Инсайдер Латынина Юлия

Бемиш ожидал, что гусь посторонится и даст место автомобилю, потому что, с точки зрения иномирца, дороги были предназначены для машин, а не для гусей. Но с точки зрения гуся, дороги были предназначены именно для гусей, и вследствие этого несовпадения во взглядах гусь уставился на машину с любопытством, а потом повернулся к ней спиной и нагнул голову.

Впоследствии Бемишу объяснили, что надо было снизить скорость и проехать поверх гуся, и гусь был бы здоров, и машина была бы цела. Но Бемиш не знал обычаев здешних гусей.

Он вывернул руль вправо и нажал на тормоз. Джип развернуло, как перышко. Бемиш влетел в кусты ежевики, бывшие в деревне вместо изгородей, едва не расшибив голову о руль. Машина вздрогнула и замерла. Бемиш хлопнул дверцей и пошел смотреть.

Передние колеса сидели глубоко в придорожной канаве, и одно из них попросту отвалилось. Бемиш оглянулся. Гусенок, отчаянно кося глазом, торопливо побежал с дороги прочь. «Сукин сын!» – громко сказал Бемиш.

Быстро темнело, накрапывал дождь. Нечего было и думать починить колесо. Собака за ежевичной изгородью старалась, как противопожарная сигнализация. К ней постепенно присоединялись все новые и новые псы. Что же до людей – деревня как вымерла.

– Эй, – заорал Бемиш, – хозяева!

Кричать пришлось довольно долго. Наконец дверь домика растворилась и с порога спросили:

– Ну? Чего кричишь в темноте?

В проеме двери что-то поблескивало, человека же видно не было.

– У вас связь с замком есть? – спросил Бемиш.

– Связи нет. Веерник есть, – ответили за порогом.

Бемиш осклабился:

– Веерник у меня есть у самого.

Дверь захлопнулась. Бемиш задумчиво пнул ногой машину, сунул в карман легкий веерный излучатель, забросил за плечи рюкзачок и снял с распорок мотоцикл. «Веерник, – подумал он, вспоминая блеск в отверстии двери, – какой там к черту веерник, – плазменный гранатомет по меньшей мере».

* * *

Сторожа впустили Бемиша в замок безо всякого удивления: на мотоцикле так на мотоцикле – кто их знает, этих иномирцев? Правду, значит, говорят, что они на конях не умеют ездить.

Во дворе замка было скользко и сыро, как в размороженном холодильнике. Киссура еще не было. В верхнем зале, в креслах, дремала старая Эльда. Она посмотрела на беспокоящегося иномирца, как на лягушку, и сказала, что скорее его, иномирца, железная повозка разлетится на их, иномирцев, дорогах, гладких, как щека евнуха, чем ее сын упадет с кручи в здешних горах.

Бемиш, со своим беспокойством, убрался.

Молодой хозяин замка, Ашидан, студент Кембриджа, дрых в главном зале, склонив белокурую голову в тарелку с объедками. Над ним щерилась маска быка с факелами вместо рогов, а в камине под маской тлело, распространяя мерзкий запах, нечто, что при ближайшем рассмотрении оказалось останками спутникового ретранслятора.

– Это что? – спросил Бемиш дворецкого.

– Это госпожа Эльда, – ответил тот, – сказала, чтобы этих колдовских штучек не было в моем доме. Она его только утром нашла, перерыла комнаты и нашла.

Бемиш оглядел Ашидана повнимательней. То т спал, беспокойно вздрагивая, и Бемишу не показалось, что он пьян.

– Что же, в замке нет никаких средств связи?

– Ох, – сказал слуга, – что связь! Видите, сукно и то домотканое. Иное – сожжет! – и показал на свое платье. Бемиш пощупал рукав, – действительно, дерюжка. Он и не понял поначалу: в этом году была модна такая, узловатая, ткань.

Ночью Бемиш ворочался, не спал: старые сосны скрипели за узким окошком, сделанным не чтобы глядеть, а чтобы стрелять, и скрип их ветвей походил на скрип веревки повешенного. Бемиш вынул компьютер, развернул его на столе и попытался поймать видеоканал, чтобы посмотреть новости. Вдруг экран пополз рябью, как бывает, когда в нескольких метрах работает узел транссвязи, Бемиш изумился и включил свой комм, просто чтобы по густоте помех определить, откуда идет сигнал. Но все уже кончилось. «Гм, – подумал Бемиш, – а все-таки кто-то в замке упрятал от старой Эльды кое-что посерьезней ретранслятора».

