Сто полей Латынина Юлия

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

где контрабандист Клиса пугается бочки, проехавшей в небесах, а сирота Шума навещает столицу провинции

В последний предрассветный час дня Нишак второй половины четвертого месяца, в час, когда по земле бродят лишь браконьеры, колдуны и покойники, когда по маслу в серебряной плошке можно прочесть судьбу дня, белая звезда прорезала небо над посадом Небесных Кузнецов, и от падения ее тяжело вздохнула земля и закачались рисовые колосья.

Неподалеку, в урочище Козий-Гребень, общинник из Погребиц, Клиса выпустил мешок с контрабандной солью и повалился ничком перед бочкой, проехавшей в небесах, как перед чиновником, помчавшимся по государеву тракту. Лодку у берега подбросило, мешки с солью посыпались в воду, а Клиса с ужасом вскочил и бросился их вытаскивать.

Жена его села на землю и тихо запричитала, что в Небесной Управе наконец увидели, как семья обманывает государство. Клиса был с ее мнением согласен – но не пропадать же соли.

Третий соумышленник, Хайша из далекого пограничного села, слетел было с высокой сосны, облюбованной контрабандистами для наблюдения, но зацепился напоследок за ветку и теперь слезал на землю.

– Дура ты, – возразил он женщине, – это не по нашу душу, а по Белых Кузнецов. Прямо в их посад и свалилось. И то, давно пора разобраться, отчего это у них конопля растет лучше нашей?

Белых Кузнецов в округе не любили. Те крали духов урожая по соседним деревням и занимались на своих радениях свальным грехом. Притом после бунта им последовали от экзарха всяческие поблажки, чтобы не сердились опять. Судьи боялись с ними связываться, и даже был такой случай: во дворце экзарха, говорят, оборотень-барсук портил служанок; его поймали в кувшин, а он как крикнет: «Я – посадский!» Но тут уж барсуку не поверили и утопили его.

* * *

Многие в посаде проснулись от страшного грохота.

Старая Линна встала с постели, вышла в сени и увидела во дворе целую толпу мертвецов. Это ей не очень-то понравилось. Она нашарила в рундуке секиру с серебряной рукоятью, растолкала своего мужа Маршерда, пихнула ему секиру в руки и сказала:

– Там во дворе стоит Бажар и целая свора из тех, за кого мы не отомстили, и по-моему, они пришли за этой штукой.

Маршерд поглядел в окно: а на окне была кружевная занавеска, и дальше бумажные обои: кувшинчик – букет, кувшинчик – букет. Ну что твой гобелен во дворце наместника! Маршерд поглядел на эти обои и сказал, что никуда до утра не пойдет, потому что ночь – время ложных духов.

Наутро Маршерд встал, надел синий кафтан, засунул секирку за шелковый кушак, так, чтобы она напоминала топорик для рубки дров, и пошел смотреть.

В посаде управы не было, а был большой дом, храм Небесного Кузнеца Мереника и мастерская, где вместе красили ткани. Маршерд с людьми прошел до западной стены и увидел, что каменные дома стоят, как стояли, а одна из стен мастерской обрушилась, во дворе разбросало бочки с индиго, и из них вылился синий раствор.

Надо сказать, что посаду бывших мятежников было двенадцать лет, а синему духу в растворе – полтораста, его никогда не выливали, а только добавляли новый. Когда строили посад, те, кто были ткачами, принесли с прежнего места кусочек матицы для домового и кувшин старой кислой воды с синим духом.

Потом люди вышли на заливной луг за проломленным забором, не очень большой луг, в сотню человеческих шагов и половину государева шага, и сразу увидели, что луг никуда не годится, потому что во всю его длину лежит огромный стальной куль.

Все опять вернулись к бочкам, и старая Линна сказал:

– Бочки побило в назидание всем тем, кто раньше радел о справедливости, а теперь радеет о выгоде.

Многие задумались, но тут вперед выступил новый сын Небесного Кузнеца и сказал, что бочки упали к тому, что Небесный Кузнец велит людям бросить индиго и пользоваться краской из храма Шакуника, которая вдвое дешевле. Люди устыдились: потому что сын Мереника уже дважды видел про эту краску сон, но тогда его не послушались.

Потом все опять вышли к озеру, стали щупать куль и говорить, что это скверные времена, когда небесные знамения можно потрогать руками. Большинство считало, что чиновники тоже захотят потрогать куль руками; а это не очень-то хорошо, если понаедут чиновники и начнут все трогать руками.

Тут стали чесать языками и спорить – с неба это или из-под земли; многим казалось, что это люди из соседнего села где-то раздобыли колдуна и напустили морок; тут вперед вышел староста Маршерд, снял кафтан, чтоб не замарать, вынул секиру с серебряной рукоятью и стал рубить кусты на берегу.

К вечеру прорыли канал и спихнули куль или что там это было в воду, потому что никому не хотелось иметь дела с чиновниками.

Маршерд вернулся домой поздно вечером; положил секиру обратно в рундук, крякнул и сказал, что давно там хорошо не трудился.

Старая Линна стукнула перед ним миской с кашей и сказала:

– Не думаю я, что сегодняшний ваш труд угоден небу.

– Всякий труд угоден небу, – возразил Маршерд, – а призвание человека в том, чтобы умножать имущество.

