Инсайдер Латынина Юлия

– Скажите, доктор, я сумасшедший?

– Почему вы это спрашиваете?

– Из-за видений. Я посмотрел ссылки и сноски. Та м было написано, что если человек видит то, чего не видят другие, это значит, что с мозгами чего-то не в порядке.

– Если бы ко мне пришел мой соотечественник и рассказал то, о чем рассказали вы, я бы, безусловно, порекомендовал бы ему обратиться к психиатру. Но есть такая вещь, как особенности культуры. То, что является ненормальным для одной культуры, может быть нормой для другой. На Земле тоже были эпохи, когда видения посещали самых здравомыслящих людей.

– В империи такие состояния не считаются нормой. Вы плохо понимаете нас, доктор.

– О нет, я согласен, что ваши чиновники – люди рациональные. Но та специфическая субкультура, к которой принадлежите вы, – другое дело. Для «знающих путь» транс – норма, а способность впадать в транс – это один из способов доказать первенство. Вы чрезвычайно нервный и очень возбудимый человек, Ашиник, но вы абсолютно в своем уме. И я думаю, что ваши видения скоро исчезнут, потому что здесь, на службе компании, вы нашли другой способ быть первым.

Малиновский насадил на шприц пластиковую ампулу с лекарством и сказал:

– А сейчас вам надо хорошо и долго поспать.

* * *

Когда Ашиник проснулся, был уже день. Огненные рожи, вившиеся в мозгу вчера, исчезли. Он лежал в широкой постели в комнате с резными стенами розового дерева и распахнутым окном. На окне сидела, изучая его похожими на капли ртути глазками, сизая птичка-дедовик, и далеко-далеко, за синими перышками дедовика и зеленью кустов, вздымалась в небо двухсотметровая стальная игла фоновой мачты Ассалахского космодрома.

Ашиник сообразил, что его, наверное, отвезли в усадьбу Теренса Бемиша. Он пока еще не бывал в усадьбе, потому что на космодроме было много работы и потому что Бемиш сам либо ночевал на космодроме, либо улетал по делам в столицу.

Ашиник повернул голову и увидел, что рядом с ним сидит девушка. Девушка была одета в бархатную кофту и длинную, затканную цветами и травами юбку-колокольчик. Дымчатый шелковый пояс, связанный пятилепестковым узлом, трепетал за ее спиной, как крылья бабочки. У нее были золотистые кудри и серые с золотом глаза, выдававшие в ней коренную уроженку империи.

Девушка несмело улыбнулась Ашинику, и Ашиник вдруг улыбнулся в ответ. Что-то прошмыгнуло между ними – Ашинику на мгновение представился пушистый зверек, проскочивший из улыбки в улыбку.

– Господин Бемиш велел вам лежать и не вставать.

– Ты наложница Бемиша? – спросил Ашиник. Голос его вдруг обрел холодную уверенность, с которой он проповедовал сотням людей.

– Да.

– Я слышал о тебе. Ты – Инис. За сколько он тебя купил?

Инис вздрогнула.

– Он дал за меня столько, сколько просили, – ответила она.

– Он тебя любит?

– Господин Бемиш очень хорошо ко мне относится, – сказала Инис.

– Почему я не видел тебя на стройке?

Инис виновато улыбнулась.

– Господин Бемиш сам хотел, чтобы я была на стройке, – сказала Инис. – Он поощрял меня, когда я стала разбираться в программах и отвечать на его звонки. А потом началось все это безобразие… Однажды вечером я была в его кабинете, когда туда постучались трое рабочих. Они пришли пожаловаться на старшину, но, увидев, что я сижу одна, набросились на меня и… в общем, я успела позвать на помощь. После этого господин Бемиш очень долго ругался и больше не позволял мне отлучаться из усадьбы.

Инис выпрямилась и с гордостью добавила:

– Но я здесь очень много делаю. Я проверяю все сметы, и в прошлом месяце я сберегла господину Бемишу двести тысяч, когда заметила, что один местный чиновник все время проводит через компанию фальшивые счета.

Вздохнула и прибавила:

– Правда, этому чиновнику все равно пришлось дать пятьдесят тысяч взяткой.

– И как ты это делаешь? – спросил Ашиник.

Он был очень мало знаком с компьютерами и, по правде говоря, боялся этих страшных подсказчиков, которых иномирцы вечно носили с собой, как платки или табакерки, и при каждом третьем слове вынимали из кармана и разворачивали. При взгляде на них ему все время вспоминалась одна из самых распространенных легенд секты – о том, что бесы вынимают свои души и кладут их в эти кремнийорганические платки или железные коробочки, и душа бесов тоскует и мигает с дисплеев цветными огнями.

