О дивный новый мир. Остров (сборник) Хаксли Олдос

— Позже, — сказал мистер Менон, — когда доходит до чтения «Гиты», мы показываем им связь между характерами и религиозными наклонностями. Люди, близкие к овцам и морским свинкам, обожают ритуалы и массовые общественные церемонии; эмоционально они более восприимчивы к обновленческим аспектам, а потому их путь — это Поклонение Божеству. Люди-кошки предпочитают уединение, и потому их личный выбор обычно делается пользу Самопознания. Люди-куницы стремятся к действию, и проблема состоит в том, чтобы направить их потенциальную агрессивность в безопасное русло, а в идеале сделать их действия Полезными и Бескорыстными.

— Видимо, подобный выход агрессивной энергии в полезных и бескорыстных действиях я наблюдал вчера, — заметил Уилл. — В форме рубки леса и восхождения на скалы. Это так?

— Работа топором и альпинизм — это особые случаи, — ответил мистер Менон. — Давайте лучше обобщим сказанное и признаем, что любые занятия представляют собой перенаправление силы в нужное русло. Что это достигается каждым из возможных путей.

— Не совсем понял.

— Между тем принцип очень прост. Вы берете силу, которую вам придает страх, или зависть, или избыток норадреналина, или даже простой импульс, случившийся спонтанно. Но вместо того чтобы с помощью этой силы причинять неприятности другим, вместо того чтобы подавлять ее, нанося урон собственной психике, вы сознательно направляете ее на нечто полезное, а если не полезное, то хотя бы безвредное для окружающих.

— Возьмем заурядный случай, — сказала директриса. — Предположим, обозленный или чем-то расстроенный ребенок накопил в себе достаточно внутренней энергии, чтобы либо разразиться бурными рыданиями, либо начать сквернословить, либо устроить драку. И если накопленная им мощь достаточна для всего этого, ее хватит на долгую пробежку, на танец и уж точно на то, чтобы сделать пять глубоких вдохов и выдохов. Танцы я покажу вам потом. А пока обсудим тему дыхания. Любой человек, находящийся в крайнем раздражении, который пять раз глубоко вдохнет и выдохнет, выпустит из себя достаточно напряжения, чтобы облегчить себе переход к рациональному поведению. А потому мы учим своих детей всевозможным видам игр и упражнений на дыхание, к которым можно прибегнуть при возникновении внутреннего дискомфорта или ощущения злости. Некоторые из таких игр носят соревновательный характер. Например, кто из двух антагонистов, готовых к схватке, сумеет вдохнуть глубже и произнести «ОМ»[141] на выдохе, чтобы получить более длинный звук? И подобные дуэли почти неизменно заканчиваются примирением. Но конечно же, во многих случаях соревновательное дыхание невозможно. Тогда достаточно прибегнуть к небольшой игре, где расстроенный ребенок может быть единственным участником, игре, в основе которой лежит местный фольклор. Каждый паланский ребенок воспитан на буддийских легендах, и в этих божественных сказках он видит свой образ Небожителя. К примеру, Бодхисаттва является ему взрывом света, блеском драгоценных камней и в окружении радуги. Но эти зрительные образы неизменно сопровождаются не менее блистательными ароматами, ощущаемыми органами обоняния, — как фейерверкам сопутствуют утонченные запахи благовоний. Так вот, мы берем эти привычные фантазии за основу, хотя фантазии эти имеют под собой реальные ощущения, навеянные постом, чувственным голоданием или потреблением известных грибов, и заставляем их работать себе на пользу. Чувство озлобленности, говорим мы ребенку, подобно землетрясению. От него мы содрогаемся так мощно, что трещинки появляются в стене, отделяющей нашу внутреннюю сущность от общей для всех, универсальной Природы Будды. Ты начинаешь злиться, и что-то в тебе дает трещину, а сквозь нее наружу улетучивается небольшое облако божественного аромата просветления. Как запах магнолии, иланг-иланга или гардений, но только намного более восхитительный. А потому ты ни в коем случае не должен упустить этот божественный запах, который случайно исторг из себя в момент раздражения. Вдыхай его, дыши им, наполни им свои легкие. Еще и еще раз.

— И они действительно делают это?

— Через несколько недель обучения для большинства поступать подобным образом становится естественным. И что важнее, многие из них действительно чувствуют аромат. Старое репрессивное выражение «Ты не должен» становится гораздо легче воспринимаемым «Тебе надо». И потенциально вредоносная энергия перенаправляется туда, где она не только безвредна, но может даже стать источником добра. И конечно же, одновременно мы систематически, хотя и постепенно учим детей восприятию и правильному употреблению языка. Они учатся обращать внимание на все, что видят и слышат, но мы также просим их замечать, как их личные ощущения и желания воздействуют на внешний мир, а речевые обороты, к которым они прибегают, влияют не только на других, тех, кто их слышит, но и на их собственные чувства. То, что воспринимают мои глаза и уши, — это одно. А то, что я выражаю в словах, мое реальное настроение, на чем я основываю свои намерения и действия, — есть нечто совершенно иное. Как видите, все это объединяется в единый образовательный процесс. Мы даем детям уроки подлинного восприятия и воображения наряду с тренингом в прикладной психологии и физиологии, уроки практической этики и практической религии, уроки правильного применения языка и навыки самопознания. Если сформулировать кратко, мы развиваем их умственно и физически во всех аспектах.

— Насколько тесно связано подобное целостное развитие, — спросил Уилл, — с самым формальным образованием? Помогает ли оно ребенку научиться считать, грамотно писать и разбираться в элементарной физике?

— Помогает в значительной степени, — ответил мистер Менон. — Подготовленный умственно и телесно к обучению организм обучается быстрее и тщательнее, чем неподготовленный. Он также обладает более развитой способностью соотносить факты с научными идеями, а потом и то и другое применять в своей повседневной жизни.

И внезапно это удлиненное и, казалось бы, вечно грустное лицо, производившее впечатление полной неспособности к какому-либо веселью, сначала озарила несказанно удивившая Уилла улыбка, а потом мистер Менон залился громким раскатистым хохотом.

— Что вас так насмешило?

— Я вдруг вспомнил двоих людей, с которыми познакомился, когда последний раз посещал Англию. Кембридж. Один из них был физиком-ядерщиком, второй — философом. Оба очень известны в своих областях науки. Но один за пределами лаборатории демонстрировал духовное развитие на уровне примерно одиннадцатилетнего ребенка, а второй страдал обжорством и ожирением, но упрямо отказывался признавать свои проблемы. Две крайности, которые наглядно демонстрируют вам, что происходит с талантливыми и умными мальчиками, если вы дадите им пятнадцать лет самого лучшего формального образования, но полностью пренебрежете их развитием, когда интеллект и тело гармонично готовы не только к учебе, но и к повседневной жизни.

— А ваша система, как я понимаю, никогда бы не произвела на свет ничего подобного тем академическим монстрам?

