Сто полей Латынина Юлия

Князь Ятун, бравший Ламассу, принес городских парламентеров в жертву храмовому знамени и поклялся не оставить в городе ни одной живой мангусты. Взял город и, потрясенный его красотой, приказал исполнить клятву буквально: мангуст – истребить, а больше ничего не трогать. В ойкумене мангуст не истребляли и здания не громили: все камни были аккуратно сняты и увезены в неизвестном направлении. Город лежал в траве, как гигантский хрящ вымершей небесной рыбы Суюнь, из разросшейся зелени выпирали позвонки фундаментов и ребра упавших колонн.

За рощей, выросшей на месте управы, вдруг обнаружилось нетронутое строение: двухэтажный каменный храм императора. Арфарра, скакавший впереди отряда, бросил поводья и спешился. Даттам дал знак остановиться.

Господин Даттам сел на солнце у входа в храм, вытащил из переметной сумы сафьяновую книжечку и стал считать. Слуга подал Арфарре корзинку с благовониями и жареным зерном, и советник Арфарра вошел в храм.

Ванвейлен пошел за ним.

На стенах храма шла городская жизнь: дома цеплялись друг за друга стрельчатыми арками и крытыми галереями, гигантская толщина стен терялась за лесом колонн, на которых зрели золотые яблоки и серебряные свитки, резные лестницы вели к управам и небесам, башенки снисходительно грозили правонарушителю пальцем, в цеховых садах бродили олени с золочеными рогами, ребра стен едва проступали сквозь эмаль, резьбу и чеканку, пестрые пелены статуй развивались по ветру.

Дома были разряжены, как женщины, скоморохи и бабочки, буквы выглядывали из акантовых завитков, слагаясь в нравоучения, и чиновники, в соответствии с требованиями самого строгого реализма, были вдвое выше простолюдинов.

Город был создан как образ мира, и поэтому обозрим чиновнику с башни, как богу. Плоские крыши расписаны – сверху по уставу, а снизу – по обычаю. И в городской управе, образе времени, было девять сторон по числу сторон света и десять дверей по числу месяцев.

Что-то осыпало Ванвейлена: это Арфарра бросил жареные зерна на каменный пол. Как всегда, было нельзя понять, молится он или исполняет обряд.

Ванвейлен вспомнил скрюченную, всю в камне Ламассу, ее окна, превратившиеся в бойницы, поглядел на стены и разозлился. «Не было этого города никогда», – подумал он. А было наверняка: буквы, выпавшие из нравоучений, ткани, украденные со статуй, были стражники, глядевшие, чтобы никто помимо них не крал бронзовых решеток и решеточек, и все, изображенное здесь, было не росписью, а припиской, отчетом богу и государству, составленным в прошедшем сослагательном.

Подошел Арфарра, тронул его за рукав. Глаза его лихорадочно блестели, и на лбу выступили крохотные капли крови.

– Нам пора, – сказал Арфарра, и прибавил пресным голосом: – Когда варварский полководец Зох вошел в Шемавер, он сказал: «Если в ойкумене таков земной город, то какой же должен быть Город Небесный?»

Ванвейлен несколько мгновений смотрел на расписных чиновников, улыбающихся в нишах, прежде чем вспомнил, что Небесным Городом в империи называют столицу.

– Это у вас вошло в привычку, – сказал Ванвейлен, в упор разглядывая чиновника, – разорить город и каяться потом?

* * *

Через милю поля оживились и зазеленели; дорога опять вышла к реке, делавшей в этом месте большой крюк; справа босоногие женщины цапали кукурузу, слева потянулись рисовые чеки, затопленные водой.

Отряд очень спешил; сорок вооруженных всадников во главе с Даттамом летели вдоль широкого тракта, по которому удобно перемещаться гонцам и войскам, четверо вооруженных молчаливых монаха ехали вокруг Бредшо, и столько же – вокруг Ванвейлена. У Ванвейлена оружия не было. За последние месяцы он привык, что на человека, не имеющего оружия, глядят, как на человека без штанов, и чувствовал себя без штанов.

Вскоре они нагнали небольшую процессию: на пыльной дороге отплясывал и вертелся человек в желтой рясе, за ним спешила сотня оборванцев, женщины, цапавшие кукурузу, при виде процессии сбегались к ней и бросали монаху лепешки; Даттам бросил дервишу золотой. Тот застыл на секунду, и на Ванвейлена глянули синие, совершенно сумасшедшие глаза.