Инис стала что-то говорить, но Ашиник пропустил ответ мимо ушей. «А бес не очень-то ревнив, если оставляет свою наложницу наедине с молодым человеком», – думал он.

* * *

Ашиник возвратился на стройку через три дня, и Бемиш был очень рад, потому что без него управляться стало трудно. Бемишу еще несколько раз случалось посылать Ашиника в усадьбу за важными бумагами или с инструкциями, и всякий раз Ашиник ездил с видимым удовольствием.

А вскоре и Инис снова стала появляться на стройке, и Ашиник перестал часто ездить в усадьбу. Ашиник и Инис были куда младше Теренса Бемиша, – ей семнадцать, ему двадцать три, но Бемиш все никак не замечал, как вспыхивали щеки Инис, когда в кабинет президента компании входил его молодой заместитель, и как часто Ашиник и Инис обедали вместе в служебной столовой или каком-либо из произросших, как грибы, портовых ресторанов.

Хотя Теренс Бемиш и произнес, при своей первой встрече с Инис, какие-то слова о свободе воли, на самом деле эта свобода воли не пошла дальше того, что Теренс иногда справлялся у нее по поводу обычаев, да ее саму учил отвечать на звонки. Инис была добрая и хорошая девушка, но звезд с неба не хватала. Бемиш был вполне доволен, что утром она подает ему чистую рубашку и носки, днем – отличный кофе, а ночь проводит в его постели, – в тех, разумеется, случаях, если глава Ассалахской компании не веселился в столичном борделе или на приеме у высокопоставленного чиновника, который обычно кончался все в том же борделе.

Бемиш относился к ней бережно, как к дорогой домашней мебели, но он знал, что из Инис ничего лучше домоправительницы сделать нельзя – милая, хорошая девушка, с теплым сердцем и не очень-то, признаться, умной головкой. А всякий неумный человек автоматически зачислялся Теренсом Бемишем куда-то в самый низ рейтингового листа.

* * *

На следующей неделе стройку посетил Тревис. Встреча была запланирована довольно давно и никакого отношения к скандалу с сектантами не имела, но, видимо, еще дома Тревис что-то услышал. Его первый вопрос по прибытии был:

– Теренс, что тут у вас происходит? Говорят, вы сделали своим заместителем какого-то сектанта?

– Знакомьтесь, Ашиник, – сказал Бемиш.

Ашиник поклонился. Тревис разглядывал юношу в упор.

– Так ты, значит, считаешь меня бесом? – справился Тревис.

– Я с вами незнаком, – серьезно ответил Ашиник, – но то, что я слышал о вас, заставляет меня думать, что многие бы охотно назвали вас бесом, да и вы бы не обиделись от такого названия.

Тревис расхохотался.

– Ладно, если ты и еретик, то хоть не сумасшедший, – сказал он.

* * *

Восемнадцатого числа Бемиш разговаривал с государем Варназдом. Это случилось так.

У Бемиша набралось изрядное количество бумаг, требовавших подписи Шаваша, и он лично явился в столицу с бумагами и с подарками. Ему сказали, что Шаваш во дворце и будет там до утра. Бемиш отправился во дворец. Его пустили беспрепятственно.

Бесчисленные павильоны и внутренние дворики, дышавшие свежестью сады были так неожиданно красивы, что Бемиш, уставший от лязга бетонных плит и от всей грязи своей огромной стройки, забывшись, пошел бездумно бродить меж танцующих богов и важно кудахчущих павлинов. Вдруг кто-то окликнул его из резной беседки:

– Господин Бемиш!

Бемиш оглянулся и подошел, пытаясь вспомнить, на каком из бесчисленных приемов видел он этого довольно молодого чиновника, с растерянным и милым лицом и бровями, загнутыми вверх наподобие ласточкина хвоста.

– Не узнаете? – спросил, улыбаясь, чиновник.

– Помилуйте, государь, – спохватился Бемиш, становясь на одно колено, – как можно не узнать!

Государь указал Бемишу на плетеное креслице в глубине беседки, Бемиш сел в креслице и запихал за спину папку с бумагами.

– Я хотел вас спросить, – продолжал государь, – что такое «unfathomable»?