Заместитель министра помотал головой:

— Я не сталкивался ни с чем подобным, пока не попал в Европу. Они были уморительно смешны, — добавил он. — Но, бог ты мой, какое же вместе с тем жалкое впечатление производили оба! И, бедняжки, они выглядели довольно-таки отталкивающе.

— Жалкий и отталкивающий вид — это порой цена, которую люди платят за то, что становятся первоклассными специалистами.

— Да, за свою уникальную специализацию, — согласился мистер Менон, — но в том смысле, в котором обычно употребляется это слово. Специализация на самом деле необходима и неизбежна. Без специализации нет цивилизации! И если человек развивает всю свою систему «сознание-тело» наряду с научным интеллектом, то такая специализация крайне нужна и не принесет самому индивидууму вреда. Но в том-то и проблема, что у вас система «сознание-тело» не проходит тренинга. Ваше средство от чрезмерного углубления в одну научную дисциплину заключается в том, чтобы обучить человека ряду гуманитарных наук. Превосходно! Каждая образовательная система должна включать в себя гуманитарные науки. Но не поддавайтесь обману, заключенному в их обобщенном названии. Сами по себе гуманитарные науки никого не делают гуманнее. Они просто представляют собой другие формы научных специализаций на уровне символов. Чтение Платона или прослушивание цикла лекций об Элиоте[142] не дает человеку универсального образования, как курсы химии или физики. Возникает еще один манипулятор научными символами, но существование его целостной системы жизнеобеспечения сознания и тела остается в первичном, нетронутом, пассивном состоянии. Вот откуда берутся столь неприглядные и жалкие типы, которые привели меня в такое изумление за границей, и в том числе в Англии.

— И все же вернемся к формальному образованию, — настаивал Уилл. — К ничем не заменимой информации и необходимым интеллектуальным навыкам. Им вы обучаете так же, как и мы?

— Их мы обучаем так, как, вероятно, начнете обучать и вы лет через десять-пятнадцать. Взять, например, математику. Исторически математике начинали обучать с приобщения к выполнению полезных действий, потом поднимали до метафизики, а далее объясняли все это с точки зрения структурных и логических трансформаций. В наших школах мы перевернули этот процесс. Мы начинаем со структуры и логики, а потом, отбрасывая метафизику, переходим от общих принципов к частным практическим примерам и задачам.

— И дети понимают это?

— Гораздо лучше, чем если бы начинали с решения утилитарных задач. Примерно с пятилетнего возраста и старше практически любой умственно развитый ребенок может научиться почти всему при условии, что материал будет ему преподан правильно. Логика и структурный анализ в форме игр и головоломок. Дети играют и невероятно быстро при этом схватывают суть. После чего можно переходить к практическому применению их понимания. Обучаясь таким образом, большинство детей усваивают в три раза больше материала, в четыре раза более детально и в два раза быстрее. Или рассмотрим другую область, где игры помогают внедрить понимание основополагающих принципов. Все научное мышление построено и использует термины вероятности. Древние, испытанные временем вечные истины попросту обладают самой высокой степенью вероятности. Непреложные законы природы основываются на статистически средних величинах. Как же нам внедрить столь глубоко не самоочевидные понятия в головы детям? Очень легко. Играя с ними в рулетку, подкидывая монету и показывая принципы жеребьевки. Обучая их всем существующим карточным или настольным играм и бросая вместе с ними кости.

— Несколько измененная игра в «Змеи и лестницы» с элементами теории эволюции — самая популярная у наших малышей, — подтвердила миссис Нарайан. — А ребята постарше обожают «Счастливую семейку» для изучения менделизма.

— Еще позже, — добавил мистер Менон, — мы приобщаем их к достаточно сложной игре для четверых участников со специально разработанными шестьюдесятью картами, разделенными на четыре колоды. Это у нас называется психологическим бриджем. Карты тебе достаются произвольно, но качество игры зависит от твоих навыков, умения блефовать и координировать свои действия с партнером.

— Психология, менделизм, эволюция — ваше образование имеет заметный крен в сторону биологии, — заметил Уилл.

— Так и есть, — согласился мистер Менон. — Мы делаем основной упор не на физику и химию, а на науки о жизни.

— Для вас это вопрос принципа?

— Не только. Большую роль здесь играют выгода и экономическая целесообразность. У нас нет средств для проведения масштабных химических и физических исследований. Да если разобраться, то нет и практических нужд для подобных исследований. У нас не существует отраслей промышленности, которые необходимо постоянно делать все более конкурентоспособными на мировом рынке, нет никаких вооружений, чтобы превращать их во все более дьявольские, и мы не испытываем никакого желания высадиться на обратной стороне Луны. У нас скромные амбиции: жить полнокровной человеческой жизнью в гармонии с другими живыми существами на этом острове, на этой широте и на этой планете. При необходимости мы всегда имеем возможность позаимствовать ваши открытия в области химии и физики, чтобы применить у себя, если можем себе это позволить, разумеется. А сами полностью сосредоточены на научных разработках, которые обещают нам наибольшую пользу здесь и сейчас. Мы изучаем науки о жизни и о деятельности человеческого сознания. И если бы политики в тех странах, которые недавно обрели независимость, обладали здравым смыслом, — подчеркнул мистер Менон, — они бы поступали точно так же. Но им сразу же хочется влияния в мире, им нужны свои армии, они стремятся встать вровень с моторизованными телевизионными наркоманами из Америки и Западной Европы. У вас-то вообще нет выбора, — продолжал он. — Вы приговорены к неуклонному развитию прикладной химии и физики с крайне тревожными военными, политическими и социальными последствиями. Но слаборазвитые страны не обязаны так уж неукоснительно следовать вашему примеру. У них все еще остается возможность встать на одну дорогу с нами — на путь развития прикладной биологии, на путь эффективного контроля над рождаемостью и ограничения промышленного производства лишь с выборочной индустриализацией, которую контроль над численностью населения делает возможной. На путь, который ведет к счастью и процветанию каждого. Счастью, построенному своими руками, а не привнесенному извне. Верить в такое счастье — значит воспринимать за реальность мираж. У них все еще остается выбор в пользу нашего способа развития, но он им почему-то не угоден. Они хотят во всем походить на вас, да поможет им Бог! А поскольку они не могут добиться поставленных перед собой целей (по крайней мере в обозримом будущем), то их народы не ждет ничего, кроме горького разочарования, нищеты, социальной отсталости, взрывов недовольства, воцарения анархии, на смену которой неизбежно придут тирания и порабощение. Эту трагедию так несложно предсказать, но они шагают прямо в ловушку с широко открытыми глазами.

— А мы бессильны хоть что-то сделать для них, — добавила директор школы.

— Бессильны, — кивнул мистер Менон. — Мы можем только продолжать свою работу и надеяться вопреки безнадежности, что пример малой нации, нашедшей путь к счастью своих граждан, хоть кого-то подвигнет на подражание. Шансы малы, но ведь всякое может случиться.

— Всякое. Если раньше не возникнет Великий Ренданг.

— Да. Если раньше не возникнет Великий Ренданг, — мрачно согласился мистер Менон. — А пока нам надо заниматься своим делом. То есть образованием. Есть что-то еще, что вы хотели бы услышать или узнать, мистер Фарнаби?