Один из сопровождавших Ванвейлена монахов наклонился к нему и сказал, что в дервиша вселился бог по имени Ир, и что это древний праздник.

Ванвейлен пришпорил коня и поравнялся с Даттамом. Храмовый торговец скакал впереди отряда, в белом боевом кафтане, расшитом языками пламени и змеями, и над рыжими его волосами, оплетенными золотой сеткой, торчала рукоять тяжелого двуручного меча в виде пасти дракона, держащего в зубах кровавый рубин.

Лицо Даттама, с золотыми глазами и тяжелым, чуть обрюзгшим от вина подбородком, было мрачнее тучи; рука в белой боевой перчатке сжимала поводья коня. Ванвейлен представил себе, как двенадцать лет назад этот человек водил в атаку толпы восставших крестьян.

– Это часто? – спросил Ванвейлен, кивая на вертищегося монаха.

– О нет; раз в десять, а то и двадцать лет. Эти монахи живут в своих монастырях и ждут, пока появится Ир. Они утверждают, что Ир съедает монаха, а монах – Ира. Он обойдет всю провинцию, кто бы у них там кого не съел, а потом, через неделю, начнется праздник. Полагаю, что это редкий природный феномен, а впрочем, не знаю. Первый и последний раз я видел сына Ира во время нашего восстания; он напророчил мне поражение, но для этого не надо быть колдуном.

Даттам мрачно рассмеялся и закончил:

– Во всяком случае, колдовства в этом шамане не больше, чем в ваших, Ванвейлен, амулетах.

– И как получилось, что вы стали вождем восстания?

– Я был молод и глуп, – ответил Даттам, – все мы по молодости совершаем ошибки.

– И сколько же людей было убито из-за ошибок вашей молодости?

– Много. Вся провинция была опустошена. В Шемавере и Лиссе мы повесили всех, кого не съели.

– И вы надеялись победить?

Человек в белом кафтане, расшитом адским шелковым пламенем, расхохотался.

– По-вашему, я должен был надеяться проиграть?

– Крестьянские восстания не бывают успешными.

– Ошибаетесь, Клайд. Все великие династии империи рухнули в результате народных восстаний. Это у горцев знать носит меч у пояса, против них не очень-то восстанешь. А здесь, в империи, правящее сословие носит у пояса тушечницу, а не меч, а привычка к порядку и организации так въелась в плоть мира, что даже небо населено чиновниками, и даже самая малая разбойничья шайка обзаводится писцами и палачами. Или вы думаете, варвары триста лет назад завоевали империю просто так? Их позвали, чтобы справиться с повстанцами, а когда аломы победили, они сказали: «а зачем нам отдавать власть?»

Даттам помолчал.

– Все великие восстания начинались одинаково, – продолжал Даттам. – Их вожди клялись отменить «твое» и «мое», новый император приходил к власти и правил железной рукой, а потом императора сменял его сын, и внук, и в империи вновь заводились торговцы и частная собственность, – и так до следующего восстания.

– Почему же ваше не удалось?

Даттам оборотился в седле; взгляд, который он кинул на ехавшего в середине отряда Арфарру, был более чем выразителен.

– Формула идеального государства, – сказал Даттам, – найдена очень давно; в идеальном государстве нет ни бедняков, которые слишком склонны к бунтам, ни богачей, которые слишком склонны к независимости. Такое государство можно испортить, но нельзя улучшить. История идет по кругу, и ваши города просто слишком молоды, чтобы это понять.

Человек с волосами, оплетенными золотой сеткой, рассмеялся.

– Клянусь пернатым Веем, Клайд! Я много видел самонадеянных чиновников, считающих, что их управа – центр мира, и много видел самонадеянных сеньоров, считающих, что народ – трава для их меча, но я еще не видел людей, которые были бы так ограничены и самовлюблены, как вы и ваши спутники. Опыт вашего самоуправления в ваших береговых городках ничтожен, ваша письменная история, если она есть, вряд ли насчитывает больше пары веков, но, клянусь богами, вы готовы так рассуждать про рабство и свободу, как будто вы знаете, что это такое.

– И что же, в мире не рождается ничего нового?