– Что? – изумился Бемиш. Государь подобрал лежавший перед ним томик и прочел, слегка растягивая гласные:

Unfathomable sea! Whose waves are years, Ocean of time, whose waters of deep woe Are brakish with the salt of human tears.

Бемиш опустил глаза на обложку: это был Перси Биши Шелли.

– А, – сказал Бемиш, – unfathomable значит «бездонный». Это поэтическое слово. Не думаю, чтоб оно кому-то понадобилось сейчас.

– Да, – кивнул государь, – у вас пропало много поэтических слов. И появилось много аббревиатур.

Бемиш кивнул.

– Жалко, – сказал государь, – что ваши старые книги у нас не переводят. Справочники и пособия переводят, а Шелли – нет.

– Вам нравится Шелли? – с опаской спросил Бемиш, чтобы поддержать разговор, хотя единственный Шелли, которого он читал, был некто А.Д. Шелли, один из соавторов книги «Монтаж радиолокационных маяков на геостационарных орбитах с целью коррекции курса космических лайнеров в околопланетном пространстве».

– Да, – сказал государь, – когда я его читаю, я понимаю, что иномирцы очень похожи на нас. Или были похожи. Знаете, это представление о времени, которое приносит гибель лучшим и гордым, возвращается вспять…

Государь замолчал.

– Вы кого-то искали? – вдруг сказал он, кивая на папку, кончик которой виднелся из-за ручки кресла.

– Да, Шаваша. Мне нужна его подпись.

– Может быть, что-то могу подписать я? Я уверен, что у вас тут нет ничего… предосудительного.

Император смущенно улыбнулся, произнося эти слова, а Бемиш испытал неприятное чувство. Ничего предосудительного? Что он имеет в виду? Что Бемиш не мошенничает? Или что вся грязь проходит мимо документов?

– Так хотите, я что-нибудь подпишу?

Бемиш колебался. С одной стороны, два документа действительно требовали подписи государя, – жди потом эту подпись три недели. С другой стороны, а что, если Шаваш будет недоволен? Решит, что Бемиш прокрался в сад, разыскал за спиной Шаваша государя, наговорил ему бог знает что, лишил Шаваша полагающихся для такой подписи знаков внимания и вообще вел себя неприлично.

Бемиш поднял глаза. Император вдруг скорбно улыбнулся и промолвил:

– Простите. Я знаю, что моя подпись немного значит, но я все время забываю, что она может и повредить.

«Господи! – изумился Бемиш, – он все понимает! Но почему же…»

– Я хотел бы сделать вам что-нибудь приятное, – сказал государь.

– Вы… Я видел несколько ваших картин. Можно посмотреть другие?

Государь улыбнулся.

– Пойдемте.

Через пять минут они прошли через государеву спальню в светлую восьмиугольную комнату. Стражники таращили глаза: если здесь, в огражденных покоях, и бывали когда-то иномирцы, – Ванвейлен или Нан, – то, во всяком случае, это было достаточно давно.

Бемиш не обманулся: рисунки государя Варназда были на диво хороши. Может, он не был гениальным художником, скорее всего, даже подражал кому-то из старых мастеров: все рисунки, до единого, были выполнены в традиционной манере, легкой, чуть выцветшей от рождения акварелью, и во всех них было что-то грустное и беззащитное, до удивления гармонировавшее с лицом самого государя страны Великого Света. «Я бы не взял его на работу даже аналитиком», – мелькнуло в голове Бемиша.

Бемиш надолго остановился перед одним из рисунков. Это был вид из окна, – вероятно, дворцового, судя по завитому уголку рамы, – на зимний сад. Огромные пласты мокрого снега пригибали к земле сухие кисти цветов, посередине большой черной прогалины четверо садовников-простолюдинов, нахохлившись, как воробьи, от холода, разжигали костер. Позади костра сиротливо торчало копье. Было видно, что рисовавшему жалко этих людей, но он считает, что ничего не может сделать. Зима. Из года в год. Unfathomable sea, whose waves are years…

– Ну, – сказал государь Варназд, – какой вам больше всего по душе?

Бемиш показал на рисунок с садовниками вокруг костра.

– А еще?

Бемиш выбрал еще.

– У вас отменный вкус, – сказал государь. – Это лучшие.

– Вы давно их написали?

– Да, семь лет назад, я тогда был в плену у Ханалая. Это мои стражники. Видите копье?

Бемиш побледнел. Да, ведь семь лет назад государь Варназд был в плену у мятежников, и не просто в плену: Ханалай только что не морил его голодом, вытирал на пирах пальцы о волосы, ждал только полной победы, чтобы казнить недостойного императора…

– Наверное, – сказал Варназд, – чтобы хорошо рисовать, надо плохо себя чувствовать. У меня был тогда повод жалеть себя.