— Очень многое, — ответил Уилл. — Например, с какого класса вы начинаете обучение серьезным наукам?

— Примерно в то же время, когда обучаем умножению и делению. Первой идет экология.

— Экология? Не слишком ли сложно для малолеток?

— Именно с ними и нужно начинать. Нельзя позволять даже самым маленьким из учеников воображать, что есть нечто, существующее изолированно от всего остального. Они должны сразу понять, что все живое в природе взаимосвязано. Им надо показать это в лесу, в поле, в пруду и в ручье, в деревне и по всей стране, которая их окружает. Заставить их крепко усвоить простую истину.

— И позвольте мне пояснить, — вмешалась директриса, — что мы всегда на примере взаимосвязей в природе одновременно учим детей этике такой взаимосвязи, необходимой и для них самих в будущей жизни. Соблюдению равновесия, принципу «взял — отдай», ничего сверх меры: все это законы природы, преобразованные в моральные постулаты, которыми обязаны руководствоваться и люди в том числе. Как я уже упоминала ранее, дети очень легко усваивают идеи, которые подаются при наблюдении за поведением все тех же животных. Мы как бы даем им современные версии басен Эзопа. Не древние антропоморфические иносказания, но подлинные истории об экологии, содержащие универсальную, общую для всего мира мораль. И есть еще одна экологическая проблема, вызывающая у детей живейший интерес, — это эрозия. На нашем острове наглядных примеров практически не найдешь. Поэтому нам приходится показывать им фотографии того, что произошло на Ренданге, в Индии, в Китае, в Греции и в Леванте, в Африке и в Америке. Все те места, где жадные и глупые люди пытались взять побольше, ничего не давая взамен, эксплуатировали землю, не понимая и не любя ее. Относись к Природе по-доброму, и Природа отплатит тебе той же монетой. Нанеси Природе вред, губи ее, и Природа скоро погубит тебя самого. Когда они смотрят на снимки Района Пыльных Бурь в США, смысл поговорки «Поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой» становится для детей самоочевидным. Им это куда понятнее, чем развал семьи или недобрые отношения между соседями в деревне. Психологические раны не видны, да и дети слишком мало еще знают о нравах и поведении взрослых, чтобы заметить эрозию в семье или обществе. А не имея стандарта для сравнения, они порой воспринимают как должное самую тяжелую семейную ситуацию, словно она нормальная. В то время как разница между десятью акрами цветущего луга и десятью акрами пыльных канав и оврагов, засыпаемых наносным песком, очень наглядна. Уничтоженная оврагами и песком почва не требует пояснений. При взгляде на такую картину ребенку легче понять необходимость охраны природных ресурсов, а от этой концепции перейти к моральной стороне дела — усвоить, что вышеупомянутое Золотое Правило в отношении к растениям, животным или почве, которая дает им пропитание, остается тем же Золотым Правилом, когда речь заходит о людях. И есть еще один важный аспект, вытекающий из этого. Ребенок начинает осознавать, что мораль, начало которой положено для него отношением к животному и растительному миру, — это всеобщая мораль для нашей планеты. В природе не существует Избранных Людей, нет никакой Священной Земли, не дано Уникальных Исторических Откровений свыше. Мораль консервации никому не дает оснований чувствовать свое превосходство над другими, требовать для себя особых привилегий. «Поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой» — применимо ко всем нашим действиям в любой части земного шара. Нам дозволено населять эту планету лишь до тех пор, пока мы будем относиться ко всей природе с пониманием, уважением, используя ее с умом. От элементарной экологии совершается прямой переход к элементарному буддизму.

— Несколько недель назад, — сказал Уилл после небольшой паузы, — я просматривал книгу Торвальда о том, что произошло в Восточной Германии примерно с января по май 1945 года. Кто-нибудь из вас читал ее?

Они покачали головами.

— Тогда лучше и не читайте, — посоветовал Уилл. — Это случилось в Дрездене через пять месяцев после февральской бомбардировки. Пятьдесят или шестьдесят тысяч гражданских лиц, в основном беженцы от наступавших русских войск, были сожжены заживо за одну только ночь. А все потому, что маленький Адольф никогда не изучал экологии, — он улыбнулся своей пугающе злой улыбкой, — и так и не усвоил главного принципа консервации.

Об этом можно было только шутить, потому что от разговора всерьез делалось слишком жутко.

Мистер Менон поднялся и взял свой портфель.

— Мне надо идти.

Он пожал руку Уиллу. Рад был познакомиться. Он надеялся, что мистер Фарнаби получит удовольствие от пребывания на Пале. А сейчас, если у него остались вопросы о системе образования, он может задать их миссис Нарайан. Никто не сможет дать ему лучших разъяснений и показать все на практике.

— Не желаете посетить один из уроков? — спросила миссис Нарайан, когда заместитель министра их покинул.

Уилл встал и вышел вслед за ней из кабинета, а потом она провела его по длинному коридору.

— Урок математики, — пояснила директриса, открывая дверь. — Пятый класс высшей ступени средней школы. Преподаватель и классный руководитель миссис Ананад.

Уилл отдал общий поклон, когда его представили всем сразу. Но только седовласая учительница ответила ему дружелюбной улыбкой и прошептала:

— Как видите, мы сейчас погружены в решение сложной задачи.

Он осмотрелся. За партами сидела группа мальчиков и девочек, склонившихся в хмуром, сосредоточенном молчании над своими тетрадками. Некоторые нервно грызли кончики карандашей. Аккуратно причесанные черноволосые склоненные головки. Поверх шорт — белых или цвета хаки — и весело расцвеченных пестрых юбок золотилась на жаре кожа тел. Мальчишечьи костлявые грудные клетки с торчащими ребрами. Девичьи тела — более округлые, более гладкие, с бугорками зачатков грудей — крепких, высоких, элегантных, словно их вылепил в стиле рококо скульптор, желавший изобразить нимф. И никому это не казалось неуместным. «Как необычно и уютно, — отметил про себя Уилл, — попасть в место, где Грехопадение отбросили как не нужную никому доктрину!»

А миссис Ананад тем временем очень тихо, чтобы никого не отвлекать от работы, объяснила, что всегда делит свой класс на две группы. В одну из них входят визуалисты, то есть ученики, наделенные в большей степени пространственным видением, которым легче мыслить в категориях геометрии, как древним грекам. В другую — те, кто предпочитает алгебру как лишенную образности математическую абстракцию. С огромной неохотой Уилл оторвался от созерцания красоты невинных юных тел и перевел свое внимание на рассуждения о различиях в складах человеческого ума применительно к преподаванию математики.

Потом они снова вышли в коридор. За соседней дверью в классе с бледно-голубыми стенами, украшенными изображениями тропических животных, образами Бодхисаттвы и грудастой Шакти[143], пятый класс нижней ступени проводил свой очередной урок прикладной философии. Груди здесь были еще меньше, руки тоньше и менее мускулистые. Эти ученики лишь год как вышли из детского возраста.