* * *

Утром Бемиш отправился вниз, в деревню. Ему не очень-то хотелось жаловаться старой Эльде, что его железная тачка развалилась на той дороге, по которой пройдет даже баран в метель. Бемиш шагал по свежей дороге мимо ежевичных изгородей и любопытных кур, размышляя о странном крае, где комм в доме – роскошь, а лазер-веерник принадлежит к числу необходимых удобств.

Он дошел до машины через полчаса и остановился в недоумении.

Машина стояла на месте: покореженное колесо так и горбилось в канаве. Остальные три колеса исчезли в неизвестном направлении: машина сиротливо сидела на осях. Щетки пропали с ветрового стекла, и ветровое стекло пропало тоже. Бемиш запустил глаза внутрь: узел связи и подголовники, коврики сидений и ручки от замков, – не было ничего, и остальных стекол тоже не было. На заднем сиденье сидела нетронутая аптечка.

Бемиш обогнул джип и отпер багажник. Внутри было пусто, если не считать пары стоптанных лубяных лаптей. Бемиш удивился, потому что у него не было в обычае носить лубяные лапти, но потом сообразил, что, вероятно, вор надел ботинки Бемиша, а лапти бросил на месте. Бемиш с мрачным предчувствием поднял капот и воззрился на двигатель. Бемиш неплохо разбирался в двигателях. Он сразу заметил, что ночные воры разбирались в них еще лучше.

Бемиш огляделся по сторонам: вокруг гуляли гуси и индейки с красной соплей, и давешний ракетометный старик копал в своем огороде капусту. Ракетомета при нем не было, вероятно, по случаю дневного света.

– Эй, – сказал Бемиш.

Старик обернулся. На нем была рубаха, в девичестве бывшая белой, и штаны, о которых вообще ничего нельзя было сказать.

– Подойдите-ка сюда, – сказал Бемиш.

Старик подошел. Сын его, в глубине огорода, заведенно мотыжил землю. Бемиш помахал в воздухе берестяными лапотками и протянул их через забор.

– Вы не знаете, – сказал Бемиш, – чьи это?

Старик взял лапотки, вытащил из носка десятиденаровую бумажку, предварительно сунутую в лапоток Бемишем. Бумажку он скатал и сунул за ухо, а лапотки протянул Бемишу.

– Не знаю, – сказал он.

Бемиш потерял дар речи.

Вдруг он увидел себя со стороны: увидел хорошо одетого чужака, из мира, в который все люди, если будут хорошо работать и повиноваться начальству, попадут после смерти, – и на эту полуголую, нищую деревню, где нет комма, но где вести о машине, которую можно раздеть, разлетаются без комма; где нет уборных, но есть веерники и где каждый знает о соседе все и не говорит ничего, – и с очевидной ясностью понял, что даже если бы ночные умельцы раздевали машину на глазах всей деревни, а так оно, вероятно, и было, – то ни одна полиция в мире все равно не смогла бы выведать, кто это сделал.

По дороге прошуршали колеса.

– В чем дело?

Бемиш обернулся. Позади, в вишневой и узкой, как лепесток орхидеи, спортивной машине сидел брат Киссура – Ашидан. Серая с начесом куртка, пробор в волосах, запах одеколона, начинающий менеджер, выпускник Кембриджа, – на Бемиша вдруг приятно пахнуло его миром.

Теренс Бемиш насмешливо поднял лапоточки.

– Вот, – сказал он, – кто-то решил со мной поменяться… транспортными средствами.

Но Ашидан уже и сам все видел. Он вышел из машины, отворил дверцу с другой стороны и поклонился Бемишу, приглашая садиться. Бемиш сел. Крестьянин следил за ними испуганными глазами.

– Эй, – крикнул Ашидан парню в глубине огорода, – иди сюда!

Парень подошел.

– В машину, – сказал Ашидан парню.

Бемиш потянулся, чтобы открыть дверцу.

– В багажник, – добавил Ашидан, брезгливо глядя на грязные и босые ноги юноши. – Или ладно, можешь переодеться.

Парень побежал к дому. Бемиш вновь обрел дар речи.

– Но почему вы думаете, – спросил Бемиш, – что это он разул машину? Это мог быть любой…

– Если, – сказал ровным голосом Ашидан, – в деревне совершено преступление и преступник не пойман, то господин должен арестовать некоторое количество жителей деревни и держать их в залоге до тех пор, пока они не умрут или пока остальные не предоставят виновного.