– Мне не кажется, – осмелился Бемиш, – что вы тут жалеете себя. Вы жалеете этих крестьян, которые вас сторожат.

Они вышли из восьмиугольной комнаты на террасу. У балюстрады стояло легкое кресло с золотой головкой и распростертыми крыльями по краям, – казалось, что кресло летит, и несколько скамеечек для ног. Государь сел в кресло и указал Бемишу на скамеечку. Они сели, государь помолчал и спросил:

– В ваших новостях говорят, что я должен созвать парламент и передать право выборов главы правительства народу: только так-де можно справиться с произволом и коррупцией. А мои чиновники уверяют, что народ мой беден, растерян и озлоблен, что в стране множество тайных сект. Если позволить голосовать только богатым – вспыхнет бунт, если же позволить голосовать всем, то одна половина парламента будет состоять из сумасшедших сектантов, а другая – из чиновников, подкупленных бандитами. И еще говорят, что только в спокойные времена может управлять собрание, в неспокойные же времена должен править один человек. Ведь в природе собраний думать долго, а в неспокойные времена надо решать быстро, и любое долгое решение в неспокойные времена – неправильно. Что полагаете вы?

Бемишу было неудобно сидеть на своей золоченой жердочке, – что он, попугай? Он встал и сказал:

– Я полагаю, что всегда найдется тысяча доводов, почему демократия – плохая вещь. И я думаю, что все эти доводы – нечистоплотны. Я не верю, что народ так глуп, как это пытаются изобразить бессовестные политики, и, простите, государь, я уверен, что миллион глупых простолюдинов обмануть труднее, чем одного умного императора.

Варназд помолчал. У него были удивительные глаза: сначала они показались Бемишу зеленоватыми, потом серыми, потом голубовато-серыми, и только сейчас Теренс понял, что цвет их все время плавает и только одиночество в них неизменно.

– Когда я был в плену у Ханалая, я много об этом думал. Я думал, что это мои собственные ошибки привели к гражданской войне и что самое скверное было в том, что я не очень-то был виноват в этих ошибках. Просто, если все зависит только от одного человека, чиновники вокруг хотят решить все свои проблемы, обманывая этого человека, и, конечно, им это удается. И я решил, что один человек не должен править страной, потому что вообще не бывает государей, которые не ошибаются, а бывают только государи, которые думают, что не ошибаются.

Бемиш усмехнулся.

– Извините, государь, но не очень-то заметно, что вы так решили.

– Меня отговорили, – сказал Варназд, – отговорили иномирцы, Нан и Ванвейлен. Принялись доказывать, что выборы приведут к анархии; что народ сочтет их позором и уступкой людям со звезд, которые диктуют свои условия освобожденному императору; что даже мятежник Ханалай понимал, что мироздание империи Великого Света держится на почитании Бога-Государя, а выборное собрание будут не почитать, а презирать. Может, это и так, но на самом деле все упиралось в то, что Нан и Ванвейлен понимали, что им легче будет править от моего имени, чем от имени выборного собрания. Да, они отговорили меня.

– Не думаю, – сказал Бемиш. – Вы позволили себя уговорить. Вы отнекивались от власти, пока ее у вас не было, а когда ее вам вернули, вам не очень-то захотелось от нее отказываться.

Бемиш ожидал гнева или равнодушного «нет», но государь вдруг опустил голову, и на глазах его показались слезы.

– Странное дело, – сказал Варназд, – я ведь сам себе много раз говорил то же, что и вы. А вот вы сейчас мне сказали эти слова, – и я готов вас за них возненавидеть.

И всплеснул рукавами:

– Где же она, моя власть? Вы даже побоялись подписать у меня бумаги, те, которые завтра принесет мне на подпись Шаваш! Испугались, что Шаваш заподозрит в этом интригу, что подписанным мной бумагам не дадут ходу! А ведь вы с Шавашем друзья!

– Государь, – сказал Бемиш, – если вы все понимаете, почему вы так себя ведете? Почему не назначите дату выборов?

– Знаете, – спросил Варназд, – кто после выборов станет первым министром империи?

Бемиш пожал плечами.