— Символы носят общественный характер, — говорил стоявший у доски молодой человек, когда Уилл и миссис Нарайан вошли в комнату.

Затем он нарисовал ряд кружков под номерами 1, 2, 3, 4, N.

— Вообразите, что это люди, — продолжал он, а потом от каждого кружка провел линию к квадрату, изображенному в левой части доски. В центре квадрата он вывел большую букву «С». — Это обозначение системы символов, которые люди используют, когда общаются друг с другом. Все они говорят на одном языке — английском, паланском, эскимосском, в зависимости от того, где живут. Слова тоже являются достоянием всего общества. Они принадлежат каждому из всех, кто владеет определенным языком, и обычно объединены в словари. Но давайте посмотрим сейчас, что происходит снаружи.

Он указал в сторону большого окна. На фоне белого облака промелькнула стайка пестрых попугайчиков и скрылась из виду. Учитель нарисовал другой квадрат на противоположной стороне доски и обозначил его буквой «П», означавшей «происшествия», и тоже соединил линиями с кружками.

— Только что увиденное вами — это опять-таки общественное достояние, пусть и частично, — пояснил он, — как является доступным для всех то, что вы говорите или пишете, выражая словами. А вот все, что происходит внутри каждого из кружков, — уже сугубо личное. Личное. — Он положил обе руки себе на грудь. — Личное. — Он потер свой лоб. — Личное. — Он коснулся век и кончика носа смуглым указательным пальцем. — А теперь давайте проведем простенький эксперимент. Произнесите слово «ущипнуть».

— Ущипнуть, — хором повторил класс. — Ущипнуть…

— У-Щ-И-П-Н-У-Т-Ь — ущипнуть. Это общее для всех. Вы найдете это слово в любом словаре. А сейчас пусть каждый ущипнет себя. Сильно! Еще сильнее!

Под аккомпанемент хихиканья, охов и ахов дети выполнили задание.

— Кто-то из вас смог ощутить то, что ощутил его сосед?

Ответом стало дружное:

— Нет!

— Значит, мы можем насчитать, — продолжал молодой человек, — что мы имели… Давайте разберемся, сколько… — Он пробежал глазами по партам перед собой. — Мы имели двадцать три различных и не связанных между собой болевых ощущения. Двадцать три в одной лишь комнате. А по всему миру их может быть целых три миллиарда или даже больше. Не говоря уже о том, что такие ощущения доступны и животным тоже. И каждая боль была глубоко личной. И нет возможности передать пережитое чувство от одного болевого центра к другому. Связь возможна лишь опосредствованно через наше «С».

Он указал на левый квадрат и снова на кружки в центре доски.

— Сообщить о пережитой личной боли можно только через «С», которое позволяет произнести слово «ущипнуть», то есть является общественным достоянием. Но обратите внимание: есть одно общее слово «боль», которое описывает три миллиарда ощущений, каждое из которых, вероятно, так же отличается от остальных, как форма моего носа от ваших и как ваши различаются между собой. Потому-то слово и является принадлежностью всего общества, что обозначает понятия или события, которые лишь в общем смысле сходны друг с другом. Но оно не может объяснить разницы, непохожести в нюансах вроде бы совершенно одинаковых на первый взгляд событий.

Воцарилось молчание. Учитель поднял взгляд и спросил:

— Кто-нибудь знает о Махакасьяпе?

Поднялись несколько рук. Он указал на маленькую девочку в синей юбке и с ожерельем из раковин на шее, сидевшую в первом ряду.

— Расскажи нам о нем, Амийа.

Преодолевая явный дефект речи, Амийа начала.

— Махакашьяпа, — сказала она, — был единштвенным учеником Будды, котолый понял, о чем он говолил.

— А о чем говорил Будда?

— Он ничего не говолил. Поэтому они и не понимали его.

— А Махакасьяпа понял его слова, хотя он ни о чем не говорил, верно?

Девочка кивнула. Именно так и было.

— Они думали, что он шобилался плочитать им плоповедь, — сказала она. — Но он не шобилался этого делать. Он лишь взял цветок и поднял его ввелх, чтобы каждый мог его видеть.

— В этом и заключалась его проповедь! — выкрикнул маленький мальчик в желтой набедренной повязке, который беспокойно ерзал на стуле, до такой степени ему хотелось поделиться тем, что он знал.

— Но никто не мог понять, в чем смысл такой плоповеди. Кроме Махакашьяпы.

— И что же Махакасьяпа сказал, когда Будда поднял цветок?

— Ничего! — с триумфом воскликнул непоседливый мальчонка в желтой набедренной повязке.

— Он плошто улыбнулшя, — продолжила Амийа. — И так показал Будде: я понял, что ты имел в виду. И Будда улыбнулшя ему в ответ. И они плодолжали потом шидеть там, улыбаяшь шнова и шнова.

— Очень хорошо, — сказал учитель. — А теперь, — повернулся он к мальчику в желтой повязке, — объясни нам, что, по-твоему, понял Махакасьяпа.

Возникла пауза. Затем совершенно упавший духом ребенок помотал головой.

— Я не знаю, — едва слышно пробормотал он.

— Кто-нибудь может нам это объяснить?

Тут же посыпались предположения. Возможно, он понял, что люди устали от проповедей — даже из уст самого Будды. А может, ему просто нравились цветы так же, как и самому Воплощению Сострадания. Или это был белый цветок, напомнивший о Ясном Свете. Или же голубой — цвета, олицетворявшего Шиву.

— Очень интересные варианты, — сказал учитель. — Особенно первый. Проповеди действительно бывают очень скучными. Причем скучнее всего — самому проповеднику. Но остается вопрос. Если один из вас правильно указал на то, что понял Махакасьяпа, когда Будда поднял цветок, почему же он не выразил свое понимание в словах?

— Быть может, он не умел холошо говолить?

— Нет, он был прекрасным оратором.

— Наверное, у него горло болело.

— Если бы он болел, то едва ли улыбался бы так счастливо.

— Так объясните же нам сами! — раздался тонкий возглас из задних рядов.

— Да, да, объясните нам, — поддержали его еще несколько голосов.

Учитель покачал головой:

— Если даже Махакасьяпа и сам Воплощение Сострадания не могли облечь этого в словесную форму, то как смогу я? Но давайте еще раз приглядимся к диаграммам на доске. Публичные слова, более или менее публичные события, а наряду с этим люди с их сугубо личными центрами боли и удовольствия. Сугубо и полностью личными? — задал он явно риторический вопрос. — Но быть может, говорить так не совсем правильно? Возможно, что все-таки существует некий способ связи между этими кругами — но не такой, с помощью которого я общаюсь сейчас с вами. Не с помощью слов, а напрямую. И не об этом ли заговорил Будда, когда его безмолвная цветочная проповедь закончилась? «Я обладаю сокровищем безошибочного учения, — сказал он ученикам, — чудодейственное Познание Нирваны, истинную форму, форму как таковой не имеющую, не выражаемую никакими словами, учение, которое даешь и получаешь вне всяких доктрин. Именно это я сейчас передал Махакасьяпе».