Бемиш во все глаза глядел на Ашидана. Прелестный мальчик, – а тот был очень красив, – больше не напоминал преуспевающего менеджера. «Вот таким тоном говорили его предки, поколение за поколением, – подумал Бемиш. – Видно, прогресс в здешних местах заключается в том, что лорд кладет мужика в багажник автомобиля, а не привязывает к хвосту коня…»

– Этот человек, – сказал Ашидан, показывая на Бемиша, – побратим моего брата и гость моих предков. Брат мой приезжает сегодня, – слуги принесли вести, что он застрял на Бродячем Перевале и поскакал в обход, через Лох.

Крестьянин повалился на колени.

– Господин! – было непонятно, к кому он обращается: к Ашидану или к чужеземцу.

Сын крестьянина вышел из дома в чистой белой одежде, с узелком в руках. С ним был десятилетний мальчик.

– Господин, – продолжал старик, – возьмите меньшего, сейчас столько работы!

Ашидан задумчиво постучал по кожаному рулю.

– Гостю наших предков, – сказал он, – приснился нехороший сон о том, что кто-то разграбил его машину. Мне тоже приснился этот сон, и я поспешил сюда. Но теперь мне кажется, что это был ложный сон и что машина, целая, вернется в замок к вечеру.

С этими словами Ашидан нажал на газ, – машина обдала белую чистую одежду крестьянина веером грязи и умчалась.

* * *

Киссур прискакал в замок только в полдень. Слухи оказались верны: с Бродячего Перевала сошла лавина, задела людей и коней. Все остались живы, но коня Киссура, Звездочета, с белой стрелкой на лбу и широкими копытами, уволокло, только снег мелькнул красным. Они приехали по той же дороге, что и Бемиш, и из-за коня карие глаза Киссура налились бордовым цветом, словно переспевшие вишни. Киссур взглянул на Бемиша, бросил:

– Ты выиграл пари. Завтра – охота, – и убежал наверх.

Бемиш за ним не пошел. Что-то страшное вдруг повисло в воздухе, каменные маски богов на стенах кривили рты, хищно щерили зубы. Бемиш оглянулся: Ашидан, рядом, тоже стоял бледный и тер себе виски.

Киссур заперся в угловой башне и никого к себе не пускал. Ханадар объяснил, что он плачет о коне и что так полагается.

Когда вечером машина Бемиша въехала во двор замка, Бемиш сидел на сторожевой башенке, глядя на ущелье, вырубленное гигантским небесным топором, и ползущие внизу облака. Бемиш спустился вниз.

Складный белобрысый парень вышел из машины и протянул ему, кланяясь, ключи. Все было на месте, в том числе и сломанное колесо. Бемиш оглядел паренька, сказал:

– Спасибо. А сколько в селе автомобильных мастерских?

– Одна, – не краснея, ответил парень.

Бемиш поглядел на ноги парня: тот стоял в луже и шевелил босыми пальцами. Иномирец обошел машину кругом и отпер багажник: там важно топорщился чемодан. Бемиш раскрыл чемодан: белье и одежда были на месте, только две рубашки были влажные: видно, их стирали и гладили. Бемиш вытащил из чемодана кожаные ботинки.

– Держи, – сказал Бемиш, – это тебе подарок.

Парень ахнул и взял ботинки. Бемиш полез в карман, вынул триста местных «единорогов» и протянул парню.

– За работу.

– Сударь, – сказал парень, – мы ведь только починили колесо. Это стоит пять единорогов.

– Куда тебе сейчас? – спросил Бемиш.

– В Синий Лог. Это на левом конце деревни.

– Садись, – сказал Бемиш, – подвезу.

Деревня вытянулась вдоль ущелья, по низу которого бежала прозрачная речка. В ширину она редко тянула на сотню метров, а длиной была километров восемь. Парень забился в угол, чуть не под сиденье, и молчал. Можно было подумать, что он первый раз в жизни сидит в машине. «Гм, – подумал Бемиш, – впрочем, чужестранец подвозит его первый раз… Надеюсь, что я не очень роняю честь рода Белого Кречета».

– Давно Ашидан живет в замке? – спросил Бемиш.

– Второй месяц, господин.

– Он пьет?

– Нет, господин, – испуганно сказал парень.