– Шаваш! Я не верю, что мой народ изберет сектанта или глупца! Он изберет умного человека. Шаваш подкупит всех и понравится всем, он даже к сектантам найдет дорожку через своих шпионов. Но пока я жив, господин Бемиш, я не потерплю, чтобы Шаваш правил моим народом. У нас нет такого бога, каков ваш Сатана, – но, поверьте мне, если бы он был, Шаваш был бы сыном Сатаны.

Прощаясь, государь Варназд внезапно повел своего гостя в один из павильонов, где висели картины прошлых веков. Картины покрывали стену плотным пестрым ковром, подобно иконостасу, и перед прекраснейшими из них были устроены маленькие мраморные алтари с курильницей и золотым тазиком, в котором плавали свежие сосновые ветки.

Бемиш сразу увидел «девушку и дракона», – перед ней тоже стоял алтарь, и Бемиш еще с беспокойством подумал: не причиняет ли дым воскурений вреда живописи – или, наоборот, оберегает ее?

– Я хочу подарить вам ее, – сказал император.

Бемиш поклонился.

– Ваша Вечность, я не могу принять такой подарок.

– Но я так хочу!

– Из-за этой картины был убит человек. Она будет мне постоянно об этом напоминать.

– Кто?

– Мой управляющий Адини. Человек, который по приказу Шаваша подменил копию оригиналом.

Бемиш поколебался, раздумывая, не будет ли истолковано то, что он скажет, как наглость, и докончил:

– Я бы предпочел «садовников вокруг костра».

«Садовников» государь Бемишу, конечно, не подарил. Однако спустя два дня, на малом дворцовом приеме, вручил иномирцу акварель, изображавшую бешеную пляску русалок, щекотунчиков и людей вокруг вздымающегося к небу костра. Краски были болезненно ярки, зрачки людей сужены от ослепительного света, и сам костер сплетался из хоровода призрачных змеевидных демонов. Кто-то из гостей с улыбкой шепнул, что примерно так в пятом веке представляли тайные церемонии в честь бога богатства.

Теренсу Бемишу накинули на плечи плащ, в котором полагалось принимать подобные подарки, и он стал на колени и поцеловал руку императора и золотую кисть, прикрепленную к правому углу свитка.

Сам факт того, что император подарил собственную картину человеку со звезд, вызвал немалые пересуды – Теренс Бемиш был первым таким человеком, о котором знали, что он родился на небе. Зашептались, что скоро чужеземцу предложат пост наместника Чахара или даже вице-премьера, но люди знающие качали головами и говорили, что никто не станет менять указ, запрещающий людям со звезд занимать должности в империи – этот указ был специально устроен в свое время, чтобы выгнать из страны Нана.

* * *

Этот день, когда Бемиш говорил с государем Варназдом, его первый заместитель Ашиник провел на новом квадрате А-33. Участок был едва-едва обжит – посреди его уже вилась продавленная тракторами дорога, но стоило отойти от нее на десять метров, как из травы начинали вспархивать птицы и ящерки подставляли солнцу зеленые спинки на пестрых камнях. Когда наступило обеденное время, рабочие сели в тележку, привязанную к трактору, и укатили в столовую. Ашинику хотелось побыть одному. Он выбрал себе освещенный солнцем взгорок, сел на траву и развернул тряпочку, в которую был завернут его обед: две лепешки с овечьим сыром и маслом.

Кто-то опустился рядом на траву. Ашиник оглянулся. Рядом с ним сидел человек в грубом соломенном плаще и желтом поясе ремонтника – однако это был не ремонтник, а человек по имени Ядан. Ядан был тот самый учитель, который просветил Ашиника и который ввел его в третье Кольцо. Ядан не был главою учения, выше был еще один человек, которого запрещено было называть по имени и которого все называли Белый Старец. Белый Старец – это было не имя, а должность. Если бы нынешний Белый Старец умер, Ядан стал бы Белым Старцем. Ядан был самым непримиримым противником иномирцев во всей секте и стоял в ее иерархии вторым, и его убеждения были такими же крепкими, как его руки, – стальные руки пятидесятилетнего профессионального акробата, сорок пять лет развлекавшего народ фокусами, трюками и проповедями; и такими же глубокими, как рубцы от плетей у него на спине: Ядан дважды бежал с каторги еще до гражданской войны.

– Добрый день, Ашиник, – сказал Ядан.

– Добрый день, учитель. Почему вы не сказали, что хотите видеть меня? Вам опасно появляться здесь. Вдруг вас опознают.

Лицо Ядана, морщинистое, как грецкий орех, осталось совершенно неподвижным. Приметы его были во всех сводках, но еще не было случая, чтобы Ядана поймали: стражники утверждали, что при встрече он отводил им глаза или оборачивался белым барашком.