И, снова взяв кусочек мела, он вывел на доске не совсем ровный эллипс, включивший в себя все прежние изображения на доске — маленькие кружки, обозначавшие людей, квадрат для событий и второй квадрат, созданный для слов и символов.

— Все в отдельности, — сказал он, — но одновременно составляет единое целое. Люди, происшествия, слова — все это проявления Сознания, Сущности, Вечной Пустоты. Именно таким был смысл действий Будды, понятый Махакасьяпой: ты не можешь рассуждать об этом учении. Ты можешь только стать им. Вы лучше поймете концепцию сами, когда придет момент вашей инициации.

— Нам настало время уходить, — прошептала директор школы. А потом, когда они закрыли за собой дверь и снова оказались в коридоре, добавила: — Мы используем одинаковый подход и к преподаванию других наук, начиная с ботаники.

— Почему именно с ботаники?

— Потому что с ее помощью легче всего объяснить все, о чем говорилось только что, — ту же историю с Махакасьяпой.

— И это служит для вас отправной точкой?

— Нет, в качестве отправной точки мы используем самые прозаические учебники. Детям даются очевидные, элементарные факты, тщательно разложенные по полочкам. Ботаника в чистом виде — вот первая стадия. На это уходит от шести до семи недель. После чего они посвящают целое утро тому, что мы окрестили «наведением мостов». Два с половиной часа мы даем им, чтобы соотнести весь изученный прежде материал с искусством, языком, религией, самопознанием.

— Ботаника и самопознание… Как можно навести мост между ними?

— На самом деле это очень просто, — заверила его миссис Нарайан. — Каждому ребенку дается цветок. К примеру, китайская роза. Или лучше — гардения, потому что китайские розы не пахнут. Что такое гардения с точки зрения науки? Из чего она состоит? Из лепестков, тычинок, пестика, завязи и всего прочего. Детей просят сделать детальное аналитическое описание цветка, проиллюстрировав написанное точным рисунком. Когда это сделано, наступает короткий перерыв для отдыха, а потом им читают легенду о Махакасьяпе и просят поразмыслить над ней. Давал ли Будда простой урок ботаники? Или внушал ученикам нечто другое? И если другое, то что именно?

— А в самом деле — что?

— Но ведь вы, должно быть, поняли из сути самой истории: словесного ответа на этот вопрос не существует. А потому мы советуем мальчикам и девочкам приостановить размышления и просто посмотреть. «Но не смотрите на цветок с аналитической точки зрения, — говорим мы. — Не смотрите как ученые или даже как садовники. Освободитесь сейчас от всех своих знаний и посмотрите совершенно несведущим взглядом на бесконечно невероятную вещь, лежащую перед вами. Посмотрите так, словно никогда прежде не видели ничего подобного. Словно у этой вещи нет названия и вы даже не знаете, к какому типу предметов ее отнести. Посмотрите внимательно, но пассивно, восприимчиво, но без попыток классификации, оценки или сравнения с чем-либо другим. И, глядя на нее, вдыхайте ее мистерию, проникайтесь духовным смыслом, проникайтесь запахом мудрости, достигающей вас с другого берега.

— Все это, — заметил Уилл, — звучит очень похоже на речь доктора Роберта во время церемонии инициации.

— Ну конечно, так и есть, — сказала миссис Нарайан. — Обучение видению вещей глазами Махакасьяпы — это наилучшая подготовка к опыту приобщения к средству мокша. Каждый ученик, приходящий на инициацию, имеет за спиной долгое обучение искусству восприимчивости. Сначала это гардения, как одно из растений в курсе ботаники. Потом также гардения во всей своей уникальности, гардения в видении истинного художника, и, наконец, еще более чудесная гардения, какой ее умели видеть Будда и Махакасьяпа. И надо ли говорить, — добавила она, — что мы не ограничиваемся только цветами? Курс каждой науки, который проходят дети, периодически перемежается с сеансами «наведения мостов». Все — от изучения анатомии лягушек до спиральных туманностей в астрономии — рассматривается и концептуально, и с точки зрения восприятия, как явления для эстетического и духовного переживания, а не просто в научных, исторических и экономических аспектах. Обучение восприимчивости служит не только дополнением, но, если угодно, противоядием для чисто аналитического и научного подхода. Хотя оба вида образования совершенно незаменимы и необходимы. Если пренебречь одним в пользу другого, то вам никогда не вырастить полноценную личность.

После паузы Уилл спросил:

— А как человеку следует рассматривать других людей? Смотреть на них глазами Фрейда или, скажем, Сезанна? Взглядом Пруста или Будды?

Миссис Нарайан рассмеялась.

— А как вы сами рассматриваете, например, меня? — спросила она.

— В основном, мне кажется, я смотрю на вас глазами социолога, — ответил он. — Я вижу в вас представителя совершенно незнакомой мне культуры. Но в известном смысле при взгляде на вас во мне тоже срабатывает восприимчивость. Мне приходит мысль, уж извините за непрошеную откровенность, что вы сумели состариться изумительным образом. Очень хорошо с точки зрения эстетики, интеллекта, психологии и духовности, какой бы смысл ни вкладывать в это понятие. А когда во мне включается восприимчивость, это многое значит. Потому что если я предпочитаю восприятию прямую проекцию на реальность, то могу довести свои концепции до полного нонсенса.

И он издал легкий смешок с интонацией гиены.

— Нужно только захотеть, — сказала миссис Нарайан, — и вы всегда сможете заменить дурную готовую концепцию наиболее полным проявлением собственной восприимчивости. Вопрос лишь в том, скажете вы, зачем человеку делать подобный выбор? Почему бы индивидууму не выслушать обе стороны, чтобы потом свести их в единое мнение? Склонный к анализу, связанный традиционным мышлением создатель внешних концепций и внимательный, но пассивный человек, склонный к внутреннему созерцанию, — они оба не безгрешны. Но соединенные вместе, они могут добиться сравнительно неплохих результатов.

— Насколько эффективно ваше обучение искусству восприимчивости? — поинтересовался Уилл.

— Существуют различные степени восприимчивости, — ответила она. — Ее, например, крайне мало на уроке, где занимаются чистой наукой. Наука начинается с наблюдения, но наблюдение всегда выборочно. Вам приходится рассматривать мир сквозь решетку уже существующих концепций. Затем вы принимаете лекарство мокша, и концепции практически вообще перестают существовать. Вы ничего не выбираете, а мгновенно находите определение тому, что переживаете, и впитываете переживание в себя. Это как в известной строке из Вордсворта: «Учи же сердце видеть и внимать». Во время тех сессий «наведения мостов», которые я пыталась вам описать, тоже присутствуют известная выборочность и проекции на реальность, но их намного меньше, чем во время научных занятий. Дети не превращаются мгновенно в маленьких двойников Татхагаты; им еще очень далеко до подлинной восприимчивости, какую дает средство мокша. Очень далеко! Можно сказать, что они учатся лишь легче воспринимать названия и понятия. Какое-то непродолжительное время они берут значительно больше, чем отдают.