Эти слова старой Линне не очень-то пришлись по душе, потому что когда пророк двенадцать лет назад разъяснял, что всякий труд угоден небу, он имел в виду труд по прополке ойкумены от плохих чиновников; и притом Маршерд опустил перед словом «имущество» слово «общее». Но возражать женщина не стала, не женское это дело, перечить мужу.

* * *

На следующий день жители Погребиц собрались на берегу. Огромный стальной боб подмял под себя рогатины, на которых крестьяне мочили прошлогоднюю коноплю, и лениво тыкался в рассевшуюся дамбу, перекрывавшую озерной сток.

Господин Радашойн, местный деревенский чиновник, сразу понял, что эту штуку сделали и пустили вниз посадские колдуны: потому что она не походила ни на что небесное и была гладкая, как яйцо, а это как раз, по учению Белых Кузнецов, обновленный мир должен быть гладким, как яйцо.

– Правильно рисуют, что боги больше людей, – высказался деревенский пастух Суун. – Это, наверное, корчага Великого Бужвы.

– Точно, – сказал кто-то, – вывалилась, понимаешь, с небес на землю, наверное, в небесной кладовой мыши прогрызли дырку.

– В Лосском храме, – возразил господин Радашойн, – у корчаги еще две ручки и яшмовый узор на горлышке.

– Вот именно, – сказал упорно Суун, – понаедут чиновники и начнут выяснять, куда мы дели ручки и кто украл яшму.

Господин Радашойн оглянулся и с удовлетворением увидел, что, беспокоясь о приезде чиновников, Суун высказал мысль, владевшую всеми крестьянами. А надо сказать, что у господина Радашойна сын скоро ехал в столицу на экзамены, и по этой причине господин Радашойн охотно мерял крестьянские поля государственной мерой и, как говорится, «считал одно за три». Так что господину Радашойну проверявшие тоже были ни к чему – одни лишние траты.

– Если это небесная корчага, – сказал деревенский староста, – так пусть и лежит в земле, как положено.

Господин Радашойн распорядился: отвезти корчагу в глухую заводь Козий-Гребень, подрыть берег и засыпать ее землей. Исходя из опыта строительства общественных дамб, он понимал, что деревня потеряет на этом неделю – и это в пору сева. Но к вечеру все было готово.

– Воистину, – вздохнул староста, – правильно сказано в законах Иршахчана: «Если в общине едина воля крестьянина и чиновника, жреца и ремесленника – чего не может свершить такая община».

Господин Радашойн кивнул и подумал, что староста опустил конец цитаты: «А чтобы воля была едина, должно быть единым и имущество».

* * *

Через неделю в посаде бывших бунтовщиков объявился чиновник экзарха для особых поручений и вместе с ним – двое тощих, в зеленых паллиях, монахов-шакуников.

Шакуников в провинции недолюбливали.

Шакуники – отчаянные обманщики, и духи, которые им служат, тоже обманщики.

Торговцы Храма ходили в страну Мрака, золото храма было намыто из подземных рек, а души чиновников стояли у них в подземельях в хрустальных кубышках. Разобьешь кубышку – и нет человека. Кроме того, монахи сперли из Небесной Управы зеркало Иршахчана и шпионили в него за каждой травкой на земле и каждой звездой на небе, что подобает лишь Иршахчану.

В Посаде покупали у храма шерсть из страны Мрака и все время помнили, как храмовые колдуны обманули восставших Кузнецов и разжирели с краденого. Монахи интересовались падающими звездами и небесными знамениями вообще. Староста хмурился:

– Вот в Погребицах, сказывают, двухголовый поросенок родился. Потому как – грешники. – И прибавил: – А мы тут на мирской сходке решили: синюю краску теперь покупать у храма.

В Погребицах инспектор экзарха созвал сходку и стал требовать с крестьян упавшую звезду. Напомнил закон:

«Если в общине кто-то преступил закон и если его выдадут, община свободна от наказания. Если не выдадут, то наказанию подлежит вся община»,

Староста Погребиц сжег жертвенный доклад Иршахчану и поклялся:

– Никакой упавшей звезды мы не трогали, а если кто трогал, так пусть сгорит, как этот доклад.

Чиновник оштрафовал крестьян за недостачу конопли и уехал ни с чем.

* * *

Двое монахов ехали домой в храмовой лодке под шелковым навесом.

– Опыт, брат Адуш, опыт, – говорил один. В окрестных деревнях никто ничего не видел. Я больше доверяю наблюдательности крестьянина, нежели воображению астролога.

Брат Адуш хмурился и кусал губы при слове «опыт», но в глубине души был рад. Он сам понимал: ни одно небесное тело не может упасть на землю по такой траектории – природа покамест не удосужилась снабжать метеориты веслами, как лодки. Мало ли глупостей примерещится одинокому монаху, торчащему ночью у телескопа! Если из-за единичного наблюдения пересматривать закон тяготения, – вся астрология обрушится непоправимо, как обрушился, подмытый весенними водами, берег в Козьем-Гребне, мимо которого едет лодка.

* * *

В день, когда чиновник экзарха созвал в Погребицах сходку, Шума собирал в горах лесной лак и вернулся промокший и грязный. Шума был мирским сиротой. Каждый попрекал его лишним куском хлеба. Мир пока не давал ему поля, а деревенский староста отказался послать его в городское училище: чиновник из сироты – как пасечник из медведя.