– Почему же опасно? Мне казалось, это самое безопасное для меня место во всей империи. Разве все, кто работает сейчас на стройке, – не преданы нам?

– Что взять с простых крестьян, учитель? Бесам легко сманить человека высокой зарплатой и толстой лепешкой, а этот дьявол Джайлс понатыкал везде стальных глаз и следит за мной постоянно. А ведь видеокамере нельзя отвести глаза, как глупому стражнику.

Ашиник произносил слова механически, сжимая в руке развернутую тряпочку с лепешкой и сыром. Он чувствовал, как страх липкими пальцами копошится в сердце. Что потребует от него Ядан? То н учителя не предвещал ничего хорошего. Сейчас его накажут… Хотя за что? Что он, Ашиник, нарушил? Все обряды и ритуалы соблюдались им тщательно. Не было вечера, чтобы Ашиник не созвал рабочих на краткое моленье, не было утра, чтобы он встал с постели, не обрызнувши левое плечо водой… И все же сердце Ашиника трепетало…

– А ты боишься, – неожиданно сказал Ядан. – Чего ты дрожишь, Ашиник?

Ашиник молчал.

– Впрочем, извини, мальчик, что я спрашиваю такую глупость, – промолвил Ядан. – Трудно жить среди бесов и не бояться, не правда ли?

– Да, конечно.

Они немного помолчали. Ядан пристально разглядывал раскорчеванную делянку и замерший у огромной ямы, перепачканный глиной экскаватор, и морщины на его лице были такие же глубокие, как колеи от траков.

– Я проголодался, – вдруг промолвил Ядан.

Ашиник поспешно разломил лепешку напополам.

– Вай, мой мальчик! – тихо сказал сектант. – Ты уже ешь бесовскую пищу?

Ашиник в ужасе поглядел на лепешку.

Снедь была прихвачена им по дороге у стойки, где деревенская баба торговала дешевой едой. Лепешка была, по правде говоря, самая простая, такая, какую тысячи лет в этих местах пекли женщины, и сыр был домашний, острый козий сыр, скатанный в белые твердые комочки. Но прослойка между сыром и луком была обильно полита красным острым соусом, и вот этот-то соус – тут Ядан был бесспорно прав – происходил не из здешних мест, а из импортной бесовской банки. Ашиник похолодел. Еще месяц назад он, Ашиник, сам бы заметил, что пища бесовская, – а тут купил лепешку и бездумно завернул ее в тряпочку. О боги, что же с ним, с Ашиником, такое делается, что он не замечает уже таких простых вещей? Или, в конце концов, разве так важно, из какой банки этот соус?

Ашиник густо покраснел и, размахнувшись, зашвырнул лепешку в котлован с водой.

– И часто ты ешь ихнюю пищу?

Ашиник виновато молчал. Памятуя о чистоте тела и заветах учителя, он большею частью старался не трогать блюд иномирцев, но разве это было легко? Первый раз ему пришлось есть их еду как раз во время той давней банковской делегации. Ашиника вместе с другими посадили тогда за банкетный стол, и хотя Ашиник вполне перетерпел бы голод, он не вынес понимающего и спокойного взгляда Теренса Бемиша, которым тот мимолетно скользнул по пустой тарелке Ашиника.

Ну а потом – то совещание, после которого тащат шипучую воду и бисквиты в фольге, то работа до поздней ночи и гамбургер, – трудно жить с бесами и не есть их пищи. Да что пищи – стыдно подумать, вот и костюм у Ашиника в шкафу висит – из той самой бесовской ткани, которой он так стращал единоверцев.

– И часто ты ешь ихнюю пищу? – повторил вопрос Ядан.

– Приходится, – пробормотал Ашиник.

– Да, стало быть, вот какое дело, – усмехнулся Ядан, – боги застили бесам разум, сделали их своим орудием – думали ли мы, что бесы отдадут нам свою главную стройку…

И вдруг встал, – гибким движением акробата, с шести лет бегавшего на ходулях над толпой, а с семи – ходившего в головокружительной высоте по натянутой над головами проволоке.

– Хватит тебе есть бесовскую лепешку, пора поесть пищи духовной. Будь в Иниссе шестого числа, а где – сам знаешь.

Повернулся – и исчез.

