Сто полей Латынина Юлия
Он осторожно положил перед экзархом две глянцевые картинки: вид города с птичьего полета, каждый город больше столицы.
– Обратите внимание, ваша светлость, – сказал он. – Здесь солнце – желтое, а здесь – зеленое. Тут пальмы, а тут – сугробы… а здания удивительно похожи. Каждый раз, когда в городе меняется государственный строй, в нем меняется и архитектура. Управы становятся крепостями; посереди свободных городов возводят замки владельца; площади для народных собраний превращаются в арены цирков. Все Верхние Города империи похожи друг на друга, и все города, отпавшие от нас, непохожи ни нас, ни на соседа. Не бывает такого, чтобы государство было разным, а архитектура – одинаковой. Какой же силой должно обладать государство, чтобы под разными звездами одинаково застраивать города!
Экзарх рассеянно отдал картинку, Баршарг еще раз поглядел на нее и швырнул на матовый пол; та порхнула, ремесленник Хандуш с полу на карачках бросился подбирать, залюбовался: Дома на полдороге к небу, самодвижущиеся черепахи, а столбы-то, столбы! Небось не через каждый иршахчанов шаг, через каждый человеческий, и глаза на столбах светятся, и предписания! Как в сказке! Окно в окно, стреха в стреху!
Лия Тысяча Крючков проворно шарил за пазухой у матовых приборов. Он привык чувствовать себя как дома в самых необычных местах. Охранник-варвар, опираясь на меч, настороженно следил, как умелые руки вора выуживают из цельной стены ящик, а в ящике – непонятное. В корабле было ужасно мало движимого имущества, но горка непонятного росла и росла, и храмовый ремесленник Хандуш увлеченно в ней копался.
«Дурак! – подумал Лия. – Он бы лучше к разговору начальства прислушался! Он бы, может, хоть сообразил, что варвар-военачальник говорит на отменном вейском и заискивает перед чиновником в потертом кафтане, а чиновник держит себя не по званию!»
Плохо, когда рядом маленький чиновник, еще хуже, когда рядом большой чиновник, но когда рядом большой чиновник, одетый маленьким, – тогда хуже некуда… Бежать, бежать!
Охранник громко зевнул в кулак. Рука умелого вора скользнула над кучкой серебристых цацек, рукав на мгновение закрыл ее от скучающего взора стражника. Лия рассуждал по аналогии: раз есть чудесные коробочки, должны быть и чудесные дубинки. Лия взмолился про себя богу Варайорту, богу торговцев и воров, который в свое время наградил его хорошим даром угадывать сокровенную суть предмета: из мира духов или людей – все равно.
Ремесленник Хандуш, скрючившись на полу, аккуратно, с толком расковыривал черную коробочку. Коробочка умела говорить, а когда он разобрал ее на части, умолкла. Хандуш собрал их по замеченному – коробочка снова залопотала.
– Ну что, эта магия позабористей шакуниковой?
Ремесленник обернулся к пестро разодетому варварскому командиру и обозлился:
– Это не магия. Если бы это была магия, то она бы и в разобранном виде говорила. Понимаете, господин военачальник, всякий амулет есть целое. Разобрать его нельзя, разбить – можно, и при этом всякая часть сохранит свойства целого. А здесь что? – и Хандуш потянул изнутри коробочки серебряный короткий ус – проволочки усовершенствованного образца.
Беловолосый араван отошел, улыбаясь. Ремесленник был, разумеется, прав. Он умел думать только руками, а не головой, но думал так, как его хозяева в храме Шакуника. Ему неважно было «почему?», ему важно было «как»?
Шакуники забыли одно. Всякая вещь не только существует – но и что-то значит. И сущность знака – значить не то, что он есть.
Как вещь – этот звездный корабль был путаницей стальных потрохов, изготовленных людьми более умелыми и, вероятно, более жестокими, нежели вейцы. Как знамение… Доносчик был прав – это был венец с головы экзарха, чье падение потрясло землю Варнарайна.
Факты устроены по-своему, значения их – по-своему. Эти люди могли думать, что прилетели сами по себе, но в мире ничего не происходит само по себе: они были посланы, чтоб предуказать и изменить течение событий в империи. Смысл упавшего венца был, конечно, один. Не пройдет и трех месяцев, как экзарх сбросит его со своей головы и возложит на нее императорский венец. О том же толковали по ночам звезды. Было весело чувствовать, что не только твои усилия, но и само небо ведет тебя к цели: это придавало усилиям уверенность.
Араван искоса взглянул на экзарха. Он понимал, о чем тот думает. О том, что государь нездоров, точнее, будет нездоров очень скоро. Что государыня Касия, возможно, примирится с потерей супруга, но не примирится с потерей власти. Что золотом Варнарайна во дворце куплено все, что продавалось, то есть все, что стоило покупать.
Но сейчас для экзарха корабль со звезд – такая же неприятность, как для крестьян. Не надо нам ни лишних чиновников, ни лишних комиссий. Не надо даже изучать его втихую – шпионы, как укоры совести, являются там, где их меньше всего ожидаешь.