Лака набралось мало. Баба, жена лаковара, рассердилась, заглянув в короб:

– Не для себя работаешь, для мира!

– А вы поменьше лаковых цацек в город возите, – посоветовал Шума, – всю тлю на семь государевых шагов в округе вывели. Тоже мне – для мира.

Баба замахнулась на него мужниным кочедыком и прогнала без хлеба.

* * *

В этот день у деревенского гончара помер сын. А через неделю гончар позвал сироту Шуму и сказал, что отдаст ему синюю куртку сына, если тот отвезет на базар горшки. Раньше гончары на базар не ездили, а сдавали всю продукцию деревенскому чиновнику, а тот уж оделял крестьян горшками, а гончара – рисом. Но в Погребицах гончар трудился для общества только с тем, чтобы не выходить на государственное поле, а остальную посуду возил в столицу провинции, Анхель, – за два дня можно было обернуться туда и обратно. Куртка была еще новая, и трех лет не прошло, как сшили.

Распродав посуду, Шума отправился в Верхний Город. Тот кишел в этот день народом: перед центральной управой вешали злоумышленника. Шума заприметил лучшие места, откуда можно было посмотреть не только на преступника, но и на самого экзарха, обязанного присутствовать при восстановлении справедливости. Места, однако, с нынешнего года были платные. Поэтому Шума прошел, будто по делу, во двор маслодельной управы, перемахнул через стену в саду и попал на площадь даром. По дороге он заметил в саду в куче мусора лепешку, совсем хорошую лепешку, только один угол сильно оборванный; подивился городским нравам и прибрал было лепешку на обед, однако не выдержал и съел сразу.

На площади было жарко. Народу было больше, чем во всей деревне, а камней больше, чем народу. Люди были недовольны тем, что места платные.

– А в древности, – сказала, поглядывая на Шуму, барышня с пестрым бантом казенной певички, – простой народ бывал на суде, а не только на казни. Это ж насколько справедливей. И как раз поучиться, как они все выясняют.

Шума пересчитал бумажки в своем кармане и не поддержал разговора.

В этот миг затрубили раковины, оглушительно закричал народ, – далеко-далеко напротив Шумы под роскошный балдахин вступил человек. На человеке была белая нешитая одежда государева наследника и поверх – шелковый паллий. Тысячи человечков, вытканных жемчугом и золотом, сливались на подоле паллия у ног экзарха в сплошной узор, прыгали, смеялись, – а над ними шли ветви золотого дерева. «Правду говорят, что власть тяжела, – подумал Шума. – Один паллий, наверно, полпуда весит».

Господин Харсома – экзарх Варнарайна, наследник престола, – был любим народом за справедливость и честность. Толпа восторженно кричала. Экзарх улыбался в ответ: он улыбался все время, потому что на лице его была маска из рисовой муки. Шума не отрывал глаз от серебристой шапки на голове наследника, формой напоминающей яйцо со срезанным дном.

«Во имя блага и государства!» – сказал чиновник, огласивший приговор. Толпа подхватила слова.

Когда народ разошелся, Шума подошел к казенному писцу в каменной розовой будке.

– Я хочу вручить жалобу, – сказал он.

– Основания? – спросил писец, моргнув мутным глазком.

– В нашу деревню приплыла по воде жуткая вещь. Железная. Длина – сто шагов. Ширина посередине – двадцать шагов. Форма – как цветок белозубки, или как яичко в подставке, или… – Шума понизил голос, – как шапка на голове господина экзарха, только без единого украшения. Крестьяне утаили ее от государства и похоронили в заводи Козий-Гребень.

– Основания? – повторил писец.

Шума вздохнул и протянул писцу розовую бумажку.

– В одном экземпляре писать – ничего не выйдет, – сообщил писец.

– Почему?

– Одну бумагу подают начальству. Другую – бросают в жертвенник Иршахчану, чтоб Небесный Государь мог проследить за земными чиновниками. А то они совсем распояшутся.

Шума вздохнул и протянул еще одну бумажку.

– Пиши в двух, – сказал он. – Мне что. «Во имя блага и государства».

Писец высунул язык и застрочил по бумаге.

– Яичко на подставке, – хмыкнул он вслед оборвышу и закатал бумажку в рукав. – Скоро грудные младенцы станут писать доносы. И откуда только они деньги берут?

Шума ждал среди жалобщиков два часа. Когда паланкин городского судьи остановился у подножья управы, Шума, толкаясь и крича, кинул свою бумагу в корзину поднимавшемуся по ступеням начальнику. Другую бумагу он опустил в жертвенник, и та полетела вниз, к подземному огню, чтобы потом дымом взойти на небеса.

Чья-то рука легла Шуме на плечо, и он присел в ужасе, словно еж, попавший в бутыль. Рядом с ним стоял бывший деревенский кузнец, недавно уехавший в город.

– Дурачок, – сказал кузнец. – Когда подаешь прошение, второй бумаги не надо. Государь Иршахчан и так видит в зеркало, что творится на свете. Сжег бы чистый лист, и все. Это писцы норовят побольше слупить с деревенского парня.

Кузнец повел Шуму в харчевню.

В харчевне не соблюдали ни предписаний, ни обычаев относительно числа блюд и порядка их следования. Подали и верченую курицу, и барашка пластами, и луковник, и масляную разварку, и сыры губчатые, и даже в лепешки напихали требухи, словно праздник. Одно слово: Нижний Город!

