Женщина из Пятого округа Кеннеди Дуглас

21

Меган не только открыла глаза, но и заговорила. На следующий день она уже ела с ложечки. Через двое суток моя дочь настояла на том, чтобы встать с постели и воспользоваться туалетом. Ее левая рука и нога были в гипсе, но с помощью костылей ей удалось доковылять до ванной. Вскоре полиция задержала виновницу наезда. История оказалась «с душком» — как выяснил за рулем была недавно разведенная женщина сорока лет, юрист крупной фирмы в Кливленде, с «алкогольной зависимостью». Утром того дня, когда был совершен наезд, она «выпила за завтраком в своем номере в мотеле». Выпила — мягко сказано. Она была изрядно пьяна, когда сбила Меган через пять минут после того как покинула мотель. В панике она рванула с места преступления, но через какое-то время зарегистрировалась в мотеле на границе со штатом Кентукки, где ее и арестовали копы. Адвокат, защищавший интересы Меган, грозился предать дело широкой огласке, если виновница наезда не выплатит пострадавшей крупную сумму.

—      Переговоры прошли быстро, — сообщила мне Сьюзан в очередном телефонном разговоре. — Наш адвокат оказался ушлым парнем и блестяще провернул дело. На Меган выписан чек на полмиллиона долларов. Этого хватит на ее обучение в колледже и еще останется нам на жизнь, пока я не найду работу.

Я сказал:

—      Главное, обошлось без последствий для здоровья нашей девочки. С другой стороны, шрамы…

—      …будут напоминать ей о том дерьме, которое вывалили на нее родители… и прежде всего — шлюха-мать, спавшая с педофилом, чтобы получить штатную должность в колледже.

—      Думаю, тебе не стоит винить себя в этом…

—      Но я все равно считаю себя виноватой.

—      И я себя тоже.

—      Ты снова великодушен, Гарри… и от этого мне тошно вдвойне.

—      Ты полагаешь, я хочу причинить тебе боль? Мне… мне просто жаль тебя…

Я слышал ее слезы в телефонной трубке.

—      Прости меня, прости… — прошептала Сюзан. — Я столько всего наворотила. Я…

—      Наша дочь жива, и ее дела идут на поправку. Это единственное, что сейчас имеет значение. И я очень хочу снова пообщаться с ней.

—      Я сказала ей, что ты бросился на помощь сразу, как только узнал… Кажется, Меган была счастлива слышать это, но так и не поняла, почему тебе так быстро пришлось вернуться в Париж.

Потому что мертвая женщина, поставившая Меган на пути той машины, требует встреч дважды в неделю. Порви я с ней, наша дочь до сих пор оставалась бы в коме.

—      Как я уже пытался объяснить тебе… у меня было собеседование насчет работы…

—      Ты мог бы сказать им, что твоя дочь серьезно пострадала, — прервала меня Сьюзан.

—      Я говорил… Они сказали, что хорошо понимают ситуацию, но должность нужно занять срочно. Денег у меня нет. У тебя тоже. Поэтому я не мог просить, чтобы подождали…

—      Все верно — ты опять не преминул уколоть меня тем, что я безработная. Чтобы усилить чувство вины…

—      Сьюзан… прекрати.

—      Если я прекращу, тебе не придется выслушать правду. А правда состоит в том, что…

—      Правда в том… — перебил я ее, — что в ближайшие полгода я не могу тронуться с места.

—      Что? — Ее голос зазвенел от ярости.

Пришлось объяснить, что я пострадал при пожаре здания, где работал ночным сторожем (Сьюзан, конечно, коробило от известия о том, что ее бывший муж был простым ночным сторожем), и что лечащий врач советовал мне воздержаться от полетов.

—      Ты ждешь от меня восхищения твоим подвигом. Как же, ведь ты с риском для жизни полетел к больной дочери!

—      Сьюзан, честно говоря, мне плевать, что ты там вообразила. Могу только сказать, что по возвращении в Париж я харкал кровью. Пульмонолог запретил мне до Рождества воздушные перелеты. Это, конечно, меня бесит, потому что я всей душой рвусь к Меган. Но, бог с тобой, думай обо мне что хочешь. Я всегда был для тебя полным дерьмом. Таким и останусь.