Даттам помолчал. Кончились поля, и за поворотом показались высокие ворота с развевающим флагом. Вдоль ворот шел сплошной деревянный частокол, слишком высокий для села и слишком низкий для города.

– Любое государство, – сказал торговец, – стремится к абсолютному контролю. Этот контроль будет принимать разные формы, но сущность всегда будет одна. Любое государство будет стремиться регламентировать жизнь граждан – через предписания, идеи, и ограничения в поведении. И если ограничений нет, то это только потому, что государство еще не созрело. Если же вам кажется, что их нет, – посмотрите внимательней, и вы увидите, что они въелись в вашу душу.

С этими словами всадник в белом кафтане, шитом алым пламенем, пришпорил коня и въехал в распахнутые ворота, откуда навстречу отряду бежали голые дети и женщины в длинных юбках.

* * *

Это село было непохоже на те, что виднелись за тростниками в верховьях Орха.

Оно было много зажиточней, – клумбы вдоль широких улиц, высоко поднятые воротники заборов, запах цветов, свежей шерсти и краски. Ванвейлен тщетно таращился, пытаясь углядеть непременный шпиль сельской управы.

«Однако!» – дивился Ванвейлен, вспоминая ламасскую вонь и нищих.

Откинули подворотню, заскрипели замки, пяты, вереи, забрехали собаки, с высокого крыльца навстречу въехавшим во двор конникам спешил хозяин в добротном синем кафтане.

Бредшо спрыгнул с коня, подошел к Ванвейлену и сказал тихо, на ухо:

– Я засек сигнал. Корабль лежит отсюда на северо-северо-востоке, максимум в семи километрах. Здесь все должны о нем знать.

Ноги Ванвейлена внезапно ослабли. Он сделал несколько шагов и сел на каменную завалинку у амбара. Вокруг распрягали лошадей, откуда-то набежали крепкие парни, вооруженные чем-то вроде шипастого шара, прикрепленного за цепочку к поясу. Даттам, снимая седельные сумки, что-то тихо и быстро говорил хозяину двора.

Двор был как каменный мешок – скрутят и не пикнешь: клети, амбары, мшаники, сараи, погреба и напогребницы, сушила и повети. Все каменное или бревенчатое. В окнах главного дома – стекло, выносное крыльцо на столбах.

Потом Ванвейлен вгляделся в завалинку и даже присвистнул от изумления. Он сидел на четырехугольном куске мрамора, сплошь иссеченном узором со вплетенными в него буквами. Ванвейлен наклонился, разбирая надпись.

– Ну что, у вас простой человек так не живет?

Ванвейлен выпрямился. Рядом, зябко кутаясь в расшитую серебром ферязь, стоял Арфарра.

– Однако, – сказал он, – кто разрушил город, через который мы проезжали? Власти или местные жители?

Бледное, с седыми волосами лицо Арфарры было совершенно бесстрастно.

– Это посад бунтовщиков, господин Ванвейлен. Здесь все, кому за тридцать – бывшие сподвижники Бажара. Когда я взял город Шемавер, в нем не оставалось никого, кроме бунтовщиков, жителей повесили или съели. Экзарх помиловал мятежников, выделил им землю недалеко от города. Обратите внимание, что когда они стали использовать камни одного из древнейших городов ойкумены для своих амбаров и мшаников, они не поленились и почти отовсюду стесали древнюю резьбу. Небу, мол, угодна простота. Говорил же пророк Рехетта, что обновленный мир будет гладок, как яйцо.

Ванвейлен молча глядел на амбар, переложенный из стен храма. Или управы?

– А экзарх Харсома, – прибавил Арфарра, – увидев, что город растащили, добился в столице указа о проклятии, чтобы никто не потребовал от мятежников вернуть взятое на место.

* * *

А Бредшо, видя, что ему никто не мешает, пробрался меж курников и поветей к обрыву. Перед ним, сколь хватало глаз, было озеро. Бредшо сбежал вниз, на мостки. За мостками, по мелководью, тянулись шесты с корзинами, в корзинах мокла шелковая трава для циновок, меж корзин шныряли в чистой воде рыбы. Никого не было: только попискивали лягушки, и в тон им – откуда-то издали – не из озера ли – аварийный передатчик. «Господи! – думал Бредшо, – ну могло же нам хоть один раз повезти! Мог же корабль упасть в воду, подальше от жемчужных глаз экзарха».