Шума уплетал за обе щеки, а кузнец подкладывал и хвастался жизнью. Шума и сам видел, что тот живет неплохо: штаны камчатые, кафтан каразея, на поясе серебряная ложка.

Кузнец хвалился ремеслом иголочника, только Шума ему не верил. Даже староста говорит: в Нижнем Городе всякий либо нищий, либо вор. И харчевня – воровская. Всем известно: всякий богатый – либо вор, либо наследник вора.

Шума навострил уши.

За соседним столом, собрав кучку слушателей, человек в малиновом кафтане с атласным кушаком рассказывал байку. Байка была интересная. Байка была о том, как при прошлой еще династии один горшечник не мог заплатить налога. У него описали козу и обещали описать даже кур, но тут какой-то прохожий бог подарил горшечнику семечко тыквы, и из этого семечка выросла тыква, наполненная золотыми монетами, так что и налог заплатили, и козу выкупили, и даже купили племяннику место при управе.

Сотрапезники слушали завороженно, а потом один сказал, что все это брехня и что деньги размножаться не умеют, а наоборот, только тают: вон, когда он был мальчишкой, курица на рынке стоила одну розовую, а теперь – целых две.

– Так это ж было при прошлой династии – сказал атласный кушак, – а при прошлой династии деньги умели размножаться, потому что на них рисовали лик императора. И еще потому, что они были из золота, а не из бумаги. Вот. Это бумага сохнет, а золотые деньги умножаются.

Глаза Шумы округлились.

– Это что же он говорит, – прошептал сирота, наклонившись к кузнецу, – про погибель-то, про гадость – деньги!

– Цыц, – сказал кузнец. – Говорит то, что велели ему говорить в управе наместника Рехетты. Господин экзарх выпросил право чеканить золото, как при прошлой династии.

Нижний Город!

* * *

Городской судья Анхеля сидел в своем кабинете, опершись руками о мраморный стол и задумчиво глядя в кольчатую корзинку с доносами. Господин судья любил вино, женщин, игру в «сто полей» и хорошую литературу. Доносы были написаны обыкновенно безграмотно, и вдобавок на скверной серой бумаге. Они были плохой литературой, и господин судья их не любил.

«Беззаконные времена, – думал судья, брезгливо проводя пальцем по верхнему листу: – По закону от общности имущества должно родиться трудолюбие и исчезнуть распри. А нынче наоборот: народ развращен, и о том, чем владеют сообща – мало заботы и много распрей».

Третья бумага заставила его нахмуриться. Управитель цеха горшечников из дальней Шукки не поленился сообщить о подозрительных речах посещавшего цех чиновника: «А работников смущал так: «Богатство происходит от труда, а не от указов начальства. Труд создает разницу между тем, что принадлежит всем и стало принадлежать одному труженику. Чиновники говорят: «Мы возьмем у тебя часть труда, а взамен дадим «справедливость» и «безопасность». Но какая справедливость там, где отбирают труд? Человек должен принадлежать себе, а не государству. Тогда он стремится к праведному стяжанию, а богатство страны возрастает. Если правитель указывает, как сеять рис и делать горшки – то его указания рано или поздно станут собственностью чиновника. Поэтому правитель ничего не может сделать больше, как предоставить народу обмениваться богатствами, добытыми трудом. Маленькие люди приходят на площадь и там меняют зерно на горшки, а горшки – на одежду. Никто не станет меняться с другим, если это невыгодно. При обмене не надобна справедливость чиновника, при обмене достаточно взаимной выгоды».

Судья фыркнул. Вольнодумный чиновник, на которого был писан донос, был господином Адарсаром, инспектором из столицы. Судья встречался с ним. Человек был феноменально глуп, как все болтуны, уверовавшие в свою собственную болтовню, и всем напоминал: «Когда экзарх Харсома был еще простым подданным, а не наследником престола, он был лучшим моим учеником в лицее Белого Бужвы. Он предлагал мне любой пост в Варнарайне, но дело мудреца – советы, а не распоряжения».

Инспектор вот уже месяц во все совал свой нос, дальше этого носа ничего не видел, бормотал о благе маленьких людей и был, по-видимому, искренне убежден, что его послали в Варнарайн оттого, что наконец оценили его мысли, а не оттого, что он бесплатно предан своему бывшему лучшему ученику.

Судья перелистал еще пару бумаг и соскучился окончательно. Он тяжело поднялся, подошел к черному сейфу с серебряной насечкой, откинул круглую крышку и опростал корзинку с доносами. Потом поскреб за ухом, поклонился духам-хранителям, вернулся обратно за стол и справился у охраны, правда ли, что вчера за учиненный дебош задержан казенный флейтист Вилань? И, получив утвердительный ответ, распорядился:

– На допрос его. Вместе с флейтой.

* * *

Копия доноса не долетела до подземного огня: сильный воздушный ток подхватил ее и понес. Вскоре она лежала на столе второго помощника судебной управы.

Городской судья был человеком наместника. Второй помощник судьи был человеком аравана.

Наместник и араван – два высших лица во главе провинции. Когда-то был араван выборным магистратом, а наместник – государственным уполномоченным. Но интересы народные и государственные давно пребывали в высшей гармонии. Оба чиновника назначались императором и, как гласили законы Иршахчана, «совместно блюли справедливость».