Бемиш высадил парня у самой реки, там, где на карабкающихся по склону террасах росла густая высокая зелень; близилось время сбора урожая, бабы в синих и красных юбках спешили с полей, погоняя маленьких осликов, утопавших под навьюченными над ними стожками. Бемиш хотел было подойти поближе, чтобы рассмотреть, что именно везут ослики, но тут к нему заспешил староста. Бемиш развернулся и уехал.

Он ехал по узкой дороге, пока не нашел клочок земли, не занятый ни постройками, ни деревьями. Бемиш кое-как втиснулся между пропастью и изгородью, заглушил мотор, приподнял капот и воззрился на двигатель.

Вчера тот был полностью разобран, и хотя Бемиш не очень хорошо знал устройство водородного шестицилиндрового двигателя, ему показалось, что из двигателя вынули даже то, что вынуть нельзя было ни при каких обстоятельствах. Сегодня ночные воры из единственной в селе мастерской поставили все туда, откуда взяли.

Бемиш захлопнул капот и поехал обратно в замок.

* * *

В деревне земли было мало, а в замке – еще меньше. Узкий, как колодец, двор, был тщательно замощен булыжником, стены переходили в стены, камни – в камни. Замок сидел на самой верхушке скалы, и к нему вела только одна дорога.

Со всех остальных сторон наружная стена стояла над пропастью, и эта пропасть для полноты защиты была гладко стесана.

Киссур показал гостю дворик, где убили Канута Кречета, и священный замковый сад из трех яблонь. Под одной из этих яблонь прабабка Киссура согрешила с крылатым двухголовым быком. Бемиш сказал Киссуру, что замок могли бы посещать туристы со всей Галактики.

– Этот замок не годится для туристов, – осклабился Киссур, – он не предоставляет всех удобств инвалидам, – и ловко протиснулся сквозь узкую и немыслимо крутую лестницу, змеящуюся вдоль одной из наружных стен.

Вечером в замке началась суета: конюхи заплетали коням хвосты, из кладовых тащили старые луки, тисовые, огромные, обмотанные истлевшим волокном с серебряными надписями. Бемиш заглянул в полутемную конюшню и замер: Киссур, с холодной усмешкой, прятал в седельный вьюк длинный мощный веерник.

Бемиш ступил внутрь. Киссур опустил плетеную крышку вьюка.

– А на кого, – спросил Бемиш, – мы будем завтра охотиться?

– В здешних краях, – сказал Киссур, – издавна охотятся на крупного зверя: на вепря, на медведя.

На языке у Бемиша завертелось: «Хотел бы я знать, на какого такого вепря тут издавна охотятся с веерниками», – но Бемиш облизнул губы и проглотил вопрос.

* * *

Они выехали, когда месяц еще не убрался с черного неба. На Киссуре были серые замшевые сапожки, с узором в виде лилий и с высокими красными каблуками; зеленые штаны и красная куртка, перехваченная тяжелым поясом из золотых блях: каждая бляха изображала зверя или рыбу. Плащ на Киссуре был тоже зеленый, с двумя широкими полосами, шитыми золотой сеткой. На плече висел лук, за спиной – кожаный колчан, из которого торчали перья стрел, белые, как пенопласт. За поясом – швырковый топорик, у седла – два ясеневых дротика и меч.

Бемиш привез с собой удобный охотничий комбинезон, но в конце концов предпочел одеться так же, как другие охотники. «Это правильно, – заметил, глядя на него, Ханадар, – а то всех богов распугаешь. Наши боги еще не привыкли к вашим штанам, а ты знаешь, что такое дичь, Теренс? Это крошки, которые боги бросают охотнику со своего стола, если охотник почтит их охотой».

Выезжая, Киссур бросил на алтарь у ворот кусок свежего мяса и постучал по камню обнаженным мечом, чтобы привлечь внимание бога. Меч у Киссура был тяжелый и длинный, с трехгранным лезвием и каким-то узором, кажется, бегущими лошадями, по ребру. Рукоять была из сплетенных змей.

– А зачем тебе меч? – спросил Бемиш.

– Без меча не бывает удачи, – ответил Киссур, а Ханадар добавил:

– Дорога на тот свет идет по лезвию меча, и по нему уводят и приводят зверей.

Они наблюдали восход с одного из поросших мелким леском склонов: горный ветер плясал в хвостах их коней, – говорили, что в древности этот ветер покрывал кобылиц, – черные с белым пятном кони рождались от этого ветра, и под копытами изредка похрустывали ракушки, напоминание о море, бывшем здесь миллионы лет назад.