Ашиник некоторое время сидел неподвижно. Ему казалось, что все будет гораздо хуже. Ядан мог приказать ему убить Бемиша. Или взорвать у пассажирского терминала бомбу. Что бы тогда делал Ашиник? Он не имел права отказаться…

Вместо этого его всего лишь позвали в Иниссу, на собрание всех кругов. Что это значит? Что его поступок одобряют? Или, напротив, его будут судить, и шестое число станет последним днем его жизни? Или ему велят искупить свою вину убийством того человека, который совратил его с пути истинного, – Теренса Бемиша?

Ашиник резко встал. Он вдруг почувствовал, что тело его стало липким от пота, и еще ощутил жуткий голод.

В конце концов, он не ел с пяти утра. Он бы с удовольствием подобрал лепешку, если бы выкинул ее на землю. Ашиник был деревенский и неизбалованный мальчишка, и в конце войны, во время голода, ему не то что извалянные в грязи лепешки приходилось есть, а и живых гусениц. Но он выбросил лепешку в котлован, не плыть же за ней!

Ашиник медленно побрел на запад, туда, где за отодранными досками забора начинались ангары и технические службы космодрома.

Через пятнадцать минут по подземному переходу он прошел в основное здание. На табло мелькали слова на десяти языках, в воздухе мушиной толпой висела чужая речь, и тысячи людей сновали туда и сюда.

Ашиник повертел было головой в поисках ближайшей вейской торговки, а потом резко повернулся и подошел к огромной сверкающей стойке какого-то бистро, уставленной гамбургерами всех сортов и бутылочками с крашеной водой.

* * *

Через полчаса Ашиник столкнулся на двенадцатом этаже нос к носу с начальником службы безопасности космодрома Джайлсом. Джайлса Ашиник не любил. Он знал, что тот – близкий друг Шаваша, и, в отличие от Теренса Бемиша, который никогда не расспрашивал Ашиника ни об учителях, ни о причинах того или иного распоряжения, Джайлс постоянно любопытствовал об обычаях и собраниях и не раз самодовольно принимался объяснять Ашинику, почему по законам их земной науки никто не может родиться из золотого яйца.

– Эй, Ашиник, чего вам здесь надо? – полюбопытствовал Джайлс.

– Отчет, который я вчера отдал господину Бемишу, – ответил Ашиник, – его надо исправить.

– А, ну-ну, – загадочно сказал начальник службы безопасности. Тут наконец раскрылись двери вызванного им лифта, Джайлс вскочил внутрь и уехал.

Ашиник дернул ртом и раскрыл дверь личного кабинета Бемиша. Он сказал Джайлсу чистую правду – ему нужен был его вчерашний отчет. Улетая в столицу, Бемиш сказал, что начеркал на нем какие-то замечания, и Ашинику надо было с учетом этих замечаний отчет переправить и представить Бемишу по возвращении.

Однако отчета нигде не было видно. Ашиник осторожно покопался в бумагах, устилавших стол Теренса. Пусто. Ашиник поколебался и, подойдя к двери в глубине кабинета, толкнул ее и вошел внутрь.

Это были личные апартаменты Теренса Бемиша. Сразу за кабинетом начиналась сорокаметровая гостиная, окна которой, из плотного звуконепроницаемого стекла, смотрели на взлетные квадраты. Из нее личный лифт Бемиша мог поднять хозяина в спальню, а гостей – еще выше, на самый верх башни, на площадку, где был разбит каменный сад с кактусами и агавами. Остальные растения на такой высоте росли плохо, то ли их донимал ветер и холод, то ли частый грохот стартующих кораблей – при них-то не было шумоизолирующего стекла.

Впрочем, чтобы пройти в спальню, Бемиш чаще пользовался не лифтом, а красивой и широкой, тут же в гостиной начинавшейся лестницей.

В гостиной отчета тоже не было. Ашиник подумал, что Бемиш ночевал вчера здесь и наверняка оставил отчет в спальне на столике. Уж е не раз Бемиш оставлял там бумаги и посылал за ними Ашиника. Ашиник, поколебавшись, поднялся по лестнице.

В спальне царили полумрак и чистота, и Ашиник сразу увидел злополучный отчет – он лежал под кроватью рядом со шлепанцами Бемиша, и даже от двери было видно, что отчет немилосердно исчеркан. Потом что-то шевельнулось сбоку, у зеркала. Ашиник повернул голову и увидел Инис.

– Ты что тут делаешь? – спросила Инис.

– Отчет пришел забрать, – ответил Ашиник, нагибаясь и подбирая бумаги. – А ты?