Араван Баршарг махнул рукой двоим сырым варварам, слишком глупым, чтобы понять, на что они смотрят, – и все трое исчезли в глубине залитого неживым светом и выстланным мускулами проводов прохода, ведущего в глубь корабля.
Экхарх между тем поднялся с кресла и медленно пошел вдоль круглой стены рубки, и дальше – в коридор.
Повсюду были экраны, и экраны были – как рисовая маска. Там, под маской, было все: как взлететь в небо, и как устроен мир, и как устроены боги… Хотя последнее вряд ли. Если бы люди со звезд знали, как устроены боги, они не прилетели бы в стальном коконе, – они бы пришли пешком, стряхивая с сапог звездную пыль. Но он был бессилен это понять. Любой толковый монах-шакуник, сластолюбивый, толстый, обрюзгший Кедмераг понял бы в корабле больше него, – будущего государя. Но – ближайшие два месяца храму Шакуника нельзя было показывать корабль. Храм и так не спешил расставаться с монополией на знания.
Кстати, почему в корабле нет книг? Запретили? Умеют хранить знания другим способом?
В маленькой, не больше тюремной ямы каюте экзарх нашел картинку с раздетой девкой и кошелек с документами. Полоски, водяные знаки, печати, рисунок владельца, трехмерный почему-то, как и раздетая девка… Великий Вей! Под сколькими номерами в скольких казенных описях значился улыбающийся на рисунке человек! И – деньги. Денег было очень мало и все они были бумажные. Экзарх скрипнул зубами. Этого одного достаточно…
«Ваза может разбиться на осколки, но осколок не имеет свойств вазы. Ойкумена может разделиться на части, но ни одна из этих частей не будет государством. Государство есть целое и существует лишь в единственном числе», – вспомнил экзарх слова из трактата Веспшанки. Баршарг прав: только сильное государство может построить этот корабль. И теперь пальцы этого государства дотянулись до страны Великого Света. И оно, конечно, согласится: вы были правы, полагая, что государство существует в единственном числе, но вы ошиблись, принимая себя за это государство.
Сильное государство, которое не терпит узоров на приборных досках. Люди которого улыбаются на портретах белозубой улыбкой, как улыбается рисовая маска экзарха на публичных церемониях. Которое строит одинаковые здания из стекла и стали, а вместо садов между ними устраивает гигантские каменные каналы. А надписи, надписи, залившие улицы? Нет, это не предприниматели и не торговцы, не маленькие люди усыпали улицы на картинках крикливыми блестками заклинаний, рассыпающейся канителью букв. Маленькие люди хоронятся за глинобитными стенами от чужого ока, маленькие люди берегут каждый праведно нажитый грош, маленькие люди готовы поделиться с чиновником скорее плетьми, чем деньгами, – только государство, не считая, тратится на бессмысленные полотнища и ленты в собственную славу.
Есть, правда, и другой кандидат на роль хозяина корабля: Храм, подобный храму Шакуника: монополия знаний, обернувшаяся монополией власти. Такой кандидат приобретет все права государства и утратит все его обязанности.
Прошло с четверть часа – экзарх вернулся в рубку. Там за это время произошли изменения. Один из варваров-стражников, наскучив забавляться с неотзывчивыми кнопками на главных пультах, ткнул пальцем в сторону и попал удачно, – один из экранов засветился и принялся показывать недосмотренный кем-то боевик.
Экзарх сел в кресло и молча смотрел на экран. Прошла минута, другая, – человек на экране весело стрелял из какой-то огненного сучка, вероятно, во славу своего государства, – экзарх дернул ртом. Он сам не терпел публичных казней на потеху толпы: какие, однако, варвары, – казни бывают хоть не чаще, чем раз в неделю, а эти, со звезд, убивают на экране вот уже третьего человека за пять мгновений.
Человек пострелял еще пять немного, потом взорвал здание из стекла и камня, гладкого, как кожа дельфина, погрузился в летающую бочку и утек. Экран погас.
Совсем другими глазами смотрел на экран с полу вор, Лия Тысяча Крючков. Серебристая цацка, выкопанная им в ящике, была младшей сестренкой той штуки, из которой стрелял человек на экране. Ах, какие деньги дадут за такую цацку шайки в горах! Правда, могут и убить, но если скажешь, что знаешь место, где таких цацек как шерсти у бобра…
Тем временем ремесленник Хандуш облюбовал лупоглазый ящик на разноцветной гибкой пуповине, завертел его и так и этак. Потом вполголоса спросил о чем-то стражника. Лия навострил уши. Стражник послушно кивнул и размахнулся мечом. Косой удар разрубил пуповину надвое, как соломенное чучело. Корабль заорал низким голосом. Из разрубленной жилы полыхнуло зеленым пламенем. По мечу пробежала и ударила в охранника ветвистая молния. Желтый неживой свет поблек и расцветился тусклыми красными вспышками. В лицо ударила невыносимая вонь. По экранам пошла растерянная рябь.
Корабельное гузно расскочилось, из него вылетела длинная стальная штанга и стала поливать зеленое пламя пеной.