Потом на склон выскочил олень, вздумавший тоже полюбоваться рассветом; слуги спустили собак, и господа поскакали следом.

Господ было пятеро – Киссур, Ашидан, Ханадар Сушеный Финик, Алдон и Бемиш, еще было восемь собак и трое слуг. Первым оленя догнал Киссур и, расширив глаза, метнул копье. Крашенное желтым, с зеленой шишкой на конце, копье пробило оленя насквозь легче, чем оно пробивало старый клен в столичной усадьбе Киссура.

Олень громко закричал, и Киссур приподнялся в стременах и закричал громче оленя; налетевший порыв ветра подхватил его голос и понес по лесу, обрывая листья и гоня облака. Бемиш зябко передернулся.

Слуги бросились разделывать оленя с ножами, и Теренса чуть не стошнило.

К полудню Бемиш был пьян от крови: слуги где-то отстали, а он с Киссуром и Ашиданом подъехал к небольшому озерцу. Бемиша совершенно поразил цвет озера: оно было голубым, как бирюза, и со скал на противоположной стороне к нему сползали тонкие лапки ледника. Дно ущелья в этом месте было необыкновенно плоским, ровным, поросшим какой-то белой болотной травой и с трехлетним мертвым подлеском. Бемиш сообразил, что в этом месте недавно сошла лавина.

Конь Бемиша подошел к озеру, сунул морду в воду и начал жадно пить; Киссур тоже спешился и зачерпнул воды. Бемиш последовал его примеру. Вода была ледяной и сладкой; сквозь метровую глубину у самого берега Теренс видел серые водоросли на дне.

В эту секунду раздался треск и предупреждающий крик. Теренс обернулся.

По узкой звериной тропке вдоль озера, смешно переваливаясь, бежал медвежонок, и места эти были так дики, что медвежонок бежал мимо людей; видимо, он тоже шел к озеру напиться, но теперь все-таки передумал и торопился туда, где тропка исчезала в нагроможденных друг на друга валунах, – в широкой каменной речке, пробившей себе мертвую дорогу в вековом лесу.

– Не надо, – сказал Киссур брату, – это дурной знак.

Но Ашидан уже натянул лук и выстрелил: медвежонок упал. Ашидан спрыгнул с седла и побежал к зверю. Он нагнулся, чтобы вытащить из него стрелу, и в этот миг один из валунов шевельнулся, и на вершине его выросла огромная, черная с бурым медведица.

– Ашидан! – заорал Бемиш.

Ашидан вскинул голову. Медведица поднялась на задние лапы, а юноша стоял под ней, растерянный, с обломком стрелы, вытащенным из ее сына.

Бемиш выхватил пистолет. Но раньше, чем он успел поднять руку, Киссур, широко размахнувшись, бросил копье. Медведица грузно взмахнула лапами в воздухе и обрушилась с валуна.

Киссур спрыгнул с коня, подошел к трупу и молча выдернул копье. Ашидан стоял рядом, не поднимая глаз, весь забрызганный кровью.

– Не к добру, – сказал Киссур, – ни мы, ни наши предки не охотятся на медведей.

* * *

Впрочем, через несколько часов случай с медвежонком забылся. На привале развеселились все; даже Сушеный Финик, который не умел улыбаться, визжал и ухал, а потом сел у колен Киссура и запел те свои песни, которые Бемиш столько раз слушал с чипов в рабочих бараках, что уже научился любить.

Обратно ехали, когда вечерело. Кони шли по тропинке двое в ряд, черный горный перегной осыпался под их копытами, справа темной стеной вставал лесной склон, слева лохматое солнце садилось за покрытый сверкающим снегом хребет. Птицы вспархивали из-под копыт, жизнь была дивно хороша. «Господи, какой отель можно здесь построить», – мелькнуло у Бемиша в голове, – он был человек практичный, всегда искал, как приспособить природу к деньгам.

Ашидан после случая с медвежонком погрустнел, и теперь как-то так получилось, что Киссур со свитой поскакали вперед, а Бемиш отстал и ехал рядом с Ашиданом. То т был бледен, – то ли от травки, которую возделывали крестьяне на здешнем поле, то ли от Кембриджа. Бемиш наклонился к Ашидану и негромко спросил:

– Киссур знает, что вы – наркоман?