На этом я повесил трубку.

Спустя несколько часов, когда я лежал в постели с Маргит, она сказала;

—      Мне понравилось, как ты сегодня поставил Сьюзан на место. Ты был куда более решителен, чем прежде.

—      Откуда ты знаешь, каким я был прежде?

—      Я все про тебя знаю. Как знала и то, что ты поступишь честно и придешь ко мне сегодня.

—      Ты считаешь, что принуждение может быть честным? Я здесь только потому, что…

—      Если ты хочешь и дальше предаваться иллюзии, будто тебя насильно втянули в это, — что ж, пожалуйста. Но тогда тебе до конца дней придется исходить злостью от того, что я поработила тебя. Будь ты чуточку хитрее, Гарри, ты бы увидел всю выгоду нашего союза. И, поскольку через две недели деньги у тебя кончатся, нам все-таки необходимо устроить тебя на работу.

Спустя три дня, за традиционным распитием виски после соития, Маргит сказала:

—      В это воскресенье тебе нужно сходить в салон Лоррен Л’Эрбер.

—      Это невозможно.

—      Почему?

—      Потому что, как только мадам или ее мажордом услышат, что я звоню, они немедленно бросят трубку.

—      Бедный, бедный Гарри, вечно думает, что кому-то до него есть дело… Ты вовсе не вывел мадам Л’Эрбер из себя, когда накинулся на нее, требуя сказать, была ли я у нее. Подобно всем самовлюбленным людям, она плевать хотела на других… если только не видит в них личной выгоды. Так что ваша короткая перебранка на пороге ее квартиры задержалась в памяти мадам секунд на пятьдесят. Не бойся — Лоррен и ее помощника интересует исключительно взнос в двадцать евро. Завтра же позвони им, а в воскресенье посети салон. Там постарайся, чтобы тебя представили джентльмену по имени Лоренс Курсен. Он возглавляет Американский институт в Париже. Мне известно, что на протяжении многих лет он посещает вечеринки мадам Л’Эрбер, где знакомится с дамочкам… Он женат на очень и очень богатой ведьме, которая весит килограммов сто пятьдесят и, если не спит, изводит его скандалами. Я знаю, что он ищет специалиста для преподавания истории кинематографии в своем  институте. Просто постарайся попасться ему на глаза и очаровать его…

—      Легко сказать…

—      Но, Гарри, ты действительно умеешь очаровывать…

Впервые за время нашего знакомства Маргит сделала мне комплимент.

Я сделал все, как она сказала. Позвонил Генри Монтгомери, «ассистенту мадам Л’Эрбер». Когда я назвал свое имя, он отнесся к этому совершенно спокойно. Просто сообщил код дверного замка и напомнил о необходимости иметь при себе двадцать пять евро в конверте («Цена немного возросла»). На этот раз добираться до дома мадам было одно удовольствие — от моего отеля на улице дю Драгон до Пантеона ходьбы было минут двадцать.

К моменту моего появления вечеринка была в разгаре. Генри Монтгомери, похоже, не узнал меня. Разумеется, он не забыл взять конверт, проверив, написано ли мое имя (как положено по инструкции), после чего подвел меня к Лоррен. Как и прежде, она стояла под одним из своих портретов, окруженная толпой восхищенных почитателей. Монтгомери что-то шепнул а ухо. Она тут же изобразила неимоверную радость.

—      Гарри, какое счастье снова видеть тебя! Это было… сколько же мы не виделись?

—      Несколько месяцев.

—      И ты все еще здесь… Значит, Париж все-таки захватил тебя в плен?

—      Да уж, — сказал я.

—      Ты ведь рисуешь, да?

—      Я преподаю. Историю кинематографии. А Ларри Курсен, случайно, не здесь сегодня?

—      В поисках работы, я угадала?

—      Да, верно.

—      Американская прямолинейность. Обожаю. Ларри! Ларри!

К нам подошел мужчина средних лет в грязно-белом пиджаке, который был в носке лет двадцать, не меньше, и настоятельно требовал глажки.

—      Ларри, ты должен познакомиться с Гарри. Он блестящий педагог. Преподает… как это называется, напомни?