В этот момент и вернулся в рубку араван Баршарг.
Араван Баршарг увидел в дальнем красном всполохе, как Лия Тысяча Крючков мягко, по-кошачьи, подхватывает упавший меч. Араван подскочил к Лие, мрачно осклабясь, вытянул вора по руке боевой плеткой и той же плеткой сбил его с ног. Тот, падая, с готовностью выпустил меч, и в ту же секунду в руке его что-то блеснуло.
Баршарг инстинктивно нырнул вниз, и это спасло ему жизнь. От сильного хлопка в руках Лии расселся грузный экран в центре зала, во внутренностях корабля заорало еще отчаянней. Баршарг покатился с вором по полу, задыхаясь в омерзительной желтой пене, сгреб за волосы Лию и ударил наотмашь по кадыку. Тот вспискнул и затих. Баршарг для верности приложил его макушкой о стальной пол и вскочил на ноги. Вой умолк. Неживой свет поморгал и зажегся снова.
Охранники, топоча, вваливались в рубку через стальные лепестки у входа. Баршарг, отплевываясь от горькой пены, счищал с мокрого платья длинные пузыристые хлопья. Весь переполох не занял и минуты.
Ремесленник Хандуш лежал ничком, зажав руками уши. Харсома по-прежнему сидел в белом кресле и с бесстрастным выражением лица разглядывая в экране прямо над своей головой аккуратную круглую дырку. Потом он неторопливо встал и, наклонившись, поднял с полу ребристую штуку, из которой стрелял Лия.
Баршарг, ругаясь сквозь зубы, с удовольствием бил плеткой вора-искусника. Острые стальные щипы рвали в клочья одежду и кожу.
– Господин экзарх, пощадите! – завопил вор. – Его хоть пощадите, – продолжал Лия, мотнув головой на оторопевшего ремесленника. – Я – вор, а он-то и сверчка не трогал. Я ведь вас узнал, я ведь понял: нас обоих убьют, чтоб не болтали.
Экзарх раздраженно махнул рукой, и охранники поволокли Лию наружу. Вслед за ним погнали тычками ремесленника.
Лупоглазые экраны снова успокоенно перемигивались. Экзарх поежился. Кто-то умный и неживой, кричащий от беспорядка и тушащий огонь, изучал его из глубин корабля. «Как варвары во дворце, – думал экзарх, – как варвары или повстанцы: нашкодили, утварь побили и еще какой-то желтой пеной все засрали. Воняет, как от шакуниковых снадобий…»
Он повертел оружие в руках. Рукоять неожиданно подалась, на колени посыпались маленькие стальные коконы. Экзарх пристроил их обратно и пересчитал. Двадцать штук. Экзарх с хрустом всадил рукоятку на место и нервно, истерически засмеялся. День назад он владел единственным войском в империи, войском, достойным этого названия.
Остальное было: военные поселения, охранные поселения, дворцовая охрана да стражи порядка. Выучка воинов была безукоризненна. В надлежащей мере они боялись командира, – в надлежащей мере боготворили его. За стенами храмов Шакуника хранились гремучие зелья.
А что хранится в стенах этого корабля? Скоро в народе перестанут толковать о колдунах, которые вырезают солдат из рисовой бумаги и уничтожают противника, махнув вышитым шарфом. Скоро станут толковать о колдунах, которые уничтожают противника, нажав на кнопку.
– Что там? – сказал экзарх, кивнув в сторону длинного, оплетенного мускулами труб коридора, уводящего в грузовые отсеки.
– Оружие. Три контейнера с такими же штучками, из которой стрелял Лия, и еще парочка – с боеприпасами к ним. Еще три контейнера – вот с этим, -
И Баршарг подал экзарху лениво блеснувший в аварийном свете ракетомет, похожий на огромную снулую белугу.
– А остальное?
Глаза Баршарга нехорошо сверкнули.
– Мой военный опыт подсказывает мне, ваша светлость, что когда половину склада занимает оружие, другая половина редко занята мешками с мукой. Остальное – тоже оружие, просто непонятно, как оно действует.
Экзарх молчал. По правде говоря, ему хотелось плакать, но он забыл, как это делают.
– Следует ли, – спросил араван, – предоставить государю доклад о происшедшем?
– Государь нездоров, к чему тревожить его пустыми слухами? Отложим доклад до церемонии Летней Прополки Риса: я лично объясню отцу, как обстоят дела.
Красные, чувственно изогнутые губы аравана сложились в жестокую усмешку. О да, после церемонии Летней Прополки император будет точно здоров; а имя его будет не Неевик, а Харсома.
«Великий Вей, – подумал экзарх, – неужели он не понимает, что может быть, все наши планы уже лишены смысла? И что мы похожи на преступника, который стремится выиграть в «сто полей», а над ним читают смертный приговор… »
* * *
Стальные внутренние лепестки съехались за чиновником в потертом кафтане и рослым командиром-аломом. Ночной свежий воздух пахнул в лицо, на озерной ряби лежали, как два скрещенных меча, лунные дорожки от Галь и Ингаль.