Император Веспшанка в «Наставлениях Сыну» так разъяснил закон Иршахчана: «Пусть араван занимается делом наместника, а наместник занимается делом аравана. Тогда из провинции не прекращаются доносы, и в столице растет осведомленность. Тогда нововведения невозможны, и народ пребывает в довольстве. Когда же доносы прекращаются, араван и наместник подлежат смене: ибо ничто так не способствует единству государевой власти, как рознь ее чиновников.»

Однако провинция Варнарайн была отдана в экзархат наследнику престола. Это значило, что араван Баршарг и наместник Рехетта были преданы экзарху, и доносы друг на друга слали экзарху же и лишь с дозволения последнего – государю.

Господин второй помощник считал своего непосредственного начальника человеком некомпетентным и всегда искал случая это доказать. Что лучше доказывает некомпетентность, чем важный донос, оставленный без внимания?

Еще господин второй помощник был чиновником наблюдательным. «Странно, что в доносе написано, что упавший с неба предмет был гладкий и железный. Когда крестьяне видят привидения, эти привидения пестры, многоруки и безвкусны. Донос развлечет господина аравана, – он, говорят, суеверен…»

* * *

В империи было два рода магии: черная и белая. Белой занимались колдуны и гадальщики в узаконенных местах. Вся прочая магия была черной.

Араван Баршарг любил черную магию оттого же, отчего любил роскошь, деньги и войну – это был вызов законам Иршахчана. Кроме того, он был чрезвычайно рациональным человеком – а рациональней магии ничего нет.

Араван Баршарг был беловолос, голубоглаз и высок, с жилистым, как кора имбиря, телом. Он был потомок одного из знатных аломских родов, почти совершенно истребленных при государе Иршахчане за недостаток почтительности. Сила его была такова, что он рассекал деревянный болван с одного удара, и однажды, на спор, убил перед строем солдат пленника – ударом кулака в висок.

Итак, через два дня второй помощник судьи явился к аравану Баршаргу. Тот был в скверном настроении.

– Сколько вам за это дали? – спросил он о последнем ходатайстве.

Второй помощник был правдивым человеком:

– Три тысячи розовых.

Баршарг бросил бумагу обратно.

– Мало! Такое дело стоит в два раза больше.

За ужином судебный чиновник показал Баршаргу донос о небесном кувшине.

Араван брезгливо поморщился.

– Каких только чудес не встретишь на бумаге! То о людях с песьими головами, то о старостах с чистыми руками. Об одном только чуде не читал, вот уж чудо так чудо: урожай, убранный без потерь.

Второй помощник отужинал с араваном Баршангом и откланялся. Господин араван поднялся на башню управы и там долго глядел на бумаги, разложенные на столе. На бумагах была карта звездного неба, и звезды были вдесятеро гуще, чем двадцать лет назад, когда молодой Баршарг кончал столичный лицей.

Кто бы мог подумать, сколько вещей, невидимых просто так, можно увидеть через стеклянный глаз Шакуника! И кто бы мог подумать, что, увидев больше звезд, мы не увидели в них ни больше порядка, ни больше смысла…

Господин араван положил жалобу в сафьяновую папку и спешно отправился во дворец к экзарху.

* * *

Араван Баршарг прошел темным ночным садом и ступил на порог башенки-беседки. Экзарх Харсома чуть кивнул ему, приглашая сесть. Сам Харсома сидел в глубоком кресле меж узорными столбиками беседки и слушал бумагу, которую читал его молодой секретарь Бариша.

Пламя одинокого светильника перед секретарем прыгало вверх и вниз, и вместе с ним прыгали на столбах золотые лепестки, унизанные стеклянными каплями. Потолок и углы пропадали в терпкой благовонной темноте.

Секретарь читал письмо столичного инспектора, старого учителя экзарха. Экзарх подарил инспектору диковинную черепаху с золоченым панцирем, а тот по скромности переслал подарок в соседнюю провинцию, другу, а письмо сунул под панцирь: как ребенок, право!

Секретарь поглядывал на экзарха: не скажет ли чего. Но лицо экзарха оставалось по ту сторону освещенного пятна. Только видно было, как тонкие, холеные руки покручивают золотое кружево паллава – свободно свисающего через плечо конца ткани. Официальной одежде вейских императоров и членов их рода полагалось быть нешитой.

Правило это вместе с другими припомнил двести лет назад второй государь династии Амаридов, варваров-аломов, завоевавших империю. Он принял освященное двухтысячелетней традицией имя Иршахчана, обновил его законы и запретил аломский язык, одежду и прическу. Тогда же он усыновил чистокровного вейца, будущего государя Меенуна.

Экзарх Харсома тоже не был родным сыном государя. Сын троюродной тетки государя Неевика, он был усыновлен двенадцать лет назад. Прежний наследник, родной сын государя, был признан душевнобольным и отправлен в монастырь, где никто, впрочем, ему не препятствовал бездельничать и развратничать, как прежде.