На Бредшо был длинный синий плащ с капюшоном, расшитый серебряной нитью – подарок Даттама. Бредшо оправил ладанку на шее и повернулся было, чтобы идти, – но тут сверху кто-то мягко прыгнул ему на спину.

Бредшо взмахнул с криком ужаса руками, вскочил, пытаясь вытащить меч, которого не было, и слетел с мостков в воду. Вынырнул – на мостках хохотали. Бредшо поднял глаза.

– Ой! – сказали на мостках. – Это не ты. То есть… Это почему у тебя братний плащ?

Девушка, почти девочка, очень хорошенькая и, действительно, чертами лица напоминавшая Даттама, глядела на него сверху вниз. Черные волосы увязаны под платком, ситцевая кофточка с вышивкой, белая панева в пять полотнищ, белые чулочки. Чулочки, снизу вверх, были видны очень хорошо.

Девушка разглядывала его, по-зверушечьи склонив головку:

– Ты кто такой? Тоже монах?

Бредшо замотал головой.

– Чиновник? – тон был явно разочарованный.

– Нет.

– Варвар? Нет, на варвара ты непохож, – засмеялась она.

Бредшо все смотрел на белые чулочки.

– Ладно, – сказала девушка. Или девочка? – Уж если тебе так нравится в воде… Видишь – корзины с травой? Достань-ка мне их. Даттам, – прибавила она назидательно, – достал бы.

Бредшо представил себе Даттама, который лазит по воде за шелковой травой для девушки в белых чулочках, и понял, почему храмовый торговец поехал в столицу через здешний посад.

Бредшо таскал корзины, пока не выворотил нечаянно один из шестов и не запутался в длинной, тонкой и прочной траве. Тогда девушка подоткнула паневу и пошла ему помогать. Кончилось тем, что они запутались оба и стали плескаться на мелководье.

– Ты на всех так прыгаешь или только на Даттама? – спросил Бредшо, осторожно обирая с ее мокрой кофточки шелковые плети.

– Только на Даттама, – сказала девушка, опять по-зверушечьи изогнувшись. – Он так спас мне жизнь.

– Как так?

– Мы как-то ошиблись, и нас окружили. Меня оставили в каком-то курятнике, а сами пошли драться. И мама тоже очень хорошо дралась: я смотрела сквозь щелку. А потом они подожгли курятник, и я выбежала вон. Один солдат поймал меня и повез: тут успели люди Даттама. Даттам прыгнул со своего коня прямо ему на плечи, оба упали, и Даттам его зарезал. Мне тогда было пять лет, но я все очень хорошо помню.

Девушка говорила все это, стоя совсем рядом и обирая траву с его шитого плаща.

«Господи, – подумал Бредшо, – ну и светлые детские воспоминания!»

– А вот и он! – сказала девушка.

Бредшо оглянулся. На краю обрыва стоял Даттам: немолодой уже человек с телом грузным и крепким, как ствол каменного дуба, с рассеченным морщинами лицом и подбородком, чуть отвисшем из-за излишеств, и на руке у него, на зеленой перчатке, сидел белый кречет – королевская птица, которая стоит столько, сколько пять хороших рабынь, птица, которой можно уплатить половину выкупа за королевского конюшего, убитого на ступенях трона.

Девушка дала в руки Сайласу затонувшую корзину, и они вдвоем понесли ее к берегу.

Даттам ждал.

– Вот, – сказал Даттам, – ты просила птичку – поохотиться.

– Спасибо, – сказала девушка, и взяла корзинку из рук Бредшо.

Даттам смотрел на них со странным выражением лица, и если бы это был не Даттам, можно было бы сказать, что он плакал.

* * *

Ванвейлен полагал, что после известия о заварушке в столице Даттам поспешит навстречу экзарху. Однако он ошибался. Целью их поспешной поездки, судя по всему, и был посад Небесных Кузнецов.

Даттам весь вечер провел, запершись, со старостой и с главным жрецом посада, а на следующий день отправился со всеми ними на охоту; впрочем, многим показалось, что он не сделал бы это, не будь у старосты падчерицы по имени Янни.

Это была грустная охота для Даттама. Охота – это почти война. Это порядки, противоположные существующим, это мир, который лес, а не сад, в который скачут по полям, а не по дорогам. А здесь в этот мир не попасть, здесь вдоль дороги стоят деревянные домики, чтобы человечье дерьмо не пропадало зря, а шло потом на огороды, называемые полями, огороды, где под каждым кустиком риса лежит освященный лист и головка сардинки.