Экзарху было страшно: и доселе в историю вмешивались не вполне мертвые вещи: Города, Идолы, Дворцы, – но вот эта не вполне мертвая вещь как герой истории была особенно отвратительна.
У костра варвары раскурочили большую банку из корабля, с какой-то сладостью с орехами, и съели.
– Я же сказал, – ничего не трогать!
Командир отряда потупился перед Баршаргом. По красивой картинке на банке люди признали в ней волшебный горшок: сколько ни съешь, все будет полон. А вот подвела картинка.
Командир пнул банку со злостью и сказал:
– Почему они едят такую радость, а мы – нет?
Экзарх брезгливо усмехнулся.
– Вы видите теперь, – с мрачным убеждением заговорил араван, глядя на гладкий, без рисунка, стальной кокон. – Это злой бог создал мир. Они покорились злому богу, и он отдал им звезды.
Экзарх кивнул. Араван был из тех, кто любит искать оправдания собственной жестокости в божьем промысле. Впрочем, люди всегда норовят углядеть в небе то же, что занимает их на земле.
– Да, – сказал араван, – а что вор этот, который вопил, что его убьют?
– Как что? – разозлился экзарх. – Сказано же в законах Иршахчана: «Простой человек всегда прав».
* * *
Через неделю экзарх сидел за налоговыми документами, когда в роскошный его кабинет вошел секретарь Бариша. Секретарь вполголоса доложил, что учитель экзарха, господин Адарсар, посланный в Харайн с инспекцией, трагически погиб, попавшись в лапы разбойникам Прозрачного Леса. Эти гнусные люди прислали ему письмо от имени вдовы некоего угольщика, жаловавшейся на притеснения. Инспектор отправился тайком расследовать жалобу и попался в засаду.
Экзарх дернул углом рта и спросил:
– Надеюсь, он не долго страдал?
Глаза Бариши, недолюбливавшего аравана Баршарга, прямо-таки распустились от радости.
– Напротив, – сказал Бариша, – на теле почтенного старца – следы жесточайших пыток. Разбойники, наверное, думали, что инспектор везет с собой много взяток и пытались узнать, где хранятся деньги.
«Сволочь», – подумал экзарх о Баршарге, и ровным голосом сказал:
– Смерть моего учителя не останется безнаказанной, и произошла она только оттого, что столица запрещает мне держать внутренние войска! Надо увеличить отряды по борьбе с разбойниками и истребить всю эту нечисть. Я хочу немедленно видеть аравана Баршарга.
В тот же день случилась еще одна смерть, вызвавшая куда меньше пересудов: пятый секретарь архивной управы, которого Харсома месяца два назад взял от наместника за чрезвычайную осведомленность в делах сект и взяток, помер при обстоятельствах несколько скандальных: а именно, покончил с собой в публичном доме сразу после того, как босоногий мальчишка принес ему какую-то записку.
А еще через четверть стражи в дом ворвались страшные «парчовые куртки», тайная стража, подведомственная аравану Баршаргу и вербующаяся в последние годы почти исключительно из варваров, и десятник «парчовых курток» долго бранился над покойником.
Господин экзарх выразил свое соболезнование жене и пятерым законным сожительницам покойника, и по городу пополз слух, что секретарь отравился, испугавшись возмездия за хищения.
* * *
Араван Баршарг явился в кабинет Харсомы лишь вечером.
– Я вижу, вы не теряли времени зря, – сказал Харсома, – но я бы предпочел, чтобы этого негодяя секретаря взяли живым.
– Я тоже, – сказал Баршарг, – и уверен, что за его спиной стоял сам наместник. Это он передал документы шпиону Касии, продал наши головы в обмен на свою безопасность.
Харсома нахмурился. Между наместником провинции, бывшим повстанцем, и ее араваном, лучше всех против повстанцев сражавшимся, царила весьма понятная неприязнь, которую Харсома всячески приветствовал. Чем больше вражды между чиновниками – тем осведомленней правитель. Но сегодня Харсома был недоволен.
– Не говорите глупостей, Баршарг! Половина документов компрометирует наместника, а не вас! Касия просто хорошо заплатила секретарю!
Поджал губы и спросил:
– Что с кораблем?
– Мы вывезли груз, – сказал Баршарг, – засыпали ход к кораблю и разбили чуть в стороне летний лагерь. Большие короба мы разобрали на части, малые обшили досками и оформили как детали для станков и машин; все размещено в Северных складах.
– Груз опасен?
– Да. Двое моих инженеров взорвались, пытаясь разобраться в устройстве чужеземных мин. Если взорвется весь склад, грохот будет слышен даже на той стороне ойкумены.
– Немедленно прекратите возиться с оружием, – сказал экзарх. – Вы представляете, что будет, если об этом пронюхает Храм или шпионы Касии?
Баршарг промолчал. Он понимал, что экзарх боится не только храма, но и самого Баршарга. У аравана Баршарга было лучшее войско в ойкумене. Войско было предано лично ему, а Баршарг был предан лично Харсоме. Преданность – это многое, но власть – это все. И сможет ли быть экзарх уверен в преданности Баршарга, если лучшее в ойкумене войско будет вооружено еще и лучшим в ойкумене оружием?