«В Варнарайне перестали уважать отжившее, – читал секретарь, – но не научились уважать человека. Города полны нищих и воров, а управы кишат взяточниками. Государство отбирает у людей зерно, сосед – землю, а богач – труд. Рынки кишат народом, но торгуют на них не труженики, а нищие, не своим товаром, а своим трудом. Маленький человек остался рабом государства и стал рабом богача. Деньги множатся сторицей, – но не как рис, а как пырей. Праведное богатство человек бережет и приумножает. Деньги любимцев экзарха идут на подкуп, на роскошь и разврат. Их дома на бумаге принадлежат храмам и казне, но их легко узнать – роскошью они не уступают государевым покоям, и у входа в них – тысяча ступеней, как в управе, а от описания мерзостей за их стенами блекнут чернила небесных ведомств.

Каждый шаг экзарха – как смоква: снаружи блестит, а внутри муравьи, и вот несколько примеров:

Когда он стал экзархом Варнарайна вместо бывшего наследника, провинция была разорена прежними чиновниками и опустошена восстанием Небесных Кузнецов. О! Экзарх покарал корыстолюбцев, а вождя восставших привлек на свою сторону и сделал наместником провинции. Двор был изумлен его уступчивостью, народ – покорен его великодушием. И никто не знал, что бывший бунтовщик, а нынешний наместник провинции – шпион и провокатор. Что экзарх Харсома осмелился потопить провинцию на два года в крови – только чтобы доказать от имени народа бездарность бывшего наследника.

К сему, дабы не быть голословным, прилагаю донесения главы бунтовщиков будущему экзарху.

Араваном провинции был назначен молодой чиновник Баршарг, единственный, кто сумел оборонить свой город от восставших. Но экзарх возвысил Баршарга потому, что знал причину его стойкости: пока город оборонялся, епарх города сбывал по удесятеренной цене зерно из государственных закромов.

К сему, дабы не быть голословным, прилагаю отчетные документы зернохранилищ и протоколы допроса двух сообщников Баршарга, которые тогда же были сняты экзархом, дабы иметь Баршарга в своих руках.

Экзарх поручил Баршаргу создать армию. Тот блестяще выполнил приказание, и год назад его войска разбили напавших на империю варваров-аломов. Люди, радеющие о благе государства, радовались этому, хотя и подозревали, что армия экзарху нужна не только против варваров.

Но что это за армия? Это не армия империи! Это армия варваров, – аломов, ласов и вархов, – которые подчиняются Баршаргу не потому, что он чиновник империи, а потому, что он потомок рода Белых Кречетов, некогда завоевавших наш народ! Более того, чтобы потакать преступной привязанности роду, экзарх назначил сына Баршарга помощником отца, вопреки первому из запретов империи, запрещающих сыну служить подле отца.

Но и это не самое страшное: год назад империя не нуждалась в защите! Варвары-ласы явились к нам как друзья. Они просили земель для военных поселений и сами были готовы защищать Варнарайн. Но араван Баршарг и его подчиненные разворовали посланный варварам провиант, и те не выдержали и взбунтовались.

К сему прилагаю, дабы не быть голословным, предшествовавшие восстанию жалобы варваров на факты продажи детей и жен за зерно.

Сотни лет государство боролось с разнузданностью народа, с праздниками Ира, со свальным грехом и храмовой проституцией. А два месяца назад епарх Дукки, господин Стварх, принес в жертву черной Шевере шестимесячного ребенка, чтобы инспектор из столицы остался им доволен…»

Экзарх поднялся и мягко, как кошка, стал ходить по беседке, держась вне освещенного круга. Араван Баршарг поудобней устроился в кресле. Большая полосатая белка скользнула по полу, оттопырила хвост и, цепляясь за вышитые нити кафтана, взобралась на плечо аравана. Тот поднял руку и принялся гладить зверька.

«…Но продажность чиновников – это еще не все. Храм Шакуника правит половиной провинции: везде только и разговоров, что о его колдунах. Кожаные поручительства храма употребляют вместо государственных денег; кожевенные мастерские храма отравляют воду, его известковые печи отравляют воздух, его незаконные заводы разоряют людей.

Я побывал в деревнях, где раньше набивали ткань «шими» и «лух». Тысячи лет люди варили сафлоровый клей и окунали ткань в воск. У каждой семьи был свой узор. Поля отбирались каждые пять лет, а узоры передавались из поколения в поколение, и ни чиновники, ни земледельцы не могли разрушить труда маленьких людей. Теперь ткани из храмовых мастерских разорили ткачей, и храм сделал их своими рабами: чем продажа труда лучше продажи тела? Храм нарушает законы ойкумены и торгует с варварами. Если бы он вез то, что нужно людям! Но его торговцы везут из страны аломов драгоценные камни и меха, кость и морские раковины. А взамен они продают варварам оружие. Оружие, которого не имеет войско страны, потому что в ойкумене нет войска! Ибо господин араван победил взбунтовавшихся ласов не оружием, а храмовым колдовством: варварам померещилось, что скалы рушатся на них. Но с древности известно, как непрочны победы колдунов. Гусиные яйца да буйволиная моча – и наваждение бы исчезло. Двенадцать лет назад Небесные Кузнецы тоже умели колдовать. Рехетта делал воинов из бобов, и лепешки – из рисовой бумаги, а кончилось все разорением провинции…»

– Хватит! – злобно взвизгнул экзарх, и недовольным движением перекинул паллав за спину. Вышитый хвост задел духа-хранителя, мирно таращившегося в углу, тот упал на пол и разлетелся на тысячу кусков.

– Посмотрите, – сказал секретарь, – бог так же хрупок, как человек.