—      Историю кино.

—      В самом деле? — подхватил Ларри. — И где вы преподаете?

—      Ну, я раньше преподавал в…

Беседа завязалась. Л’Эрбер, довольная, отплыла в сторону. Мы проболтали не менее получаса — в основном о фильмах (Курсен был серьезным фанатом кино), но и об институте, который он возглавлял.

Когда Курсен поинтересовался моим «стилем преподавания», стало очевидным, что он проводит со мной собеседование.

—      Чем именно вы занимаетесь в Париже?

—      Пытаюсь написать роман.

—      Вы публиковались прежде?

—      У меня опубликовано много академических трудов.

—      В самом деле? И в каких изданиях?

Я перечислил.

—      У вас есть здесь квартира?

—      Была. Сейчас я как раз подыскиваю новую, а пока живу в отеле.

—      Можно узнать ваш номер телефона?

Я записал ему на бумажке.

—      Возможно, я свяжусь с вами в ближайшие дни.

Курсен начал посматривать по сторонам и вдруг встретился взглядом с женщиной лет двадцати. Она еле заметно махнула ему рукой.

—      Рад был познакомиться, Гарри, — сказал он.

Я вышел на балкон. Моросило, и на балконе было пусто.

Здесь я впервые встретился с Маргит… Что, если бы я не пришел сюда в тот вечер? Или не стал бы с ней флиртовать, не предался бы этим безумным объятиям, не взял бы у телефон и не позвонил? Но все это произошло, потому что я был очень одинок, чувствовал себя никому не нужным и потерянным., и потому, что мне так хотелось снова ее увидеть.

 «Я пришла в твою жизнь, потому что была нужной тебе, Гарри».

Да. Нужна. И вот теперь… мы вместе. Навечно.

Я вернулся в гостиную. Лоррен беседовала с японкой, с головы до ног затянутой в черную кожу. Едва завидев меня, хозяйка салона отвернулась от собеседницы.

—      Я хотел поблагодарить вас за гостеприимство, — сказал я.

—      Уже уходишь, дорогуша?

Я кивнул.

—      Удачно поговорил с Ларри?

—      Да… и благодарю за то, что представили меня ему. Посмотрим, может, что и выгорит из этого.

—      А я видела тебя на балконе. Все еще ищешь свою подружку?

—      Нет. Но я не думал, что вы меня запомнили…

—      Дорогуша, ты вваливаешься ко мне, спрашиваешь про женщину, которая была здесь однажды, в 1980 году, — такое не забывается. Но хочешь услышать кое-что забавное? После того как ты ушел, я расспросила Генри об этой — как ее звали? — мадам Кадар. Оказалось, он ее хорошо помнит, потому что муж мадам в тот вечер, когда они были здесь, флиртовал с другой женщиной, и там, на балконе, разыгралась чудовищная сцена. Венгерка едва не вышвырнула соперницу с балкона прямо на улицу. Генри сказал, что никогда прежде не видел такой вспышки ревности… по мне, верный признак безумия. Так что считай, дорогуша, тебе повезло, что ты с ней не встретился. Такие сумасшедшие тигрицы — уж вопьются когтями, так не оттащишь…

—      Мне действительно пора, — сказал я, прерывая поток ее красноречия.

—      Да ладно, не бойся. Я ни слова не скажу Ларри Курсену. Еще не хватало, чтобы это стоило тебе места. А ты заходи к нам, слышишь?

Л’Эрбер сдержала слово и ничего не сказала Курсену про мою «подружку». На следующий день в отель, пришло сообщение от его секретаря: не мог бы я прийти в офис завтра, в три часа пополудни, для собеседования?

Американский институт находился в парижском пригороде Нейи. Массивный botel particulier[155] был переоборудован в учебное заведение: устроены классные комнаты, кафедры и большой лекторий. Курсен был любезен и деловит. Он выяснил всю мою подноготную. Отыскал в  Сети некоторые из моих академических трудов и журналистских опусов. Как и следовало ожидать, он прочел о том скандале, который стоил мне места в колледже.

—      Я бы предпочел услышать эту историю от вас, — сказал он.