Именно поэтому Баршарг умолчал, что на минах подорвались не двое, а пятеро. Сам же Баршарг уцелел чудом, – он вышел на минуту из лаборатории справить нужду, и взрывная волна швырнула его на землю с расстегнутой ширинкой.
– Экипаж так и не отыскали? – спросил экзарх.
Баршарг нахмурился. По правде говоря, он сразу подумал, что у приборов корабля они ничего не выпытают, а вот у команды…
Вот уже неделю, с тех пор, как нашли страшную находку, «парчовые куртки» аравана Баршарга шарили по всей провинции. Теперь же убийство Адарсара предоставило великолепный повод для сыскной операции. Задерживали всех: контрабандистов, воров, убийц, бродяг, неприкаянных варваров. Тюрьмы были переполнены заключенными, прихожие – доносчиками.
Экипажу упавшего корабля было бы невозможно пробраться через этот бредень. Слишком уж они должны были отличаться, да и язык вряд ли знали. Баршарг уже пришел к определенным выводам.
– Полагаю, – сказал араван, – что продолжать поиски – только чинить в государстве лишний переполох. Из-за устроенного нами сыска каждый чиновник норовит записать в контрабандисты всех, кто ни проходит мимо, чтобы содрать с этих людей взятку.
– А люди со звезд?
– Я убежден – их нет в ойкумене. Когда корабль падал, от него отделилась звезда поменьше. Она должна была упасть далеко-далеко, за страной аломов. На больших морских кораблях всегда есть малые шлюпки. Возможно, эти люди сели в шлюпку и попытались спастись.
– Почему?
– Они везли оружие, – сказал Баршарг, – и если с их кораблем случилась беда, они побоялись, что все взорвется, как взрывается порох для праздничных ракет, если подпустишь к нему огонь.
– Что ты предлагаешь делать?
– Усилить заставы и проверять всех, кто пересекает границу между страной аломов и Варнарайном.
Экзарх помолчал.
– Ты думаешь, что предлагаешь? Где проверка, там и взятка! Это будет указ, равносильный запрету на внешнюю торговлю! Даттам первый закричит, что я хочу восстановить монополию государства!
– Добейтесь такого указа от государя и выставьте его как происки Касии, – пожал плечами Баршарг.
* * *
Прошло три недели, и господин экзарх получил из столицы официальное приглашение участвовать вместе с государем и народом в церемонии Летней Прополки Риса.
За день до отъезда экзарха араван Баршарг явился во дворец с донесениями и доносами. Господин экзарх вставал с рассветом, стало быть, дворец вставал до рассвета, а Баршарг и вовсе не спал всю ночь.
– Никаких известий о людях со звезд? – спросил экзарх.
– Никаких, – обветренное лицо Баршарга, с коротко подстриженными белыми волосами, было непроницаемо. – Я вчера получил письма из Верхнего Варнарайна. Господин Даттам хочет торговать с Западными Землями.
– Западными Землями? Теми, что оставил Аттах? Но ведь там одни дикари.
– По мнению Даттама, торговать с дикарями как раз выгодно: за один железный наконечник они дают десять жемчужин.
Экзарх замолчал и глянул на стену. На стене висела карта мира, утреннее солнце прыгало в шелковых реках и долинах. Карта была шита, как положено, в ортографической проекции, центром проекции была столица империи. Искажения нарастали по мере приближения к окраинам, и Варнарайн выглядел вовсе не так, как в действительности. Картам полагалось кончаться границами ойкумены, но эта была вышита по личному распоряжению экзарха. За Варнарайном шла тонкая полоска сканого золота – горы, дальше – море, и за морем – Западные Земли, оставленные по распоряжению императора Аттаха еще полтысячелетия назад.
Полоска сканого золота, отделявшая провинцию от моря, тоже была когда-то частью ойкумены, и даже сейчас официально именовалась Горным Варнарайном.
Именно оттуда спустились триста лет назад в империю основатели нынешней династии и предки Иршахчана. Но аломская знать Горного Варнарайна не согласилась с великим исправлением государства, предпринятым Иршахчаном, и, что гораздо важнее, сумела с оружием в руках отстоять право на несогласие. Для этого, правда, пришлось превратить войну из способа самозащиты в способ существования.
Империя давно оставила их в покое, но сеньоры аломов все истребляли друг друга, видя в войне единственную прибыль, дозволенную благородному, утратив культуру и государственность, города и ремесла.
Баршаргу было известно, как экзарх бредил морем: не то что Горный Варнарайн, но и дикие западные земли мечтал он вышить на своем подоле.
– Если Даттам просится за море, значит, Арфарра сдержал обещание, – проговорил Баршарг, – значит, он заставит варваров присоединиться к империи.
– А ты сомневался? – засмеялся экзарх.
И вдруг взял Баршарга за подбородок.
– Сомневался – или не хотел? Признайся, светлокудрый алом, тебе горько, что твои родичи признают над собой мою власть! И ты никогда не простишь Арфарру!