– Я не наркоман, мне просто интересно! Я в любую минуту могу прекратить.

Бемиш, помимо воли, хмыкнул. Юноша вздрогнул. Потом вдруг оборотил серые глаза к иномирцу. Зрачки их были неестественно сужены.

– Это не моя, это ваша вина, – сказал он, – семь лет назад из этого замка правили Варнарайном, а теперь это дыра, потому что рядом нет восьмиполосного шоссе! Вы прогнали наших богов, а что вы нам дали взамен? Банку с пепси-колой?

Ашидан схватил Теренса за руку.

– Эта трава здесь росла всегда! Ее ели, чтобы говорить с богами! Вы даже разговоры с богами объявили уголовным преступлением!

– Бросьте, Ашидан! Вы не говорите ни с богом, ни с чертом, вы жрете эту траву для собственного удовольствия и боитесь Киссура, потому что он вас за эту траву запихнет в клинику или просто посадит на цепь.

– Я боюсь меча, который он с собой взял, – сказал Ашидан. – Я видел этот меч в руках Ханалая, а души убитых после смерти уходят в их мечи.

Ханалай был тот самый мятежник, который семь лет назад воевал против Киссура.

– Ханалая, – изумился Бемиш, – вы встречались с Ханалаем?

– Он меня взял в плен, – ответил Ашидан.

Бемиш уставился на юношу: тот был очень молод, тонок, как змейка, и невероятно красив, со своими белокурыми волосами и серыми, густо накрашенными для охоты глазами.

– Господи! Сколько же вам лет было?

– Пятнадцать. Почти пятнадцать. Киссур поручил мне пять тысяч всадников, и со мной были Сушеный Финик и дядя Алдон, Алдон Полосатый. Мы должны были ждать Киссура в Черных Горах. Но тут мы услышали, что вниз, в городок Лухун, съехались на ярмарку купцы и сгрудились в городке из-за войны, и мы решили взять этот городок, потому что так добычи достанется больше, если не ждать Киссура. Вот мы ночью подошли к этому городку с проводником, и когда рассвело, выяснилось, что это была ловушка, – войско Ханалая окружило нас. Ханалай думал поймать самого Киссура.

Ашидан покачался в седле.

– Я выехал вперед и предложил Ханалаю поединок. На моем щите был Белый Кречет, Ханалай подумал, что в ловушку попался сам Киссур. Он очень не хотел драться, но ему пришлось принять вызов. Он испугался, что командиры его засмеют.

Это был поединок, о котором нечего долго рассказывать: Ханалай рассек мне плечо и бросил на землю, как кутенка, а потом снял шлем, чтобы отсечь голову. Очень удивился и спросил: «Ты кто такой, мальчишка, чтобы носить щит с Белым Кречетом?» Я сказал, что меня зовут Ашидан, и что брат мой Киссур отомстит за меня, и чтобы он рубил мне голову, а не разевал свою поганую пасть. Я был очень хорошенький мальчик, и Ханалай вдруг меня пожалел. Размахнулся мечом и вдруг подумал: «Я умру… в этих словах ужас необратимости, ночью от них нельзя спать. Та к стоит ли опускать этот меч?» – так он мне, во всяком случае, говорил потом. Вот он перебросил меня, как девку, через круп своего коня и поскакал к своему войску. А мое погибло, до последнего человека. Ведь это была совсем другая война, нежели между двумя государствами. Потому что когда воюет одно государство и другое государство, то справедливость в том, чтобы пощадить противника и сделать его своим вассалом, а когда воюет правительство и мятежники, то справедливость в том, чтобы уничтожить мятежников до единого.

– А Сушеный Финик? – вдруг сообразил Бемиш.

– Сушеный Финик и Старый Алдон попали в плен.

– А дальше?

– Меня и Сушеного Финика привели в шатер Ханалая, где он пировал после битвы, и Ханалай сказал, что хотел бы услышать от Сушеного Финика песню об этой битве. Сушеный Финик ответил ему, что битва еще не кончена, так как не казнены все, кто должен быть казнен после этой битвы, а когда Ханалай казнит всех, кто должен быть казнен, некому уже будет петь эту песню. Ханалай усмехнулся и подарил Сушеному Финику новую лютню и свой меч, – и этот меч был такой дорогой, что стоил дороже, чем честь Сушеного Финика. То т сел и спел хвалебную песню Ханалаю, и я не думаю, что вы слышали ее от Сушеного Финика или от кого-то еще. А потом Ханалай повернулся ко мне и сказал, что он хотел бы отпустить меня. Я наговорил ему дерзостей. Тогда он подумал и сказал: «Ладно, тебя распнут завтра, мальчишка. Сначала Алдона, а потом тебя».