Пытаясь быть предельно честным в оценке своих ошибок, я рассказал обо всем, добавив, что чувствую себя виноватым в том, что случилось с Шелли.

Когда я закончил, Курсен произнес:

—      Что ж, ценю вашу откровенность. Это такая редкость в наши дни, и потому особенно впечатляет. Я позвонил одному из ваших бывших коллег, Дугласу Стенли. Он дал вам прекрасную рекомендацию и еще сказал, что история со студенткой никогда не обернулась бы трагедией, если бы Робсон не раздул ее. И надо же, какая чертовщина приключилась с самим Робсоном… Невольно подумаешь, что какая-то потусторонняя сила воздает негодяям по заслугам.

—      Ну, это как посмотреть.

—      Как бы то ни было, суть в том, что здесь, слава богу, Франция, а не Штаты… поэтому не думаю, что найдется много противников вашего назначения на должность. Между нами… я полностью на вашей сторон;. Мой второй брак распался, когда моя жена застукала меня в постели с  одной из моих студенток. Это было еще в университете Коннектикута. И самое замечательно; в этой истории — то, что она привела меня во Францию. Так что с вами беженцы-собратья, Гарри.

Мне предстояло вести два курса: «Введете в кинематографию» и «Великие американские режиссеры». Общее поурочное время составляло двенадцать часов в неделю, платить мне обещали восемь тысяч евро за семестр. Курсен взялся организовать для меня получение необходимой carte de sejour, уладив дело с французскими властями. Мы договорились, что, если у меня все получится, можно будет еще до конца испытательного срока обсудить продление контракта.

Я сразу же принял его условия — но с единственной оговоркой: никаких занятий с пяти до восьми вечера.

—      Не проблема, — сказал Курсен. — Мы поставим их первой половине дня. Но, послушайте, кто эта дама? И, если вы встречаетесь с ней с пяти до восьми, она должна быть замужем.

—      Это… ммм… сложно объяснить.

—      Ну, это всегда так. Тем и интереснее.

Когда я на следующий день встретился с Маргит, она сказала:

—      Ты блестяще выдержал собеседование. И очень правильно объяснил свой роман с Шелли. Никаких оправданий. Никаких попыток свалить вину на кого-то. Очень умно. Так что прими мои поздравления… хотя я на самом деле думаю, что твой новый patron — мутный парень. И кстати, не слушай ты сказки этого Монтгомери про мою сумасшедшую ревность. Мадам Л’Эрбер на самом деле забыла упомянуть, что я застукала дамочку когда она делала Золтану минет на балконе. Тебе теперь хорошо известно, что я не ханжа. Но так позорить меня на людях? Так что да, я наговорила ей кучу гадостей и даже чуть не сбросила с балкона. Правда, при этом крепко держала ее за ноги. Маленькая salope[156] не стоила того, чтобы из-за нее надолго садиться в тюрьму. Но я отклонилась от темы. Я восхищаюсь тобой, Гарри. И не беспокойся насчет испытательного срока, Курсен продлит тебе контракт.

—      Если ты так говоришь…

—      Да, так и будет.

—      Мне нужно, чтобы ты сделала для меня еще кое-что. Необходимо вернуть Сьюзан на работу.

—      Посмотрю, что можно сделать. А пока ее ожидают хорошие новости. Большая часть состояния Робсона отошла его детям, но незадолго до случившегося он переписал завещание, назначив твою экс-супругу получателем его пенсионного пособия, в случае если он умрет до выхода на пенсию. Сумма не слишком большая — но все-таки полторы тысячи долларов в месяц не так уж плохо. А с учетом денег, выплаченных Меган в качестве компенсации, она бедствовать не будет.

Сьюзан сама сообщила мне эту новость, когда я позвонил ей той же ночью.

—      Пожалуй, это единственная правильная вещь, которую сделал Робсон, — сказала она. — И сейчас это как  нельзя кстати.

—      Я рад за тебя.

—      Стать наследницей пенсии педофила и быть вынужденной принять ее, потому что нет выбора, — это ли не ирония, достойная драмы? К тому же лишний раз доказывает, как низко я пала.

—      Ты имеешь право на эти деньги.

—      По крайней мере, ФБР решило, что я не была бухгалтером его маленького интернет-бизнеса. Сегодня с меня сняли все обвинения.