— А как вы используете то, что они берут, что впитывают в себя?

— Мы просим их сделать очень простую вещь, — ответила миссис Нарайан с улыбкой. — Попытаться совершить невозможное. Детей просят перевести пережитый опыт в словесную форму. Если взять в чистом виде, вне всяких концепций, как ничем не обусловленную данность, то что такое этот цветок, эта препарированная лягушка, эта планета, которую вы видите в телескоп? Что это значит? О чем это заставляет вас задуматься, что чувствовать, воображать, вспоминать? Затем перенесите все на бумагу. У вас ничего не получится, само собой, но вы обязаны попробовать. Это поможет вам понять разницу между событием и словом, между знанием о существовании определенной вещи и проникновением в ее сущность. «А когда закончите писать, — говорим мы, — посмотрите на цветок опять. Посмотрев, закройте глаза на минуту-другую. И нарисуйте привидевшееся вам, пока глаза оставались закрытыми. Причем честно рисуйте увиденное, что бы у вас ни получилось — нечто четкое или смутное, действительно цветок или нечто совершенно на него не похожее. Рисуйте, что видели, или даже если не видели ничего — все равно рисуйте. А потом расцветите красками или карандашами. Немного отдохните и сравните свой первый рисунок со вторым. Сравните научное и аналитическое описание цветка с тем, какое получилось у вас сочинение, когда вы ничего не подвергали анализу, когда вы вели себя так, словно ничего раньше о нем не знали, и позволили мистерии его существования проникнуть в глубину вашего сознания, как будто он нечто для вас новое и неизвестно откуда взявшееся. А затем сопоставьте свои рисунки и описания с работами других мальчиков и девочек из своего класса. И вы заметите, что аналитические описания и иллюстрации получатся очень похожими у вас всех, а вот ваши сочинения и рисунки второго рода окажутся очень разными. Как это связано с тем, что вы узнали в школе, дома, в джунглях и в храме?» Десятки вопросов, требующих ответов. Мосты необходимо наводить по всем направлениям. Ты начинаешь с ботаники или любого другого предмета школьной программы, а под конец сессии «строительства мостов» приходишь к размышлениям о природе языка, о разных видах опыта, о метафизике и линии жизни, об аналитических познаниях и мудрости с Другого Берега.

— Каким же невероятным образом, — спросил Уилл, — вам удалось подготовить преподавателей, которые теперь способны научить детей строить такие мосты?

— Мы начали обучать педагогов сто семь лет назад, — ответила миссис Нарайан. — Набрали группы молодых мужчин и женщин, обученных традиционным для той Палы путем. Ну, вы понимаете: хорошие манеры, знание сельского хозяйства, искусств и ремесел, средств народной медицины, старомодной дедовской физики, биологии, сдобренные верой в силы магии и истинность сказочных легенд. Никакой настоящей науки, никакой истории, ни малейшего преставления о том, что происходит во внешнем мире. Но эти будущие учителя принадлежали к числу набожных буддистов. Большинство из них практиковали медитацию, много слышали и читали о философии Махаяны. А это означало, что в областях прикладной метафизики и психологии они получили куда как более обширное и реалистичное образование, чем любая группа будущих учителей в вашей части мира. Что же касается доктора Эндрю, то он был не только ученейшим человеком, но и гуманистом — противником всяческих догм, открывшим истинную ценность чистой и прикладной Махаяны. Его друг Раджа исповедовал тантрический буддизм, который, в свою очередь, открыл для себя истинную ценность чистой и прикладной науки. В итоге же оба поняли, отчетливо увидели, что для приобретения навыков воспитания из детей полноценных личностей в обществе, подготовленном для существования полноценных личностей, будущих педагогов следует в первую очередь самих обучить, как взять лучшее из обоих миров.

— И как к этому отнеслись первые учителя? У них подобный подход не вызвал отторжения?

Миссис Нарайан покачала головой:

— Никакого отторжения не возникло по той причине, что не были затронуты или осквернены никакие их фундаментальные духовные сокровища. Их буддизм оставался уважаем. Все, от чего их попросили отказаться, так это от устаревших научных воззрений и от веры в сказки. А в обмен на это они получали огромный набор гораздо более интересных фактов и полезных теорий. И все эти увлекательнейшие вещи из вашего западного мира науки, энергетики и прогресса теперь объединялись (хотя до некоторой степени в подчиненном положении) с теориями буддизма и психологическими фактами прикладной метафизики. Не было ничего в этой программе соединения лучшего из двух миров, что затронуло бы чувства самых утонченных и наиболее горячих адептов религии.

— Меня начинают беспокоить наши собственные будущие учителя, — сказал Уилл после небольшой паузы. — Не дошли ли мы до той стадии, когда они уже сами стали необучаемыми? Смогут ли они усвоить лучшее из двух миров?

— А почему нет? Им ведь не придется отказываться ни от чего, что действительно важно для них. Те из них, кто не принадлежит к христианской церкви, смогут по-прежнему сосредоточиться на мыслях о Человеке, а христианам никто не запретит продолжать молиться Богу. Никаких перемен. Только Бога нужно будет воспринимать как нечто имманентное, а человека — как внутренне трансцендентную величину.

— И вы полагаете, что они примут подобные перемены без малейших протестов? — засмеялся Уилл. — Вы слишком оптимистичны.

— Да, я настроена оптимистически, — сказала миссис Нарайан, — по той простой причине, что если к проблеме подойти умно и реалистично, результаты обязательно будут положительными. Мой оптимизм оправдывает пример этого острова. А теперь пойдемте и посмотрим на урок танцев.

Они пересекли укрытый тенью деревьев двор, толкнули вращающиеся на шарнирах двери, и тишина сменилась ритмичным боем барабана и посвистыванием флейт-дудочек, повторявших снова и снова короткую пентатоническую мелодию, которая показалась Уиллу смутно похожей на шотландскую.

— Музыка живая или запись? — спросил Уилл.

— Японский магнитофон, — лаконично ответила миссис Нарайан.

Она открыла еще одну дверь, за которой располагался просторный спортивный зал, где двое бородатых молодых мужчин и поразительно подвижная маленькая пожилая леди в черных сатиновых брюках обучали примерно двадцать или тридцать совсем юных мальчиков и девочек движениям какого-то приятного на вид танца.

— Что это? — удивился Уилл. — Урок или развлечение?

— И то и другое, — ответила директор школы. — А кроме того, здесь еще и прививается прикладная этика. Подобно тем упражнениям на дыхание, о которых мы говорили прежде. Только еще более эффективно, потому что требует приложения значительно большей энергии.

— Затопчем его, затопчем! — запели дети в унисон и стали топать маленькими, обутыми в сандалии ножками изо всех сил. — Затопчем его!

И после еще одной серии яростных ударов в пол они снова вернулись к прыжкам и вращениям, перешли к следующим движениям, продиктованным танцем.

— Это называется танцем «Изгнание Ракшаши», — сказала миссис Нарайан.