– И что же было завтра?

– Нас вывели вместе с Алдоном, и Ханалай сказал: «Если ты позволишь мне помиловать себя, я отпущу Алдона». Я плюнул ему в лицо.

Ашидан помолчал. Лицо его стало совсем бледным, и Бемиш вдруг представил, каким он был хорошеньким ребенком, тогда, когда ему было «почти пятнадцать».

– Ханалай покачался-покачался с носка на пятку, а потом и говорит: «Слишком красивый ты мальчик, чтобы умирать». Они распяли Алдона и побранились немного, а потом увели меня.

– А Сушеный Финик?

– А Сушеный Финик пел Ханалаю хвалебные песни, пока не оскорбился, что он, человек из знатного рода, прислуживает простолюдину, который в детстве месил коровий навоз. Отрубил голову одному из помощников Ханалая, кинул ее в мешок и ускакал с этим выкупом к Киссуру. И меч Ханалая он тоже подарил Киссуру.

Ашидан помолчал и сказал:

– Там-то я и познакомился с сыном Ханалая: мы были одногодки, это был очень одаренный юноша. Думаю, Ханалай пощадил меня ради него. Однажды он меня спрашивает: «Вдруг мой сын попадется в руки Киссура? Как ты думаешь, оставит он ему жизнь, как я тебе?»

«Да, – подумал Бемиш, – Киссур, однако, не пощадил сына Ханалая, и вообще никого не пощадил».

– Эй, – закричал впереди Ханадар Сушеный Финик, – вы чего там уснули? А ну сюда!

Бемиш и Ашидан заторопили коней. Впереди горная тропа раздваивалась: правая дорога шла вниз, левая резко забирала наверх и исчезала среди нависших камней и деревьев.

– Нам налево, – сказал Киссур, – надо навестить Альдиса, чтобы извиниться за медвежонка и попросить изобильной охоты.

– Если мы поедем к Темной Кумирне, мы не успеем до ночи в замок, – возразил Ашидан.

– Что ж, тогда мы заночуем в Кумирне, – сказал Киссур.

Лицо Ашидана вытянулось.

– Смотри-ка, – сказал Ханадар, – да неужто ты боишься Темной Кумирни?

И, оборотившись к Бемишу:

– Там, в Темной Кумирне, был похоронен Альдис Белый Кречет, а так как место там плодородное и широкое, там устроили два двора, чтобы ухаживать за могилой. Вот они пренебрегли своими обязанностями, и Альдис их съел, и это дело ему понравилось: он повадился каждую ночь вылезать из земли, таскался со свитой за прохожими и загонял их к себе на пир. Прохожий приходит: усадьба, свет, а наутро от прохожего только косточки. Люди уже так и заметили: если на новолунье в Темной Кумирне свист и огонь, – значит, скоро где-то будет плач. Простолюдину бы давно загнали кол в гроб, а тут боятся, все-таки – Киссуров прадед.

Ашидан усмехнулся.

– Не стоит навещать могилы предков с иномирцем, – сказал он, – чужаку достаточно того, что его взяли с собой на охоту.

– Еще не было такого, – ответил Киссур, – чтобы я охотился в здешних местах и не поделился добытым с моим предком.

И они поехали по левой тропе, отпустив слуг и приторочив к седлу тушку медвежонка.

* * *

Темная Кумирня вывернулась из-за поворота тропинки неожиданно, как хлестнувший по лицу сук. Она сидела между лесом и скалой, на широкой и плоской, как лепешка, поляне, надламывавшейся в крутой склон, усеянный колючками и камнями. Поляну пересекал крепкий трехметровый тын; за ним виднелась скрученная узлом крыша часовни, и над тыном били лучи света и слышались голоса людей.

Даже в наступающей темноте было видно, как побледнел Ашидан.

– Эге-ге-ге, – сказал Киссур, – неужто Альдис опять принялся за старое безобразие?

Всадники тихо спешились. Киссур погладил коня рукой, чтобы не ржал, и незаметно сунул под куртку веерник. Он отдал повод Ханадару, и остальные члены отряда последовали его примеру. Потом Киссур сделал знак, и охотники, вместо того, чтобы открыто подъехать к воротам, пошли в обход, туда, где высокий тын смыкался с вековыми елями.

