочитал пытки (был ли палачом или жертвой — все равно), чистый свет и сострадание уходили, оставляя ему грязный подвал, тошнотворное одиночество с живой Бабз и мертвой Молли на переднем плане, с Джо Альдегидом где-то посередине, а фоном всему этому служил огромный мир обезличенной силы, подавляющих чисел, коллективной паранойи и организованной дьявольщины. Причем всегда и везде он будет слышать этот истеричный или же, напротив, невозмутимо спокойный голос властного гипнотизера. А за ним выстроится ряд правящих идейных вдохновителей — всегда и везде. И целые толпы глупцов, фанфаронов, спекулянтов, профессиональных лжецов и торговцев дешевыми, отвлекающими внимание развлечениями. А приговоренные к своей участи с колыбели, постоянно подвергающиеся промывкам мозгов, систематически погружаемые в гипнотическое состояние сомнамбул, их облаченные в мундиры жертвы будут послушно маршировать то в одну, то в другую сторону, идти строем всегда и везде, убивая и умирая с послушанием и выучкой дрессированных собачек. И все же, несмотря на абсолютно оправданный отказ принимать «да» за ответ, остается еще один факт, неизменный и непреложный всегда и везде. Этот факт заключался в том, что даже параноик мог приобрести мощь интеллекта, даже дьяволопоклонники обладали способностью любить. Фактом осталось то, что все сущее во всех его проявлениях мог вместить в себя один цветущий куст, одно человеческое лицо. И фактом оставалось существование света. Того самого, который был одновременно и состраданием.

Раздался звук одиночного выстрела. Затем грянули очереди из автоматов.

Сузила закрыла лицо ладонями. Она не могла сдержать дрожи во всем теле. Уилл обнял ее за плечи и крепко прижал к себе.

Труд целых столетий уничтожался всего за одну ночь. И все равно факт оставался фактом — была печаль, но где-то пролегал и конец всех печалей.

Заскрежетали стартеры, снова завелись многочисленные двигатели. Фары и прожекторы включились, и после нескольких минут шумных маневров машины двинулись обратно тем же путем, каким прибыли.

Из громкоговорителя донеслись первые звуки чего-то, напоминавшего марш, но в то же время сладострастный гимн, в котором Уилл почти сразу распознал национальный гимн Ренданга. Затем магнитофон отключили, и снова разнесся визгливый голос Муругана.

— К вам обращается ваш Раджа! — провозгласил он со все возраставшим возбуждением.

После краткого музыкального вступления он почти дословно повторил речь о Прогрессе, Истинных Ценностях, Нефти, Глубокой Духовности. И внезапно, как и появилась, процессия исчезла сначала из виду за зданиями станции, а потом заглохли даже ее звуки. Однако минуту спустя она показалась еще раз, и теперь из громкоговорителя доносился солидный баритон произносившего общие фразы первого премьер-министра нового соединенного королевства.

Кавалькада двигалась медленно, и теперь уже справа свет фар главной бронемашины выхватил из темноты торжественно улыбающийся лик Просветленного. Но лишь на мгновение, а потом лучи переместились дальше. Затем образ Татхагаты возник во второй раз, в третий, в четвертый, в пятый. И вот последняя машина миновала его. Однако даже погрузившись в темноту, факт просветления оставался фактом. Рев моторов стал затихать, риторические фигуры речи из громкоговорителя превратились в невнятное бормотание, и как только шум вторгшихся в этот мир чужаков полностью затих, снова затянули свои трели лягушки, стало слышно неумолчное жужжание насекомых, а из кустов выбрались обе майны.

— Каруна. Каруна.

А следом на полтона ниже:

— Внимание.