Даттам хотел ехать на лодках в Козий-гребень, где он раньше охотился, навещая Янни. Козий-гребень был проклятым и потому безлюдным местом. Но весной экзарх взял и разбил в Заводи военный лагерь. Второго дня, получив известия из столицы, командир лагеря, один из любимцев экзарха, всполошился и бросился ему навстречу. Теперь Козий-гребень был пуст, но Янни все равно не захотела туда ехать.

Бредшо и Ванвейлен, услышав о военном лагере, разбитом в семи километрах на северо-северо-востоке, значительно и с легким ужасом переглянулись.

Это была грустная охота для Даттама, потому что Янни ускакала далеко-далеко вместе с кречетом и Сайласом Бредшо, а Даттам, из хозяйственных соображений, ехал вместе с пожилым опрятным старостой, приемным отцом Янни. Тут же был и Клайд Ванвейлен.

Староста, в простом чесучовом, без излишеств, кафтане, рассуждал о прибыли, полученной посадом в этом году от продажи холстов, праведной прибыли, несомненно свидетельствующей, что тот, кто ее получает, угоден богу; о том, что посад теперь покупает краску от храма, и о том, что новый Сын Небесного Кузнеца придумал замечательную вещь: завести книжечки, наподобие расходно-приходных, разлиновать их на графы, соответствующие порокам, вроде наглости, жестокости, нетерпения, и наоборот, добродетелям, и отмечать книжечки каждый день. Главным пороком была расточительность, главной же добродетелью – честность, ибо честность – залог процветания и лучший капитал.

Тут Даттам вспомнил, как двенадцать лет назад люди этого человека, которого звали тогда тысячником Маршердом, два дня пороли, в свое удовольствие, реку Левый Орх, потом разрушили дамбу, спустили воду, и, нашедв озерной тине огромного слепого дельфина-сусука, приняли его за речное божество, зажарили и съели.

Даттам глядел вокруг, на поля и и огороды, и страшная тоска сжимала сердце, и он чувствовал себя так, как чувствовали воины-оборотни Марбода Белого Кречета, погибая под стенами Ламассы; как старый дракон, который сам породил маленького человека, пастушка Хоя, и сам отдал ему в руки чудесный меч.

«Да! – думал он. – Твой сын не подарит невесте белого кречета – канарейку он ей подарит, канарейку в клетке, и еще с упоением будет хвастаться, как удалось выторговать у продавца два гроша. Праведное стяжание! Да плевал я на стяжание, если оно праведно!»

Даттам глядел вниз, с желтого холма, на опушку болотца, где вместе с Янни прыгал по кочкам Сайлас Бредшо. Месяц назад, в одном из замков, на рассвете, рабыня и колдунья сказала чужеземцу во всеуслышание: «Знаешь, твоя жена будет самой счастливой!»

Для этого, впрочем, не надо было быть колдуньей.

Даттам склонил голову, прислушиваясь к разговору между старостой Маршердом и Клайдом Ванвейленом. Бывший тысячник хвалил экзарха за милость, – тот часто звал людей из посада и советовался с ними относительно будущего.

– А нельзя ли чего получше советов? – спросил Ванвейлен.

– Что же лучше? – сказал староста и оправил кафтан.

– Чтобы вы выбирали людей, которых отправляют к экзарху, и чтобы их мнение было для экзарха не советом, которого он волен и не слушаться, а приказом.

– Ба, – сказал Маршерд, – такого не бывает.

– Почему ж не бывает? Или вы не слышали о таких городах?

– Мало ли чего брешут. То о людях с песьми головами, то про море, обратившееся в лед.

– Это опасно, – сухо сказал Ванвейлен, – считать брехней то, что не видел.

– Почему же не видел? – удивился Маршерд. – Каждый день вижу! У провинции две головы и те никогда не могут договориться. А если в ней будет сто голов?

А старая Линна сказала:

– Новый дворец государя стоил, говорят, двести рисовых миллионов, всех поскребли. А если в стране сто голов, – так, стало быть, сто дворцов и соскребут в сто раз больше!

– Однако, – раздраженно заметил Ванвейлен, – я понимаю, вы двенадцать лет назад не за свободу дрались, но ведь многоначалие у вас было.