Пройти оказалось совсем нетрудно: одна из елей, упавшая в прошлом году, обломила тын, чудом не задев часовню; поверх рогатого бревна они и заглянули в широкий двор. Там, на каменной площадке, стояла маленькая, похожая на полосатый кабачок космическая шлюпка «Ориноко-20». Люди в комбинезонах стояли цепочкой, от шлюпки до кумирни, и передавали из рук в руки мешки.

– Тю, – сказал громко Киссур, – вот это называется прогресс! Даже привидения разучились летать без двигателей!

Перемахнул через бревно и шагнул в освещенный круг. По правде говоря, привидением выглядел скорее Киссур – в старинном зеленом кафтане, с тисовым луком через плечо и лицом, раскрашенным синими полосами для охоты, – посреди людей в летных комбинезонах, застывших на мгновение у грузового лючка. Люди побросали пластиковые мешки. Из окошка кумирни выпрыгнули трое, с оружием в руках. Тут у опушки тихо заржала лошадь, и вслед за Киссуром во двор спрыгнул Алдон, а за ним – Бемиш и Ашиник.

– Отбой, – сказал кто-то, – это хозяева.

Киссур неторопливо подошел к низенькому круглоглазому человечку, в котором Бемиш узнал старосту деревни, и сказал:

– А, это ты, Лахор. Чем это вы тут занимаетесь?

– Помилуйте, господин, – сказал Лахор с известным достоинством, – грузимся…

Алдон шагнул к воротам и сбросил засов; ворота отворились, в них появился Ханадар с лошадьми. Киссур тем временем поставил ногу на один из мешков, вытащил из-за пояса охотничий нож и пропорол пластиковую обертку снизу доверху.

– Клянусь божьим зобом, – сказал Киссур, – вот все тебе в округе говорят «господин», «господин», колени целуют, а и не знаешь, чему господин-то. Это что за овес вы на шлюпку таскаете? В здешних местах сроду, помнится, ничего, кроме овса, не росло.

Киссур зачерпнул рукой из мешка и понюхал.

– Нет, – покачал он головой, – сроду овес так не пах. Ханадар, ты не знаешь, что это?

Ханадар тоже выбрал себе мешок, распорол его когтем бывшей при нем плетки, вытащил горсть травы и сунул под нос своей лошади. Та заржала, стала воротить морду.

– Нет, – сказал Ханадар, – не знаю, а только это не овес. Вон, Пестрый морду воротит, есть не хочет.

Тут вмешался Алдон Рысенок.

– Да это ж дурь, – сказал он, – «волчья метелка». Ее вейские сектанты да здешние смерды издавна употребляли для путешествий на небо, а теперь ее на Небо возят в пластиковых мешках. Большие деньги, говорят, за эту травку дают на Небе. Иномирцы – они всегда большие деньги платят за то, от чего лошадь морду воротит.

Единственное, что Бемишу было непонятно, – так это почему их всех еще не пристрелили.

И тут раздался ломкий голос Ашидана.

– Киссур, – сказал он, – это моя вина. Я не успел спросить у тебя.

Киссур мгновенно обернулся.

– То есть ты хочешь сказать, – с деланным изумлением проговорил он, – что ты позволял моим сервам торговать выросшей в моих владениях травой, не испросив у меня позволения?

– Но я не был уверен… – начал Ашидан.

– Скажи-ка, – осведомился Киссур, – кто старший в роду – ты или я?

– Ты.

– А кому принадлежит земля и все, что под ней и на ней, – старшему или младшему?

– Старшему.

– Так почему же ты нарушаешь закон, доход с такого дела кладешь себе в карман?

– Я боялся, ты не поймешь…

– Конечно, не пойму, – загремел Киссур, – на моей земле мои же сервы заводят торговлю, а мне не платят ни гроша? Кто меня должен кормить: государь или мое имущество?

– Господин, господин, – заторопился круглоглазый Лахор, – мы не знали, что господин Ашидан ничего тебе не платит: вот мне стать лягушкой, если мы думали нарушить закон!

В это время из грузового лючка, пригнувшись, вылез человек в летном комбинезоне.

– Извините, господин Киссур, – сказал он по-вейски, – мы и вправду не знали, что вам неизвестно о нашем скромном бизнесе.

Киссур оглядел его с головы до ног.

– Сколько ты платишь брату с мешка?