— Ракшаши? — спросил Уилл. — А кто это?

— Ракшаши — один из демонов. Огромный и очень противный. В нем воплощены все самые уродливые поступки и чувства. «Изгнание Ракшаши» — способ выпустить накопившийся в детях опасный пар раздражения и злости.

— Затопчем его! — Музыка снова повела детей к хоровому рефрену. — Затопчем его!

— Топчите еще! — воскликнула старушка, подавая энергичный пример. — Сильнее! Сильнее!

— Что больше содействовало развитию морали и рациональной модели поведения? — принялся размышлять вслух Уилл. — Вакхические оргии или «Республика»? Никомакейская этика или неистовые танцы?

— Древние греки, — ответила миссис Нарайан, — были слишком рациональны, чтобы мыслить в категориях «либо то, либо другое». Они всегда предпочитали «не только одно, но и другое тоже». Не только Платон и Аристотель, но и разнузданные женщины. Без таких вот помогающих сбросить напряжение танцев вся философская мораль оказалась бы бессильна, но без философской морали мы бы не знали, куда от танцев двигаться дальше. А потому позаимствовали страницу из древнегреческой книги.

— Это очень правильно! — одобрил Уилл.

Но затем вспомнил (чего никогда не забывал, несмотря на все удовольствие от увиденного, вопреки искреннему энтузиазму), что он человек, который не принимает согласия, а «да» в качестве ответа, и вдруг разразился громким смехом.

— Но ведь на протяжении длительного исторического периода все это не имеет значения, — сказал он. — Неистовые танцы не мешали грекам резать друг другу глотки. А если полковник Дипа решится на вторжение, чем вам поможет «Изгнание Ракшаши»? Примириться с судьбой, вот, возможно, и все.

— Да, возможно, это все, — заметила миссис Нарайан, — но ведь и умение достойно принять свою участь — уже огромное достижение для каждого.

— Кажется, вы воспринимаете такую перспективу на удивление спокойно.

— А какой смысл устраивать истерики? Они никак не изменят политическую ситуацию к лучшему, а вот на личностном уровне положение только ухудшится.

— Так раздавим его, затопчем! — снова в унисон выкрикнули дети, и доски пола задрожали под их подошвами. — Затопчем его!

— Не надо думать, — продолжила миссис Нарайан, — что мы обучаем детей только подобным танцам. Перенаправить энергию, накопленную как следствие недобрых чувств, безусловно, очень важно. Но в той же степени необходимо воспитывать положительные качества, найти для них и позитивных знаний экспрессивный выход. Через экспрессивное движение, экспрессивный жест. Если бы вы посетили нас вчера, то застали бы нашего приглашенного мастера танца, и я смогла бы показать вам, как он учит детей своим приемам. Но, увы, не сегодня. В следующий раз мы ждем его теперь только во вторник.

— Каким же танцам обучает он?

Миссис Нарайан попыталась описать их. Никаких прыжков, никаких резких движений ногами в воздухе. Ступни никогда не отрываются от пола. Только работа телом в сочетании с движениями коленей и бедер. А вся экспрессия выражается с помощью рук, кистей и пальцев, шеи и головы, лица, но прежде всего — глаз. Движения от плеч вверх и вниз — движения, исполненные не только внутренней красоты, но и несущие заряд мощной символики. Мысль, облеченная в ритуал и стилизованный жест. Все тело трансформируется в иероглиф, а затем — в сочетание иероглифов, в модуляции, имеющие то один смысл, то другой, как поэма или музыкальное произведение. Движения мышц воспроизводят движения в Сознании, совершается переход от многих Сущностей к полновесной и вездесущей Единой Сущности.

— Это как медитация в движении, — подытожила она. — Это метафизика Махаяны, но выраженная не в словах, а через символы жеста и действия.

Они вышли из зала через другую дверь и повернули налево вдоль короткого коридора.

— Что у нас с вами дальше? — спросил Уилл.

— Четвертый класс начальной ступени, — ответила миссис Нарайан. — Они проходят основы практической психологии.

Она открыла зеленую дверь.

— Так что теперь вы знаете, — услышал Уилл знакомый голос. — Никто не обязан чувствовать боли. Вы внушили себе, что булавка не причинит вам боль, — и больно не было.

Они вошли в класс, где увидели Сузилу Макфэйл, казавшуюся необычайно высокой в окружении группы маленьких смуглых созданий — пухленьких или худышек. Она улыбнулась вошедшим, указала им на два свободных стула в углу комнаты и снова повернулась к детям.

— Никто не обязан чувствовать боли, если не хочет этого, — повторила она. — Но только никогда не забывайте: боль всегда означает какую-то проблему. Значит, что-то не так. Вы научились отключать болевые ощущения, но не делайте этого бездумно, никогда не отключайте боли, не выяснив сначала, что послужило ее источником. И если боль сильная или вам не понятна ее причина, расскажите о ней маме, учителю, любому взрослому члену вашего Клуба взаимного приятия. И только потом избавьте себя от неприятных ощущений. Отключите боль, твердо зная, что если необходимо принять какие-то меры, то они будут приняты. Понимаете? А теперь, — сказала она, ответив на все возникшие у детей вопросы, — давайте сыграем в игру на воображение. Закройте глаза и вообразите, что смотрите на ту бедную одноногую майну, которая каждый день прилетает к нам в школу, чтобы ее здесь покормили. Вы видите ее?

Конечно, они все ее видели. Одноногая майна явно была их старым другом.

— Постарайтесь увидеть ее так же отчетливо, как видели сегодня во время обеда. Но только не надо смотреть слишком пристально, не надо делать над собой усилий. Просто наблюдайте за воображаемым видением, а потом постарайтесь перевести взгляд — от клюва до хвоста, от ее ярких круглых глаз на единственную оранжевую ногу.

— Я могу даже слышать ее, — сказала одна маленькая девочка. — Она говорит «Каруна, каруна».

— А вот и неправда! — возмутился другой ребенок. — Она говорит «Внимание».

— Она говорит и то и другое, — заверила их Сузила. — И быть может, много других слов тоже. А сейчас мы вообразим себе нечто более невероятное. Представим себе, что видим двух одноногих птиц майна. Трех одноногих птиц. Четырех одноногих майн. Вы видите их всех?

Они видели.

— Четыре одноногих майны стоят по четырем углам квадрата, а пятая располагается в центре. А теперь пусть они поменяют цвет. Они стали белыми. Пять белых майн с желтыми головками, у каждой только по одной оранжевой лапке. А сейчас их головки стали голубыми. Ярко-голубыми, а оперение превратилось в розовое. Пять розовых птиц с голубыми головками. И они продолжают изменяться. Теперь они фиолетовые. Пять фиолетовых птиц с белыми головками, и у каждой одна бледно-зеленая нога. Но, боже мой, что же это происходит! Их уже не пять, а десять. Нет, двадцать, пятьдесят, сто. Их сотни и сотни. Вы можете их видеть?

Некоторые ученики могли, причем без особого труда, а для тех, кому это оказалось не под силу, Сузила упростила задачу.