– Разве ты не видишь? Это же новая юбка!

Действительно, Инис стояла у зеркала, изогнувшись и разглядывая себя в профиль, и на ней был не строгий костюм иномирцев, в котором она обычно появлялась на стройке, а красивая запашная юбка.

Ашиник, все еще держа отчет в руках, машинально присел на краешек кровати.

– Это господин Бемиш купил?

– Глупый! Это сюрприз! Подарок Идари!

Инис захватила края юбки кончиками пальцев, и подняла руки, и вдруг закружилась по комнате. Ашиник, как завороженный, глядел на ее белые ножки.

Он никогда не замечал, во что Инис одета. Он всегда в мыслях своих раздевал ее.

– Красиво? Ведь правда красиво?

– Очень, – прошептал Ашиник.

Инис засмеялась и отбежала на цыпочках к двери. Рука ее нащупала выключатель. Свет потух. Впрочем, в спальне было довольно светло от широких, во всю стену окон. Окна были без штор, залитое в их толщу специальное вещество по команде полностью или частично переставало пропускать свет. Сейчас окна работали вполсилы, приглушая ослепительные огни взлетных квадратов, и по расположению огней Ашиник видел, что корабль в квадрате К-1 взлетит с минуты на минуту.

Снаружи уже должен был стоять порядочный вой, но здесь стены гасили звук.

– Вот господин Бемиш будет так сидеть, и вдруг появляюсь я, – проговорила Инис.

Она закружилась по комнате и вдруг застыла, раскинув юбку, на фоне освещенного окна. В это мгновенье взлетные огни вспыхнули желтым, нос большого грузового «Атланта» вздрогнул и пошел вверх, из-под грузных, как ноги гиппопотама, дюз вылетели столбы дыма и пламени, комната окрасилась ослепительным алым светом, и на фоне этого алого света Ашиник увидел кружащийся черный с золотыми кудрями силуэт.

– Ой! – вскрикнула Инис, на мгновение теряя равновесие.

Она повалилась на кровать, и тут же Ашиник прижал ее к себе.

– Точно, – смеясь, проговорила Инис, – и тут господин Бемиш вот так обнимет меня… и… пусти.

Ашиник, не отвечая, жадно целовал ее.

– Пусти же!

Ашиник и Инис целовались несколько раз и до этого, но сейчас Ашиник плохо владел собой. Он был безумно испуган разговором с Яданом, темнота и далекие вспышки огней возбуждали его, и он точно знал, что Теренс Бемиш в столице, в двух часах лета, и никто в его спальню не войдет.

– Инис, я скоро уезжаю. Я не могу уехать без этого, – прошептал Ашиник.

Инис уже не сопротивлялась ему. Девушка, запрокинув голову, позволяла ему целовать себя и слегка постанывала. Ашиник потянул ее к себе.

– Погоди, – вдруг сказала Инис, – я сниму юбку, а то разорвешь.

Ашиник, разжав руки, смотрел, как Инис расстегнула кофточку и гибким кошачьим движением стащила через голову юбку. Потом ее руки обняли юношу, и, прежде чем Ашиник успел понять, что происходит, женщина расстегнула ремень его брюк, и тонкие, ловкие пальчики скользнули к его мужскому естеству.

– Ого-го, какого удава я разбудила, – прошептала Инис.

* * *

Через полчаса они все еще лежали, совершенно раздетые, в широкой двуспальной постели президента Ассалахской компании, и Инис задумчиво водила пальчиком по плоскому мальчишескому животу Ашиника. За окнами все так же вспыхивали и гасли уходящие в небо факелы. Ашиник протянул руку и, нашарив регулятор прозрачности, сделал стекло чуть потемнее.

– А куда господин тебя посылает? – вдруг спросила Инис.

– А?

Ашиник не сразу сообразил, что она имеет в виду.

– А, это не хозяин. Это… просто мне надо съездить на родину.

Они помолчали. Ашиник испытывал странное бешенство при мысли, что завтра ночью она будет вот так же лежать с Бемишем и что все то, что она умела – а умела она многое и доказала это Ашинику, – всему этому выучил ее человек со звезд.

– А раньше, – сказала Инис, задумчиво перебирая волосы Ашиника, – неверных наложниц клали в мешок и бросали живьем в реку.

– Теренс Бемиш вряд ли бросит тебя в реку, – возразил Ашиник, – он же иномирец.

– Интересно, что он с нами сделает? – задумалась Инис.

– Ничего он нам не сделает, если мы ему ничего не скажем.