После ухода Баршарга экзарх долго стоял у карты, горевшей на утреннем солнце.
Все! Императрица Касия устала ждать, он тоже. Ему уже тридцать семь. Его главная жена умерла, не дождавшись трона. Его сыну уже семь лет – на год больше, чем сыну Касии.
Империя – да возродится!
* * *
Накануне отъезда экзарх неожиданно посетил желтый Иров монастырь: чиновники обычно избегали желтых монахов за бескорыстие и юродство. И точно: монахи взяли из подарков лишь то, что можно бесполезно скормить нищим. Экзарх попросил отслужить молебен за мертвецов прошлого и будущего.
После молебна тощий молодой монах справился о заветных помыслах наследника.
– Процветание народа, спокойствие государства, – отвечал Харсома.
Монах глядел на него огромными синими глазами, чуть склонив голову, как ребенок на диковинного паука. Харсома сощурился, неприятно улыбнувшись.
– Власть, – сказал экзарх.
Монах глядел все так же исподлобья.
– Удивительно, – сказал он, – но я не вижу, какой из ответов – ложь.
* * *
Через неделю после отъезда экзарха в столицу провинции пришли письма из страны аломов. Храмовый торговец Даттам и бывший королевский советник Арфарра извещали о скором приезде в Варнарайн. Были письма и от варваров. Иные называли Харсому своим королем и просили его защитить их от короля Алома.
Расшифровывал письма молодой, преданный экзарху секретарь Бариша. Вместе с письмами пришел и трогательный подарок – длинный и легкий, как паутинка, шарф, вышитый в прилеп пряденым серебром. Шарф сплел маленький Неревен, послушник господина Арфарры, сплел так, как их плели тысячу лет в его родной деревне Песчаные Мхи. Песчаные шарфы ценились очень высоко, и не только из-за качества работы, – из-за тождественности узоров и древних оберегов.
Когда пятьсот лет назад Аттах восстанавливал буквенное письмо и запрещал словесный рисунок, в деревне рассудили, что шитье буквами нарушит суть оберега, и продолжали вышивать словами-картинками: те утратили гражданский смысл, но не тайную силу.
Бариша, тоже родом из Песчаных Мхов, подвесил шарф перед собой и стал пересчитывать паучки и отвивные петли. Бариша помнил наизусть все цифры в центральных годовых сводках, и взглянув на отчет, ловил, если надобно, чиновника на жульнической арифметике. Тройное тайнословие: шелковой сканью, новейшими шифрами и запретной грамотой – даже доставило ему удовольствие.
Маленький послушник Неревен, скучая и кашляя в темных покоях королевского замка, подробно докладывал о поведении и окружении Арфарры.
«Я не знаю, что он хочет, – писал Неревен, – потому что он сам этого не знает. Говорил вчера городской головке: «Запретим на Весеннем Совете всякую войну и сделаем государство всемогущим!» Его спросили: а что, мол, такое, всемогущее государство. Он и говорит: «В законах Иршахчана сказано, что во всемогущем государстве нет ни бедных, склонных к бунтам, ни богатых, склонных к независимости. А я говорю, что во всемогущем государстве бедняк не опасается за свою жизнь, богатый – за свое имущество».
Но больше всего писал Неревен о семи купцах из Западной Земли, явившихся по весне в Ламассу. «Понятливы, но дики. Никаких ремесленных изделий с собой не привезли, только золото, камни и слоновую кость, и китовый ус, и меха. Камни обработаны не лучше, чем в империи пятьсот лет назад, у мехов выделка грубая, как аломская. О своих городах говорят мало, хотят в ойкумену и даже амулеты носят такие, как пятьсот лет назад – в западных городах. Господин Даттам берет их с собой в ойкумену, хочет торговать с западом, Арфарра ему не препятствует и считает их лазутчиками».
Секретарь Бариша ничего не знал об упавшем корабле. Он, однако, был поражен тем, сколько написал мальчик о чужеземцах: у мальчишки был вообще отменный нюх на истинное.
Бариша обдумал сообщение послушника. Так вот отчего господин Даттам вздумал просить монополию на заморскую торговлю! Монополию экзарх уже предоставил: однако, услышав это сообщение, пожалуй, может и рассердиться.
Бариша воспользовался тем, что настоятель храма Шакуника был в городе и поговорил с ним о торговцах. Настоятель храма очень ценил в Барише его преданность экзарху и его тонкий вкус. Никаких денег! Настоятель подарил Барише картину с клеймом гениального мастера прошлого столетия и старинную математическую рукопись седьмого века. Бариша согласился, что ничего плохого, конечно, не будет, если обождать с сообщением о чужеземцах до приезда Даттама: пусть хитрый торговец сам оправдывается перед экзархом.
Вечером Бариша ужинал у наместника Рехетты в павильоне на берегу пруда, именовавшегося Малым Океаном. Великий Океан находился в государевом дворце в столице. Бариша пил одну чашку за другой и думал, что пятьсот лет назад племена по ту сторону земли меняли изумруды на дутое стекло, – а теперь вот шлифуют изумруды сами. Поклонялись людям из морских саней, – а теперь вот приплыли на восток сами.