Маршерд согласился, что при восстании, точно, бывает многоначалие.

– Однако ж, это, знаете, если постоянное восстание станет образом правления…

На том и порешили.

* * *

Перед обедом Даттам зашел в кухню, где мать Янни, нагнувшись, мыла и так чистый до блеска пол.

– Тетушка, – сказал Даттам, – время сейчас неспокойное. Лучше было бы Янни жить у меня.

У старой Линны был крутой нрав. Она выпрямилась и шваркнула Даттама мокрой тряпкой по щеке. Потом смерила взглядом шелковую куртку и расшитые штаны, уперла руки в бока и сказала:

– Ты уж, сыночек, не обижайся. Но если ты возьмешь ее к себе, то рано или поздно она залезет с тобой за полог с глициниями. И скорее рано, чем поздно. Так что пасись на других лужках… А кто этот чужеземец?

* * *

За обильным обедом Ванвейлен и Бредшо тихо переговаривались: как бы остаться в посаде.

Было несомненно: корабль лежит близ Козьего-Гребня, и лагерь варваров пуст, и случая упускать нельзя. Но, увы, посадские явно не любили посторонних, а Даттам не собирался оставлять чужеземцев без своей опеки.

Жена хозяина, видимо, мать Янни, потчевала Бредшо и будто бы шептала себе под нос.

После обеда Даттам проводил Бредшо в его горницу и уселся у окна, под вышитым рушником. Отогнул занавеску и стал смотреть во двор, где Янни с матерью, подоткнув подол, выносили корм поросятам.

– Да, – сказал Бредшо, – красивая девочка, однако, она называет вас братом?

– Двоюродным. Она – дочь наместника.

Бредшо удивился:

– Что же, у наместника в управе о трехстах пятидесяти восьмми окнах, не нашлось места для дочери?

Даттам оценивающе глядел на молодого человека.

– Дядя мой, – сказал он, – женился за шесть лет до восстания и всегда любил свою жену Линну. Любил даже тогда, когда стал пророком и тут пошло… – Даттам задумчиво побарабанил пальцами по столу, – как бы вам сказать, что пошло, – не столько свальный грех, сколько как у варваров, на празднике плодородия.

– Надо сказать, – тут Даттам опять поглядел в окно, где пожилая женщина в белой паневе и цветастой кофте подставляла под корову подойник, – Линна шла за мужем, как иголка за ниткой. Дралась при нем, людей рубила хорошо, и ни с одной бабой он без ее разрешения не переспал. После конца восстания, однако, экзарх Харсома распорядился нашими судьбами по-своему. Меня вот постригли в монахи. А будущему наместнику экзарх предложил в жены дочь своего тогдашнего патрона, начальника желтых курток. Рехетта, разумеется, согласился. Браки такого рода формальная вещь, главная жена – почетная, а живет человек с той, какая нравится. Однако девушка из столицы оказалась особой с характером и вдобавок родила Рехетте двух сыновей; а у Линны после того, как она на втором месяце свалилась с лошади, да ее еще и потоптали, пока свои не прикрыли щитами, – у Линны детей больше не было. И тут во дворце наместника начались такие склоки, что Линна сама ушла. Сказала: «Не хочу, чтобы меня и мою дочь убили, а если я убью эту суку – не миновать тебе беды».

Бредшо глядел за окно, где бабы судачили с женой и дочерью наместника. Было видно, что девушка держится чуть в стороне от них.

Даттам посмотрел на него и усмехнулся:

– Дикая девчонка. Местным парням всем отказала. За чиновника, говорит, не пойду. Наместник ее два раза в год навещает, приданое посулил. Это, однако, большая вещь – хороший брак. Я, поверьте, весьма жалею, что не могу жениться.

Бредшо, наконец, сообразил, что Даттам его сватает. Только непонятно, о чем жалеет: о том, что сам не может жениться на Янни, или что не может породниться с каким-нибудь нужным семейством.

– Так как вам девушка? – повторил Даттам.

Бредшо покраснел до ушей, потому что быть Даттаму другом – значило и развлекаться вместе с ним, а легкий доступ к рабыням и храмовым плясуньям… ну, словом, Даттам привык прыгать с лужка на лужок.

– Даттам, – сказал Бредшо, – можно я останусь в посаде на недельку?