– Ни в коем случае, – поспешно сказал экзарх. – Дело не в том, что этот дурак пишет, а в том, кто ему дал документы!

– Однако, как он обличает храм, – промолвил Баршарг, – вам не кажется, ваша светлость, что храм и в самом деле разжирел?

Экзарх обернулся к беловолосому военачальнику. Лицо его от бешенства было бледным, как разлитое молоко, и нем сверкали большие, цвета зеленой яшмы, глаза.

– А ты молчи, – заорал он, – воровать надо меньше! А не можешь меньше, так воруй у крестьян, а не у варваров!

Баршарг помолчал. Бывали моменты, когда ему было очень трудно забывать, что именно он, Баршарг, – потомок тех, кто завоевал это лежбище трусов, а этот, в нешитых одеждах, перед ним, – веец, выскочка, даже не сын государя.

– Правда ли, – спросил тихо араван, – что прежнего наследника вновь призывают ко двору?

Экзарх побледнел.

– Черт бы побрал эту шлюху, – прошептал он.

Баршарг лениво перелистывал приложенные к письму документы. Баршаргу было не очень-то приятно держать в руках эти документы. Никому не бывает приятно держать в руках свою смерть.

– Откуда господин инспектор взял эти бумаги? – спросил араван Баршарг.

– Из моего секретного архива, – коротко сказал экзарх. – Их хватились неделю назад.

Да-да. Из архива. Милая привычка экзарха – держать на своих верных помощников заверенную свидетелями топор и веревку. Чтобы не тревожиться лишний раз за верность помощников.

– И кто же их выкрал?

– Выяснением этого вы и займетесь, Баршарг. Посмотрите, у кого из моих секретарей вдруг завелись деньги.

– А если тот, кто выкрал документы, сделал это не ради денег? – проговорил Баршарг, – а ради мести или ложно понятой справедливости? Как я поймаю его на деньгах?

Секретарь Бариша, надушенный и завитой, как девушка, – об отношениях между ним и экзархом ходили самые разные слухи, – коротко усмехнулся. Уж что-то, а Баришу в стремлении к справедливости заподозрить было нельзя.

– Итак, ваши указания? – проговорил Баршарг еще раз.

– Первое, – сказал экзарх, – выяснить, кто доставил Адарсару документы. Второе, – проследите, чтобы Адарсар больше никому не направлял подобных писем. Третье – Адарсар не должен вернуться в столицу.

– В таком случае, – сказал Баршарг, – мне будет легче всего самому спросить у господина Адарсара, кто предоставил ему документы.

– Он все-таки мой учитель, – неуверенно пробормотал экзарх, знавший, как именно Баршарг умеет расспрашивать попавших ему в руки людей. И неожиданно добавил:

– Ну хорошо, кто-то из близких предал меня, но народ-то, народ! Ведь это народ жаловался! Я знаю, он ходил по селам, расспрашивал, бабы плакались перед ним в пыли. Почему? Они же стали жить лучше!

Беловолосый араван поудобнее устроился в кресле.

– Я бы хотел напомнить господину экзарху старинную историю, – сказал Баршарг. – Это история про то, как маленький человек, рыбак Хик, принес в подарок Золотому Государю невиданного угря. Государь обрадовался подарку и спросил, что бы Хик хотел получить за эту рыбу. «Двадцать плетей», – ответил рыбак. «Но почему?!» «Когда я шел сюда, начальник дворцовой стражи потребовал, чтобы я отдал ему половину того, что получу от Вашей Вечности, и поэтому десять плетей причитается ему».

Узко посаженные, как у волка, глаза аравана блеснули.

– Маленький человек – сказал Баршарг, – это человек, который скорее даст себе десять плетей, чем позволит другому получить десять золотых. Вот поэтому-то простой народ и жаловался господину Адарсару.

Баршарг рассеянно повертел в руках сафьяновую папку и закончил несколько некстати:

– Ваша светлость, я хотел бы переговорить с вами наедине.

* * *

Металлический кувшин был покрыт черной эмалью с серебряной насечкой. Из узкого горлышка его била раскаленная газовая струя, и человек в темном стеклянном колпаке водил ей по гладкой матовой стали люка. Чуть поодаль, на пригорке, охрана из варваров-аломов травила байки о привидениях и грелась на утреннем солнышке.

Трое людей, не отрываясь, следили за действиями человека: экзарх Харсома, араван Баршарг и третий, по прозванию Лия Тысяча Крючков. Тысяча Крючков жадно дышал, вертел во все стороны головой и яростно расчесывал струпья на запястьях: еще три дня назад он сидел в колодках за неизбывное стремление лазить в чужие сейфы и изготавливать инструменты, не предусмотренные в государственных перечнях. Среди тысячи его крючков, однако, не нашлось ни одного, подошедшего к матовому божьему сейфу.

Сам Лия, исходя из многолетнего опыта, ни за что не стал бы его потрошить. В земной управе в сейфах держат предписания и доносы, и в Небесной Управе, верно, что-нибудь похожее: чуму или наводнение. Зато на газовую горелку он глядел во все глаза:

– Вот это отмычка так отмычка, – и от избытка чувств ухватил стоящего рядом экзарха за рукав.