«А ведь это – как знамение, – подумал Бариша. – Как говорит Арфарра: в истинном государстве вещи соответствуют именам: ойкумена – должно значить весь мир. Миру снова тесно в своих границах, как набухшему зерну. Было же пророчество о вестниках нового солнца, приходящих с запада. Не все же пророки, в конце концов, лжецы и провокаторы,» – думал Бариша, и глядел на огромного, рыхлого наместника.
Тот тихонько урчал, давил пухлыми пальцами рябьи косточки и кидал их, по своему обыкновению, диковинным шестиглазым рыбам в Малом Океане – единственным живым существам, о которых бывший мятежник, судя по донесениям, готов был заботиться день и ночь… «Как, однако, задержалось донесение, – думал секретарь, почему-то с тайной досадой, – давно пора и третьему быть…»
ГЛАВА ВТОРАЯ,
где рассказывается о событиях, произошедших на самой границе ойкумены, где даже время течет по-другому, нежели в центре, и один день службы считается за три, и где разыгрываются сразу две партии в «сто полей»
Прошло две недели: наступил первый день Шуюн. Два события произошло в этот день: экзарх Варнарайна, наследник престола, вступил в центр мира, в Небесный Город: по этому случаю бродили по улицам самодвижущиеся черепахи, спустились с неба боги, подобные мудрым словам указов, и от имени экзарха народу раздали сто тысяч просяных пирогов, квадратных, как земля, и сто тысяч рисовых пирогов, круглых, как небо.
В этот же день караван храмового торговца Даттама пересек реку о четырех течениях, принес положенные жертвы и остановился у узлов и линий девятой заставы. И было это на самой границе ойкумены, где горы стоят на полпути к небу, где летом бывают метели и где даже время течет по-другому, и один день службы засчитывается за три.
Люди из каравана и охрана заставы сварили в котле быка, накормили богов запахом, а мясо съели сами. Люди из каравана рассказали людям с заставы о том, что случилось на Весеннем Совете: и как король сначала объявил войну экзарху Харсоме, а через день признал себя его вассалом, и как заросла в храме трещина, прошедшая через сердце Золотого Государя, и как гнев Золотого Государя уничтожил город Ламассу, вознамерившийся противиться стране Великого Света, и как советник Арфарра и советник Клайд Ванвейлен убили Марбода Кукушонка, и многое другое, столь же поучительное.
– Так что же? – сказал один из стражников. – Мы уже и не застава? Была гора на краю мира, а стала дыра в центре провинции?
Господин Гайсин, начальник заставы, встретил караван в великом смущении.
* * *
Три года назад господин Гайсин надзирал за гончарным производством. Как-то раз секретарь Бариша принес экзарху его отчет и расставил везде красные галочки.
– Этот человек жаден и очень неумен, – сказал экзарх.
Бариша возразил:
– Все берут. Его накажешь – другие встревожатся.
Экзарх сказал:
– Это неважно, откуда человек берет деньги. Важно, что он с ними делает потом. Надо поставить Гайсина на место, где его пороки способствовали бы не только его личному обогащению, но и всеобщему благу.
Но, конечно, Бариша был прав насчет того, что у экзарха не было привычки пугать людей, потому что чиновник с перепугу, что его когда хотят, тогда и посадят, начинает вытворять вовсе неизвестно что.
И вот, спустя неделю после этого разговора, зашел господин Гайсин в сад при малой городской управе, и видит: к коньку малого храма привязана маслобойка, у маслобойки сидит молоденькая служанка и качает маслобойку, как колыбельку. Господин Гайсин понял, что дурочка только что из деревни, потому что кто же в таком месте сбивает масло? А вокруг, как положено, спеют персики и сливы, виноград уже наливается бирюзой и яшмой, нежный пруд с уточками и селезнями, мостики с бронзовыми перилами перекинуты подобно радуге. Вечереет, и дневная жара спала, и воздух напоен ночными ароматами.
– Ах, – говорит Гайсин, – какой прекрасный сад! Хотел бы я быть белкой, чтобы порезвиться в его ветвях!
А новая служанка ничего не говорит, только качает колыбельку.
– Ах, – говорит господин Гайсин, – как прекрасно это озеро, поистине подобное небесному озеру! Хотел бы я быть удочкой, чтобы ловить рыбу в этом озере!
А новая служанка ничего не говорит, только качает маслобойку и краснеет.
– Ах, – говорит господин Гайсин, – как прозрачен этот ручеек! Я хотел бы быть мостиком, чтобы изогнуться над ним.
Тут новая служанка, не переставая качать колыбельки, говорит:
– Ах, сударь начальник, не подобает заниматься такими делами в таком месте.
– Гм, – говорит господин Гайсин, – однако это ты права!
И даже поразился такой тонкости в суждениях.
– У меня, – говорит девица, – есть домик в Нижнем Городе, а садик при нем – не мой. И если бы этот садик был мой, я охотно пустила бы вас им полюбоваться.
В общем, уговорились они, что вечером господин Гайсин осмотрит садик в Нижнем Городе.