Вся краска сбежала с лица Даттама. Два его глаза, как два раскаленных золотых, смотрели в глаза Бредшо, и холеные, унизанные перстями пальцы поднялись вверх, словно ища за спиной рукоять меча.

Потом Даттам встряхнул головой и вновь посмотрел в слюдяное окно, за которым Янни, весело постукивая каблучками, играла с собакой.

– Останься, – сказал Даттам.

Помолчал, сгреб Бредшо за вышитый ворот и тихо-тихо добавил:

– Время сейчас неспокойное. Смотри, Сайлас, не убережешь – убью.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой контрабандист Клиса крадет говорящий клубочек, а Сайлас Бредшо попадается «парчовым курткам», и где выясняется, что экзарх Харсома хочет не просто выиграть в «сто полей», а изменить правила игры

Экзарх стоял на холме под стенами храма Фрасарки-победителя и, щурясь, смотрел, как идет конница по широкому мосту через реку. Храм Фрасарки стоял на левом берегу, а на правом начинались земли Варнарайна.

Епарх соседнего города, извещенный почтовыми голубями, вздумал было разобрать мост. Конный отряд аломов, опередивший на день остальные войска, подоспел как раз вовремя, чтобы разогнать работников и распотрошить самого епарха. Настоятель храма предусмотрительно отказался похоронить высокого чиновника: нехорошо истреблять созданное народным трудом.

Экзарх не знал, радоваться или огорчаться. Аломский командир, отстоявший мост, опередил других потому, что его лагерь был ближе к границе. Ближе к границе его лагерь оказался потому, что был близ звездного корабля.

Араван заявил:

– Он нарушил строжайший приказ оставаться на месте. Он подлежит наказанию, но наказать его невозможно: карая, нельзя оставить причину кары без разъяснения.

Этим вечером экзарх впервые принес положенные жертвы богам и написал положенные воззвания к народу.

Секретарь Бариша принес заготовки: «В соответствии с желанием Неба и волей Народа… Подобно древним государям… захватившие обманом дворец…»

Экзарх подумал. Он вычеркнул слова «как в древности, когда не было ни «твоего», ни «моего» и чиновники не угнетали народ» и вписал: «как в древности, когда каждый обладал своим, и чиновники не посягали на чужое имущество».

Экзарх огласил воззвание перед строем варваров, и они дружно закричали «ура».

Настоятель храма укоризненно сказал экзарху:

– Сын мой, вы пишете: «ради народного счастья» и начинаете войну. Убивают людей, разрушают города, жгут посевы. Разве бывает счастье от войны, прибыток – от насилия? Разве это подобает государю?

Секретарь Бариша развеселился, представив себе указ: «Ради народного несчастья…»

Экзарх вдруг засмеялся и сказал:

– Я не хочу быть государем, я хочу быть богом, как Иршахчан. Не всякий государь – бог. Государем становится тот, кто выиграет в «сто полей». А богом – тот, кто изменит правила игры.

Священник подумал о том, что рассказывают о монахах-шакуниках.

– Что ж, – с горечью проговорил он, – тогда вы первый из тех, кто стал богом до того, как стал государем.

Вечером экзарх созвал к себе в палатку командиров. К нему подвели алома, отряд которого захватил мост. Экзарх вынул из ножен и вручил ему свой собственный меч.

Огромный и неуклюжий, как медведь, варвар опустился на колено, прижавшись губами к стали, и экзарх потрепал его по рыжеватой шевелюре:

– Если бы все были так решительны и расторопны, мы бы были уже хозяевами столицы.

– Я не без причины покинул вверенный мне пост, – довольно улыбаясь снизу вверх, отвечал алом. – Разрешите поговорить с вами наедине?

Экзарх побледнел и жестом приказал всем удалиться.

Причина могла быть только одна: звездный корабль.

Варвар, не вставая с колен, ждал, покуда они остались вдвоем.

– Итак, ваша причина? – спросил экзарх.

– Три дня назад во дворце, – отвечал алом, – был убит смотритель свеч Ешата. Это был мой младший брат.

Экзарх поспешно отступил, изменившись в лице, но было поздно: алом, не вставая с колен, молча ткнул его мечом в живот с такою силой, что кончик меча пронзил позвонки и вышел из спины.

Ворвавшаяся стража изрубила алома на мелкие кусочки. Труп его лежал в палатке, а душа тихо выскользнула за порог и серым сурком побежала известить предков об исполненном родовом долге.