—      Отличная новость. И я добавлю еще одну.

Я рассказал о своем назначении на должность в Американском институте.

—      Везет тебе. Я так скучаю по преподавательской работе.

—      А я скучаю по своей дочери.

—      Меган уже может сидеть на стуле возле кровати, выдерживает почти все утро. Врачи в один голос говорят, что до сих пор понять не могут, как ей удалось выйти из комы без серьезных осложнений для мозга.

—      Думаю, чудеса все-таки случаются. Нам очень повезло. И я жду не дождусь, когда смогу поговорить с ней.

—      Я вчера обсуждала с ней это. Она пока еще злится на тебя. В этом отчасти моя вина. После всего, что с тобой случилось, я настраивала ее против тебя. Мною двигали исключительно ярость и месть. Страшные вещи я натворила. Теперь-то я понимаю. И постараюсь искупить свою вину.

На нашем следующем свидании Маргит сказала:

—      Какой жест раскаяния с ее стороны. Все-таки вина — это справедливое чувство.

—      Пенсионное пособие — твоих рук дело?

—      Возможно.

—      А с федералами?

—      Возможно.

—      Тебе нравится мучить меня недомолвками, не так ли?

—      Зато посмотри, что ты получил взамен. Душевный покой. Наказание для виновных. Предложение о работе. Признание вины от тех, кто причинил тебе боль… Добавь к этому мои услуги как агента по недвижимости. В аренду сдается квартира-студия в baussmannien[157] в доме на улице дез Эколь. Двадцать шесть квадратных метров с прекрасным ремонтом, и всего за шестьсот евро в месяц. Цена очень разумная для этого quartier, и в шаговой доступности столько кинотеатров…

—      Не говоря уже о тебе.

—      Согласись, пять минут пешком — это куда удобнее, чем добираться на mеtro из Десятого округа.

—      Да, пять минут — и я у твоего порога.

—      Гарри, ты всегда рядом со мной. Ты это знаешь. Так же как знаешь и то, что я всегда с тобой, даже когда ты этого не хочешь. Но я снова отвлеклась. Завтра с утра тебе необходимо первым делом встретиться с риелтором, Скажешь, что ты профессор Американского института, они это любят. Если их смутит отсутствие у тебя банковского счета, объясни, что ты только что прибыл из Шти и как раз собираешься открыть здесь счет. Курсен даст рекомендательное письмо и две тысячи евро в качестве аванса по контракту. Это поможет тебе устроиться на новом месте. После этого…

—      Думаю, я сам разберусь.

—      Тебе кажется, что я слишком по-матерински опекаю тебя?

—      Без комментариев.

—      Я просто хочу, Гарри, чтобы твоя жизнь вернулась в нормальное русло. И эта квартира — то, что нужно. Ты не найдешь ничего подобного за такую…

—      Хорошо. Я понял. В девять утра буду в agence immobiliere.[158]

К десяти утра следующего дня я получил в аренду квартиру. Маргит оказалась права: это было потрясающее гнездышко. Все очень просто, но стильно. Курсен был настолько любезен, что выбил для меня две тысячи аванса. Через три дня я переехал. После убожества chambre de bonne моя новая квартира казалась оазисом чистоты и уюта. На деньги, оставшиеся от аванса, я купил постельное  белье, полотенца, стереомагнитофон и занялся обустройством своего жилища.

Вскоре я приступил к работе. Мне нравились мои студенты. И кажется, я им тоже. Я быстро вспомнил, какое счастье — стоять на кафедре и рассуждать о кинематографе. Первые два месяца пронеслись как один миг.

Я установил городской телефон в своей квартире и каждый день звонил Сьюзан. Меган вернулась в школу спустя четыре недели после аварии. Но она по-прежнему отказывалась от общения со мной.

—      Она и со мной почти не разговаривает, — сказала Сьюзан, — что-то хандрит… Врачи говорят, это естественное состояние после выхода из комы. У нее депрессия. Но она посещает школьного психотерапевта. Так что… наберись терпения. Она придет в себя.