— Пусть их останется всего двенадцать, — сказала она. — А если и двенадцать для вас слишком много, то десять. Или всего восемь. Их все равно осталось много, наших майн. Теперь же, — продолжала она, когда каждый из детей вообразил столько фиолетовых птиц, сколько смог, — они вдруг улетели. Пропали! Все до единой. — Она хлопнула в ладоши. — Там больше никого нет. А вы пытаетесь увидеть не птиц, вы должны увидеть меня. Одну меня в желтом платье. Двух меня в зеленом. Трех меня в голубом с розовыми узорами. Четырех меня в самом ярком красном наряде, какой вы когда-нибудь видели. — Она снова хлопнула в ладоши. — Я исчезла. И на моем месте теперь миссис Нарайан и этот смешной мужчина с негнущейся ногой, которого она привела с собой. Четыре миссис Нарайан и четыре мужчины. А сейчас вы их видите вставшими в круг в центре спортзала. И они танцуют «Изгнание Ракшаши». Затопчем его, затопчем его!

Класс дружно захихикал. Танцующие Уилл и директор школы явно представлялись уморительно комическим зрелищем.

Сузила щелкнула пальцами.

— Долой их! Пусть исчезнут! А теперь каждый из вас видит трех своих матерей и троих отцов, бегающих на игровой площадке. Быстрее, быстрее, быстрее! И вот их тоже больше нет. А потом они вновь появились. Еще момент — их нет. Они здесь. Их нет. Есть, нет…

Хихиканье перешло в громкий смех, в разгар которого раздался звонок. Урок практической психологии закончился.

— В чем смысл всего этого? — спросил Уилл, когда детишки разбежались поиграть во время перемены, а миссис Нарайан вернулась к себе в кабинет.

— Смысл в том, — ответила Сузила, — чтобы дети поняли, что мы не находимся в полной власти своей памяти и фантазий. И если нас тревожит нечто, происходящее в наших головах, мы можем повлиять на это. Надо только узнать, как такое делается, а потом попрактиковаться. Точно так же, как ребенок учится считать или играть на флейте. То, что вы видели сейчас, было элементарным обучением очень простой методе, которую позже мы разовьем и доведем до умения и способности к освобождению. Не полному и безусловному освобождению, разумеется. Но иметь половину буханки хлеба — намного лучше, чем остаться без хлеба вообще. Подобная техника не приведет вас к собственному видению Природы Будды, но она может подготовить вас к подобному открытию. Поможет, дав возможность освободиться от преследующих вас болезненных воспоминаний, ваших сожалений, ваших зачастую беспочвенных тревог за свое будущее.

— «Преследующих» здесь ключевое слово, — согласился Уилл.

— Но вам не обязательно разрешать себе подвергаться этим преследованиям. От некоторых призраков избавиться очень легко. Как только один из них появляется, излечитесь от него игрой воображения. Разберитесь с ним, как мы только что разобрались с майнами, с вами и с миссис Нарайан. Смените ему одежду, придумайте другой нос, размножьте его, велите убираться, а потом верните и заставьте творить что-нибудь нелепое. А потом забудьте. Подумайте сами, как вы смогли бы поступить со своим отцом, если бы в детстве вас кто-то научил этим простейшим трюкам! Вам он виделся внушавшим ужас монстром. Но в таком видении не было необходимости. В своем воображении вы могли бы довести образ чудовища до гротеска. До целого набора гротескных созданий. К примеру, двадцать, отбивающих чечетку и поющих: «Мне снился мрамор бальной залы!» Краткий курс основ практической психологии, и это могло бы изменить всю вашу жизнь.

«А как бы я разобрался со смертью Молли?» — подумал Уилл, когда они вместе шли к припаркованному джипу. Какие ритуалы воображаемого изгнания демонов смог бы он применить, чтобы избавиться от того белого, пропахшего мускусом дьявола в женском облике, ставшего воплощением его горячих и столь омерзительных вожделений?

Но вот и джип. Уилл отдал Сузиле ключ, а сам взобрался на пассажирское сиденье. В этот момент с оглушающим шумом, словно в невротической попытке компенсировать им свои небольшие размеры, со стороны деревни подъехала старая машина, свернула на дорожку к школе и, все еще громыхая и сотрясаясь, остановилась рядом с джипом.

Они повернулись. В водительское окно королевского малолитражного «Остина» просунул голову Муруган, а позади него белым муслиновым кучевым облаком расположилась Рани. Уилл поклонился в ее сторону, и ему ответили любезнейшей улыбкой, которая мгновенно пропала с лица Рани, когда она посмотрела в сторону Сузилы, приветствовав ее лишь едва заметным кивком.

— Прогулка на автомобиле? — вежливо поинтересовался Уилл.

— Лишь до Шивапурама, — сказала Рани.

— Если только эта треклятая жестяная коробка не развалится по пути, — злобно добавил Муруган.

Он повернул ключ, мотор выдал последний до неприличия громкий звук, похожий на икоту, и заглох.

— Есть люди, с которыми нам необходимо повидаться, — продолжала Рани. — Или, вернее всего, лишь Одна Персона, — пояснила она заговорщицким тоном, снова улыбнулась Уиллу и, как ему показалось, даже подмигнула.

Притворившись непонимающим, что речь идет о Баху, Уилл пробормотал невнятное:

— Понятно.

После чего выразил сочувствие в связи с невероятными трудами и хлопотами, выпавшими, как он предполагал, на ее долю в связи с неизбежными приготовлениями к празднованию совершеннолетия сына на будущей неделе. Но Муруган оборвал его излияния.

— А вас каким ветром сюда занесло? — спросил он.

— Я провел вторую половину дня, проявив понятный интерес журналиста к системе образования Палы.

— Система образования Палы, — эхом отозвалась Рани, а потом повторила с явным оттенком печали: — Так называемая, — пауза, — Система Образования. — И покачала головой.

— Лично мне, — сказал Уилл, — понравилось все, что я увидел и услышал, в частности, от мистера Менона. И показалась любопытной организация преподавания основ практической психологии, — добавил он, стараясь вовлечь в разговор Сузилу. — Урок вела присутствующая здесь миссис Макфэйл.

По-прежнему намеренно игнорируя Сузилу, Рани ткнула пухлым пальцем в сторону пугал на поле внизу:

— А это вы видели, мистер Фарнаби?

Конечно, он это видел.

— И где, кроме как на Пале, — поделился впечатлениями он, — можно увидеть обыкновенные пугала, которые не только красиво сделаны, эффективны, но и обладают метафорическим значением?

— И которые, — произнесла Рани почти замогильным тоном, — не только отгоняют птиц от риса, но и отпугивают детишек от самой идеи божественного происхождения пернатых. — Она подняла руку. — Вы только вслушайтесь!

Том Кришна и Мэри Сароджини в компании еще пяти или шести малышей устроили целое представление, поочередно натягивая веревки и заставляя потрясающе подвижных марионеток выделывать мудреные коленца. А потом вся группа затянула простенькую песенку. Когда куплет повторился, Уилл разобрал слова.