Экзарх был еще жив. По его приказу его вынесли из шатра и положили под темным ночным небом. Араван опустился рядом на колени и плакал, уткнувшись в теплый мех епанчи. «Меня бы так просто не зарубили», – думал он.

Экзарх улыбнулся посиневшими губами.

– Нынче, – начал он и захрипел. – Если я увижусь с вашим злым богом, я обязательно спрошу: почему у звезд – не мы, а они…

Командиры поняли, что экзарх бредит. Потом глаза Харсомы закатились, и язык вывалился изо рта.

* * *

На следующее утро араван отдал приказ: переправиться через реку, разбить лагерь на противоположной стороне, резать баранов и печь бараньи лепешки, как то повелевал варварский обычай охраны границ. В полдень он вышел из шатра полководца, и первым пустил баранью лепешку по воде. Аломы, ласы и вархи стали делать то же. Отныне земля Варнарайна была не земля империи.

Лепешки тонули быстро, и горцы прыгали, как дети: родовые предки откликнулись на зов беловолосого Баршарга и явились на охрану новых владений.

– Король Харсома умер, – сказал Баршарг, – и мы обязаны защитить права сына нашего сюзерена.

Варвары глотали его слова так же жадно, как духи реки глотали лепешки. Есть король – будут и вассалы. Будут вассалы – будут и ленные земли.

Уже и речи не шло о том, чтобы завладеть всей империей, оставалось – спасать свою шкуру и объявлять Варнарайн отдельным государством.

Араван Баршарг разослал письма влиятельным людям провинции. Ох, непросто дались ему эти письма! Харсома бдительно следил, чтобы среди ближайших его помощников никто не возвышался по влиянию над остальными, и сделал все, чтобы эти помощники ненавидели друг друга.

Наместник Рехетта ненавидел аравана Баршарга потому, что один был вожаком восстания, а другой его подавлял. Баршарг ненавидел Даттама за то, что тот убил его младшего брата, а Арфарру – за дурацкие убеждения да за целую коллекцию уличающих документов, которые Арфарра на него собрал.

Даттам и Арфарра неплохо уживались друг с другом, пока экзарх не послал их к варварам, и там оказалось, что интересы торговца Даттама прямо противоположны интересам королевского советника Арфарры. И вот теперь получалось так, что, чтобы выжить, эти четверо должны были примириться, и ни один из них не потерпел бы другого единоличным диктатором, потому что опасался бы, что другой решит, что повесить союзника – куда важней, чем бороться против империи.

Баршарг писал: «Последней волей государя Харсомы было, чтобы мы, забыв прежние распри, защитили его дело и его сына от общего врага. В древности в государстве было три начала: власть гражданская, власть военная, и власть священная. Когда три начала были в равновесии, народ владел имуществом беспрепятственно и процветал. Власть гражданская – это наместник, власть военная – араван, а главный бог Варнарайна – Шакуник…»

На следующий день к нему пришел секретарь Бариша и, осклабясь, доложил, что войска сомневаются по поводу вчерашней церемонии:

– Варвары! Считают, что на бараньей крови граница слаба, что тут нужна человечья!

Баршарг швырнул ему через стол список мародеров:

– Так в чем же дело? Пусть выберут и поступают согласно обычаю.

Бариша от удивления оборвал о косяк кружевной рукав.

* * *

Ванвейлен проснулся поздно. Взглянул в окно: дочка наместника провинции кормила цыплят, на крыше целовались резные голуби, под крышей двое работников резали для гостей барана. Во дворе всадник, перегнувшись с луки, разговаривал с Даттамом.

Разговор кончился. Даттам подошел к пегой кобыле, запряженной в телегу. К хомуту было подвешено большое ведро с водой, Даттам сунул в это ведро голову, как страус, и стал пить. Пил он минут пять, потом еще поговорил со всадником и пошел в дом.

Ванвейлен оделся и вышел в гостевую комнату.

– Что случилось? – спросил он.

Даттам смотрел прямо перед собой на фарфоровый чайник в поставце.

– Государь Харсома убит, – сказал он.

Ванвейлен подоткнул к столу табуретку и сел.

– И кто теперь будет править в империи?

– Править будет, – сказал ровно Даттам, – его сын.

– Шести лет?

– Шести лет.

– А кто опекун?