  Постепенно все встало на свои места. Мой контракт в Американском институте был продлен на два года. В институте я познакомился с парнем, который издавал еженедельник для экспатриантов и как раз искал кинокритика. Платили не так много — сто пятьдесят за колонку, — но зато я получил возможность снова писать. О да, еще и дополнительный заработок. Появилась возможность купить себе приличную одежду. Я приобрел телевизор и DVD, новый лэптоп, сотовый телефон. Я читал лекции, писал для журнала, занимался в тренажерном зале института, продолжал свой марафон по кинотеатрам, которыми действительно был напичкан мой quartier. Каждый день я звонил Сьюзан и справлялся о состоянии Меган. Мы очень вежливо беседовали по телефону — давняя злоба сменилась уважительной дистанцией. И мы больше не были врагами — скорее уставшими от войны противниками, решившими, что куда проще поддерживать мир. Теперь у нас была единственная общая тема для разговора: наша дочь.

  Время ускоряло свой ход. Я преподавал все лето. Мне нравились пустынные улицы Парижа в августе, и на пару дней удалось вырваться отдохнуть на побережье, в Коллиур. Помимо работы я каждый день находил для себя занятия: кино, выставки, концерты, книги, журналы — все, чем можно было заполнить свободное время.

  Однажды я простоял целых полчаса в Центре Помпиду, разглядывая один из синих монохромов Ива Кляйна. Мне уже встречалась эта репродукция в художественных альбомах. Но, когда я увидел ее так близко, «живьем», это стало для меня настоящим откровением. На первый взгляд ничего особенного — просто холст, расписанный темно-синей краской — оттенок, чем-то напоминающий предвечернее небо в ясный зимний день. По контуру холста краски сгущались. И чем дольше я смотрел на этот монохром, тем отчетливее видел плавность перехода цвета: сложную комбинацию текстур, вариации тона, скрывающиеся за простым с виду синим квадратом. Однако мое внимание привлекла не только затейливая синева. После нескольких минут прямого визуального контакта полотно открыло мне свою гипнотическую магию. Текстуры исчезли, и я почувствовал, что смотрю в пустоту: безграничный вакуум, откуда было не вырваться. Из транса вывел резкий толчок в спину, и я спустился на землю. Я  был слегка одурманен. Но уже потом, когда вечером лег в постель и погасил свет, безграничная синева Кляйна вернулась ко мне. И я не смог удержаться от мысли: вот пустота, в которой я сейчас живу.

   Флоппи-диск, который вернула мне Маргит, был спрятан в ящик комода. Как-то вечером, в начале сентября, я достал его и загрузил в лэптоп. Весь субботний день я перечитывал страницы своего так и не законченного романа. Дочитав, я вытащил диск из компьютера, убрал обратно в ящик и решил больше никогда не доставать.

Ты права, ты права, услышал я собственный голос, обращенный к ней. Перегруженное, напыщенное повествование без реальной сюжетной линии, без драйва, который  держит в напряжении и заставляет перелистывать страницы…

Я знал, что она слышит эти слова. Как знал и то, что она всегда рядом, всегда наблюдает за мной.

—      Значит, ты все-таки отказался от идеи написать роман, — сказала Маргит, когда мы увиделись на следующий день.

—      Зачем задавать вопрос, ответ на который ты и сама знаешь?

—      Просто чтобы завязать разговор.

—      Нет, ты просто делаешь то же, что и всегда: напоминаешь мне о своей вездесущности.

—      Я думала, ты уже привык к этому…

—      Я никогда не привыкну. Никогда. И как можно привыкнуть, если я знаю, что ты вечно паришь надо мной, следишь, чтобы…

—      …никто не причинил тебе вреда…

—      …и чтобы я не нарушал правил игры.

—      Правило только одно, Гарри. Быть здесь с пяти до восьми два раза в неделю.

—      А в будущем, если я захочу навестить свою дочь, уехать дня на четыре?

—      На три. Или — когда она будет готова — пусть летает сюда.

—      Это обсуждается?

—      Нет. Это решено. В распорядке твоей жизни некоторые ограничения. Но и свобода. Как я уже говорила, ты волен делать что хочешь, но только в промежутке между нашими свиданиями.

—      Даже притом что ты постоянно наблюдаешь мной?