Такая фамильярность была извинительна: на экзархе были потертый малиновый кафтан чиновника третьего ранга: кстати, ничего необычного в инспекционной поездке инкогнито для Харсомы не было. Араван Баршарг стоял в пестром платье командира варварского отряда. Белые, а скорее чуть желтоватые, как слепящий полуденный луч, волосы, и нос с горбинкой делали сходство и вовсе убедительным. Баршарг был, конечно, полукровкой, но все-таки потомком варваров-аломов, говорили даже, что его род некогда сидел королями в соседнем Варнарайне.

Что до местных жителей, то они обходили учебный лагерь варваров из военных поселений в Козьем-Гребне за семь суней, – эти еще хуже чиновников.

Газовая струя увяла. Человек снял темный стеклянный колпак, и под ним открылось молодое простоватое лицо. Парень протер покрасневшие глаза, откинул со лба мокрую прядку и вразвалочку пошел к экзарху. Харсома спросил его, известны ли в храмовой мастерской такие металлы и сплавы, как тот, что он только что резал?

Парень ответил равнодушно и устало:

– Я не видал, а господин Кедмераг, может, и знает. Говорят, он каждую неделю делает новый сплав… Это раньше было – десять первоэлементов, семь способов и два начала, а теперь их больше, чем чачи на свадьбе… Ведь это он ее и убил, – прибавил парень таким же ровным голосом.

– Кого? – не понял в первый миг Харсома.

– Жену мою. Господин Кедмераг позвал ее в услужение. Она спрашивает: «Идти?» А я говорю: «Иди, он же монах», а она возьми и удавись в его доме… Да вы не горюйте, господин чиновник, – сказал парень, заметив искреннее страдание на лице Харсомы. – Меня скоро выпустят. Я господину экзарху жалобу сумел переправить, а у господина экзарха руки до всего доходят.

«Да, – подумал экзарх, – сумел переправить, это уж точно, и господин Кедмераг принужден был давать объяснения, – разумеется, не о своих странных вкусах, а о том, как работает газовый резак».

Мощь храма временами ужасала Харсому. Все остальное – было. Будущие государи использовали и народные восстания, и крестьянские секты, и варваров, и маленьких людей, и теории самовлюбленных болтунов… а пуще всего спасительную жадность, порочность и лживость человека.

Были и храмы, похожие на меняльные конторы, были храмы, где рассуждали о сущем и не-сущем. Но дух Знания и дух Прибыли ненавидели друг друга, и только он, Харсома, на свою беду, сочетал их браком. Он думал лишь приобрести нового союзника, а оказался повивальной бабкой при новом боге. Харсоме было досадно. Государи меняются раз в двадцать лет, династии – раз в двести, а новые боги рождаются раз в тысячелетие.

Двенадцать лет новый бог с его дозволения перекраивал мир, и огонь в горнах стал в два раза горячее, краски на тканях – в три раза дешевле. Но монахи остались монахами. Они блюли новые тайны по-старому, так же, как общинники утаили падение корабля, так же, как утаивает мзду чиновник. Они хранили монополию на знание, стремились к монополии торговой и были союзником столь же опасным, сколь для последнего государя предыдущей династии – отряды варваров-аломов. Харсома знал о храме неприятно мало существенного, – например, храм, получив монополию на чеканку монеты, стал делать фальшивые старые ишевики с примесью платины вместо золота.

Дикий вопль потряс воздух: варвары-аломы, под умелым руководством Лии Тысячи Крючков, наконец сумели распахнуть надрезанный стальной люк.

* * *

«Внимание! Пройдите процедуру идентификации личности! Внимание! Пройдите процедуру идентификации личности! До завершения процедуры доступ к управлению кораблем остается закрытым».

Господин экзарх сидел за центральным пультом управления, уставясь в зеленые строчки, бегущие по экрану. Он чувствовал себя, как мелкий чиновник, посланный с обыском к проворовавшемуся хранителю Большой Печати. Хранитель что-то повторял. Грозил? Умолял? Сулил взятку? Обещал все рассказать?

Ничего, он скоро выучит язык звездных сановников.

Аромат сосредоточенного спокойствия поднимался из курильницы, вытесняя потихоньку затхлый металлический запах. Харсома поднял глаза. Золоченый венчик курильницы был как одинокий цветок на залитом водой поле. Приборы были гладки, как кость мертвеца: ни просечки, ни чеканки, ни росписи, ни эмали, – мутноватый белый металл.

– Великий Вей, – сказал экзарх, – какому же богу поклоняются эти люди, если он запрещает им разрисовывать утварь для полетов?

Араван Баршарг почтительно возразил:

– Поспешные суждения часто несправедливы.

Харсома взглянул на аравана, на кудри цвета речного песка и хищный нос алома-полукровки. «Мерзавцы, – подумал он, – мерзавцы. Что они сделали с ойкуменой. Страну разорили, книги сожгли. Добро бы просто завоевали: а то народ упорядочили, как войско, и грабеж возвели в хозяйственный закон».

– Это боги несправедливы, – хрипло сказал Харсома. – Почему у звезд – они, а не мы? Почему мы даже море потеряли?

Араван ничего не ответил, только глядел в зеленоватый омут экрана, где расплывалось отражение экзарха. «Раб, сын рабов, – подумал он, – наследник трона Амаридов… и я пресмыкаюсь перед ним. В Горном Варнарайне каждый сеньор равен королю. Две тысячи лет рабства. Иршахчан в каждой душе. Побежденные, развратившие победителей».