Садик ему понравился, он в садике нагулялся вдоволь, и рыбы в озере наловил столько, что удочка его совсем устала, и повадился он в садик каждую ночь.
И вот через месяц, на рассвете уже, слышит – в дверь стучат.
– Беда, – шепчет женщина, – ведь это мой благоверный отыскал меня в городе.
Оглянулась: в комнате ширма, циновки, два ларя: большой и маленький.
– Лезь, – говорит – в большой ларь.
Гайсин полез, ни жив, ни мертв, глядит в щелочку: вперся деревенский мужик, ноги как пень, нечесаный, с солеными пятнами на рубахе, глядит на стенку, а на стенке – зеркальце, подарок Гайсина.
– Ах ты, – говорит, – сука, спуталась, в город утекла!
Тут они стали ругаться страшно, вся улица сбежалась.
– Ладно, – говорит эта деревенщина, – ты мне, порченая, не нужна – пошли к судье на развод и добро делить.
А какое добро? Чугун, да медная ложка, да два резных ларя. Мужик лари подцепил, на телегу – и в суд. Гайсин лежит в ларе ни жив, ни мертв, нагишом, и молится, чтобы ларь на людях не открывали. «Хорошо, – думает, у нас не варварские обычаи, не публичный суд».
Вот их развели. Мужик вцепился в большой ларь и кричит:
– По справедливости большой ларь мой, а ты бери малый.
А женщина полезла ему в глаза, визжит:
– По справедливости большой ларь мой, а ты бери малый!
А Гайсин лежит в ларе ни жив, ни мертв, потому что он узнал судью по голосу, и думает: «Лучше бы у нас были варварские обычаи, чем попасться господину Арфарре». Потому что Гайсин знал, что Арфарра плотской мерзости в чиновниках не терпел.
Тут судья рассмеялся, подозвал стражника и говорит:
– Если по справедливости, – так руби оба ларя пополам, и дай им поровну.
Тут уж господин Гайсин не выдержал, выскочил из ларя, нагишом.
– Смилуйтесь, – кричит, – больше не буду! Готов хоть в село ехать, – однако не докладывайте экзарху, а пуще – жене!
Арфарра так разгневался, что кровь пошла со лба. Прогнал мужика и бабу, велел принести Гайсину одежду и сказал:
– Вы, я вижу, такой человек, который и в деревне порожний сад найдет. Пишите: сознавая ничтожность, прошу назначить начальником заставы. И если замечу какое упущение по службе…
* * *
И вот третий год господин Гайсин жил на пограничной заставе и, действительно, за эти три года набеги на границу прекратились совершенно.
В чем тут было дело?
В том, что господин Гайсин был неумен и корыстолюбив.
Границу защищали горы, искусственные валы и сторожевые вышки: «линии и узлы». Смысл «узлов и линий» был, конечно, вовсе не в том, чтобы препятствовать вторжению войска. Варвары – это было не войско, а просто разбойники из-за границы. Налетит десяток-другой, награбит и поскорее спешит с награбленным обратно. Вот тут-то и приходили на помощь «узлы и линии». С «узлов» извещали о нападении, а пока варвары, нагруженные поклажей, копошились у валов, спешили люди из военных поселений, отбирали награбленное и брали заграничных разбойников в плен.
Эффективность системы сильно повышалась, если пограничникам обещали третью часть отобранного, и сильно падала, если пограничники сговаривались с варварами.
Гайсин, как и предполагал экзарх, был неумеренно корыстолюбив и преследовал всякого налетчика; и чрезвычайно неумен, ибо никак не мог взять в толк, что если ловить рыбу сплошным бреднем, то на следующий год ловить будет нечего.
Так все и было по любимой поговорке экзарха: корова черная, да молоко белое.
* * *
Итак, господин Гайсин, в самом смятенном состоянии духа, проверял опись и численность каравана. Господин Даттам, поднеся ему, как говорилось, для «кисти и тушечницы», не обращал на него внимания, а стоял, оборотившись к окну, и разговаривал со своим другом, заморским купцом Сайласом Бредшо. За окном рубили зеленые сучья яблонь: вчера налетела летняя метель, снег налип на листья и все переломал. Даттаму все это очень не нравилось, потому что яблони рубили в загончике арестанты, арестанты эти были явно контрабандистами и торговцами, а, спрашивается, с каких это пор на границе так рьяно останавливают торговцев?
Господин Гайсин с поклоном протянул Даттаму бумаги и еще раз оглядел чужеземца: тот держался очень надменно и одет был много лучше самого Гайсина, а меч на поясе, с яхонтом в рукояти, и синий, сплошь расшитый серебром плащ были, ясное дело, подарками Даттама.
– Весьма сожалею, – сказал господин Гайсин, – но ввиду неспокойных времен и личного распоряжения господина экзарха, я должен арестовать этих чужеземцев.
Сайлас Бредшо изменился в лице, а Даттам вежливо спросил:
– Я правильно понял, господин Гайсин? Вы хотите арестовать людей из храмового каравана?
Читать бесплатно другие книги:
