Женщина из Пятого округа Кеннеди Дуглас

—      В Париже полно англофонов, которые даже не потрудились выучить язык. И Париж принимает их — потому что Париж толерантный город.

—      Если только ты белый.

Клод посмотрел на меня как на сумасшедшего.

—      Почему вам в голову приходят подобные мысли. Этот салон… такое замечательное место, настоящий souk des idees.[83]

—      А какими idees торгуете вы, Клод?

—      Я ничем не торгую. Я всего лишь педагог. Частные уроки французского. Очень разумные расценки. И прихожу на дом. — Он протянул мне свою визитку. — Если вы хотите усовершенствовать свой французский…

—      Но зачем мне совершенствовать свой французский, если я могу прийти сюда и говорить с вами по-английски?

Он натянуто улыбнулся.

—      Очень остроумно, monsieur. А вы чем занимаетесь.

Я сказал. Он закатил глаза и жестом обвел толпу перед нами.

—      Здесь каждый писатель. И каждый говорит о книге, которую пытается написать… — С этими словами он ушел.

Клод оказался прав. Я встретил по крайней мере еще четырех писателей. Один из них — разбитной парень из Чикаго (впрочем, мне еще ни разу не попадались сдержанные и скромные чикагцы). На вид ему было лет сорок; из разговора я узнал, что он преподает «основы деятельности средств массовой информации» в Северо-Западном университете и только что опубликовал свой первый роман в каком-то ретроградском издательстве (по его словам, дебютный опус был упомянут в книжном обозрении «Нью-Йорк таймс бук ревью»); в Париж парень приехал на год как стипендиат. Рассказав о своих творческих успехах, чикагец пустился в пространный монолог о том, что в «предстоящее десятилетие» нас всех признают новым «потерянным поколением», бежавшим от «гнетущего конформизма президентства Буша», бла-бла-бла…. на что я смог лишь произнести убитым голосом.

—      Да мы безнадежно потерянное поколение.

—      Это сарказм? — спросил он.

—      С чего вы взяли?

Вместо ответа он удалился.

Я предпочел налечь на выпивку. На кухне рука потянулась к бокалу с красным вином. Вкус у вина был грубоватый, но это не помешало мне осушить три бокала в ускоренном темпе. Для моего желудка это было испытанием, — что, собственно, ждать от уксуса? — зато я приобрел хмельной кураж, столь необходимый для продолжения «светской беседы». Теперь объектом моего внимания стали женщины — разумеется, не чересчур устрашающей внешности. Так, я разговорился с Джеки, разведенной из Сакраменто («Это сущая дыра, но мне удалось отсудить у Говарда, моего бывшего мужа, ранчо в шесть тысяч фунтов, к тому же у меня там маленькая пиар-компания, работающая на Законодательное собрание штата, и озеро Тахл неподалеку, а о салоне Лоррен я прочла в путеводителе:   “Место, где каждый воскресный вечер собирается парижская богема…“; а вы, кажется, писатель… кто вас издает?… о да… о да…»). Потом была беседа с Элисон, экономическим обозревателем «Рейтер», крупной, игривой англичанкой, которая поведала мне, что ненавидит свою работу, но обожает жить в Париже («Потому что это не вонючий Бирмингем, где я выросла»), хотя и чувствует себя во Франции «очень одиноко». Элисон посещала салон почти каждую неделю и даже с кем-то сдружилась, но так и не нашла того «особого друга», которого искала.

—      Это все потому, что я чересчур собственница, — сказала она.

—      Вы так считаете?

—      Так сказал мой последний бойфренд. Я никому не даю свободы.

—      И он был прав?

—      Его жена уж точно так думала. Когда он не женился на мне — хотя дважды обещал, что оставит ее ради меня, — я прождала его весь уик-энд у его дома на Пасси. Он так и не вышел, и тогда я кирпичом разбила лобовое стекло его «мерседеса».

—      Пожалуй, чересчур экстремально.

—      Все мужчины так говорят. Потому что, как и он, они трусы… и говнюки.

—      Рад был познакомиться, — сказал я и попятился.

—      Правильно, бегите прочь, как и положено трусу с пенисом.

После четвертого бокала мне отчаянно захотелось пятого, но я боялся встретить на кухне сумасшедшую мужененавистницу из Британии. В гостиной было шумно, градус заметно повысился. Собравшиеся были увлечены разговорами, неестественно оживленными. Но меня все сильнее охватывало отчаяние — от этой фальшивой обстановки, от деревенского визга мадам, перекрывающего гул толпы, и от собственной неуклюжести, которая становилась все заметнее. Я уже ненавидел себя за то, что пришел сюда.

Почувствовав подступающую дурноту, я протиснулся сквозь толпу на балкон. Балкон был длинным и узким. Поставив бокал на перила, я глубоко вдохнул. Легче, однако, не стало — холодный ночной воздух лишь усилил головокружение. Часы показывали восемь с четвертью. Промелькнула шальная мысль: может, рвануть на сеанс в «Аккатон» или какой-нибудь другой кинотеатр, тем более что по соседству их было немало? Но даже если фильм закончится в половине двенадцатого, можно опоздать на работу. А мне меньше всего хотелось опоздать — вдруг именно в эту лунную ночь к мсье Монду явится ранний посетитель, и неведомому мне боссу настучат, что я пренебрег своими обязанностями… Если меня выгонят, придется начинать все сначала, и черт… какой вид на Пантеон открывается отсюда.

—      Уверена, вы сейчас думаете: «Я заслуживаю такую квартиру, как эта».

Голос застал меня врасплох. Это был женский голос — низкий, с хрипотцой, и доносился он из дальнего угла балкона. Я обернулся, но обладательницу голоса не увидел — лишь красный огонек зажженной сигареты, смутно обозначающий силуэт.

—      Вы не можете знать, о чем я думаю.

—      Верно, но могу предположить, — продолжила  незнакомка на французском. — Судя по тому, как вы весь вечер маетесь, совершенно очевидно, что вам здесь неуютно.

—      Вы наблюдали за мной весь вечер?

—      Не обольщайтесь. Просто иногда вы попадались мне на глаза, и вид у вас был несчастный. Потерявшийся мальчик, безуспешно пытающийся завязать беседу с женщинами. Потом он ищет спасения на балконе, любуется Пантеоном и мечтает, мечтает…

—      Что ж, спасибо за попытку создать мой психологический портрет, но, с вашего позволения, я, пожалуй откланяюсь.

—      Вы всегда так бурно реагируете на невинное подшучивание?

Я уже сделал шаг в сторону двери, но решил ответить:

—      Подшучивание со стороны совершенно незнакомого человека мне непривычно.

—      Думаю, вся проблема в том, что вы с трудом понимаете шутки со стороны женщин.

—      Большое спасибо за очередную пощечину.

—      Вот видите, я угадала. Всего несколько реплик, и вы тут же ощетинились.

—      Возможно, потому, что я не любитель подобных игр.

—      А кто здесь играет?

—      Вы.

—      Это что-то новое, а я-то думала, что всего лишь поддразниваю вас… флиртую, если вам так больше нравится.

—      У вас своеобразные представления о флирте.

—      Вот как? Ну а что для вас флирт? Попытки завязать умный разговор с чудовищем вроде Элисон?

—      «Чудовище» — явное преувеличение.

—      Умоляю, только не говорите, что готовы защищать ее после того, как она вас опустила…

—      Она этого не делала.

—      Ну, значит, мне показалось. «Трус с пенисом» — моему, это не слишком повышает самооценку.

—      Откуда вы знаете, что она так сказала?

—      Я была на кухне в это время.

—      Я вас не видел.

—      Вы были так увлечены беседой с этой психопаткой, что даже не заметили меня.

—      И вы слышали все, о чем мы говорили?

—      Именно.

—      А разве вам мама не говорила, что неприлично подслушивать чужие разговоры?

—      Нет, не говорила.

—      Прошу прощения, — неожиданно сказал я.

—      Я кажется сморозил глупость.

—      Вы всегда так самокритичны?

—      Думаю, да.

—      Это потому… позвольте, я угадаю… вы пережили страшную катастрофу и с тех пор сомневаетесь в себе?

Молчание. Я вцепился в перила и, больно закусив губу, подумал: почему, черт возьми, любой может прочитать меня как открытую книгу?

—      Простите, должно быть, я что-то не то сказала… — донеслось до меня.

—      Нет… вы попали… прямо в яблочко.

Сигарета полыхнула в последний раз и упала на пол. Незнакомка вышла из тени и приблизилась ко мне. В лунном свете  я наконец смог разглядеть ее. Это была женщина явно перешагнувшая порог среднего возраста, но все еще bien conserve.[84] Среднего роста, с густыми каштановыми волосами, облагороженными хорошей стрижкой. Изящная талия, бедра с намеком на полноту. Когда свет скользнул по ее лицу, я заметил зарубцевавшийся шрам на ее шее… наследие какой-то хирургической операции, в этом не было сомнений. Двадцать лет назад мужчины назвали бы ее сногсшибательной, а не просто красивой. Но она до сих пор была хороша. Ее кожа, хотя и гладкая, была подернута сеточкой морщин вокруг глаз. Но это не уменьшало ее привлекательность,  скорее усиливало ее.

—      Вы много пили, — сказала она.

—      Надо же, вы, оказывается, tres perspicace.[85]

—      Нет, просто я всегда вижу, когда мужнина пьян.

—      Хотите письменного признания?

—      Знаете, это не преступление. По правде говоря, я одобряю, когда мужчина пьет. Особенно если он это делает, чтобы заглушить боль прошлого.

—      Алкоголь не заглушает боль. Он просто вырубит память… до следующего утра Ничего не забывается. Ничего.

—      Ну, это какой-то манихейский взгляд на мир.

—      Нет, это просто манихейский взгляд на самого себя.

—      Вы не слишком-то довольны собой, не так ли?

—      Кто вы, черт возьми?

Она игриво улыбнулась, в ее глазах зажглись озорные искорки. И мне вдруг захотелось переспать с ней.

—      Кто я? Я — женщина, которая в настоящий момент стоит на балконе в Шестом arrondissement,[86] смотрит на Пантеон и беседует с американцем, явно запутавшимся в жизни.

—      Могу я поцеловать подол вашей shmatte,[87] доктор Фрейд?

Она снова закурила и произнесла:

—      Shmatte. Это иудейское слово. Вы еврей?

—      Моя мама была еврейкой.

—      Ну значит, и вы еврей. Мать является носителем веры и передает ее…

—      Как триппер.

—      А другая ваша половина? — спросила она.

—      Унылый среднезападный конгрегационалист.

—      Так вы считаете своего отца скучным человеком?

—      Вы задаете много вопросов.

—      Кажется, вы не прочь на них ответить.

—      Я не люблю говорить о себе.

—      Все американцы любят говорить о себе. Так они самоутверждаются.

—      Какая оригинальная мысль.

—      Я рада, что вы так думаете.

—      А теперь, с вашего позволения, угадаю я: вы профессор семиотики из Сорбонны и защитили докторскую диссертацию по символическим нюансам американской культурной жизни…

—      Нет, — сказала она, — но я уверена в том, что ваша докторская диссертация была бы близка к этой теме.

—      Вам известно, что я преподаватель?

—      Нет, просто догадка. И ваша область…

—      Кинематограф. Была. Я больше не преподаю.

—      Вы потеряли работу?

—      Мы раньше не встречались? Или у вас имеется досье на меня?

Улыбка.

—      «Нет» на оба ваши вопроса. Я просто несу всякую чушь, как говорят в вашей стране.

—      А каким словом обозначается «чушь» в вашей стране?

—      Двумя словами: buta beszed.

—      Вы из Восточной Европы?

—      Браво. Венгерка.

—      Но ваш французский… он безупречен.

—      Если вы не родились французом, ваш французский никогда не будет безупречным. Но после пятидесяти лет в Париже он становится вполне сносным.

—      Пятьдесят лет? Должно быть, вас привезли сюда младенцем.

—      Лесть всегда приятна… и всегда очевидна. Мне было семь лет, когда я приехала сюда в 1957 году… Ну вот, теперь я выдала вам жизненно важную информацию: свой возраст.

—      Вы выглядите потрясающе для своих лет.

—      Теперь мы перешли от легкой лести к абсурдной.

—      У вас с этим проблемы? — спросил я.

Она коснулась моей руки двумя пальцами.

—      Ни в коем случае.

—      У вас есть имя?

—      Есть.

—      И…

—      Маргит, — произнесла она, отделяя один слог от другого.

—      А фамилия?

—      Кадар.

—      Маргит Кадар, — с трудом выговорил я. — Кажется, был какой-то венгерский вождь по фамилии Кадар?

—      Да, — кивнула она, — коммунистическая марионетка, которую поставили Советы, чтобы контролировать нас. Мы с ним не родственники.

—      Выходит, Кадар — довольно распространенная фамилия в Венгрии?

—      Я бы так не сказала. А у вас есть имя?

—      Вы пытаетесь сменить тему.

—      Ко мне мы еще вернемся. Но только после того, как я узнаю ваше имя.  

Я назвал себя и добавил:

—      Только первая буква в имени Гарри не проглатывается, как это делают французы.

—      Значит, вам не нравится, когда вас называют Арри? Но вы тоже говорите на очень приличном французском.

—      Приличном, потому что я американец… а всех американцев считают невежественными и не обучаемыми.

—      Абсолютно белое, как и абсолютно черное, кажется дефектом зрения…

—      Джордж Оруэлл?

—      Браво. Он был очень популярным писателем в Венгрии, мистер Оруэлл.

—      Вы имеете в виду, в годы коммунистического режима?

—      Да, именно это я и имею в виду.

—      Но, если вы уехали в пятьдесят седьмом, то, должно быть, избежали всей этой сталинской мути.

—      Не совсем, — сказала она, глубоко затягиваясь сигаретой.

—      Что вы хотите этим сказать?

—      Только то, что сказала: не совсем.

Тон моей собеседницы был спокойным, но достаточно твердым — намек на то, что ей не хотелось развивать эту тему. Поэтому я не стал настаивать и предложил другую:

—      Единственный венгерский анекдот, который я знаю, принадлежит Билли Уайлдеру. Он сказал: «Во всем мире только венгр способен зайти следом за вами в дверь-вертушку и выйти первым».

—      Вы действительно специализируетесь в кинематографе.

—      Это было раньше.

—      Хорошо, дайте-ка угадать… Вы пытаетесь стать романистом… как половина присутствующих в этом… театре абсурда.

—      Да, я потенциальный писатель.

—      Потенциальный? Почему вы себя так называете?

—      Потому что я еще ничего не опубликовал.

—      Вы пишете почти каждый день?

—      Каждый день.

—      Значит, вы писатель. Потому что пишете. Действительно пишете. Вот в чем разница между настоящим художником и позером.

Я благодарно коснулся ее руки:

—      Спасибо за эти слова.

Она пожала плечами.

—      А вы? Чем занимаетесь вы? — осмелился спросить я.

—      Я переводчик.

—      С французского на венгерский?

—      Да, и с венгерского на французский.

—      Работы много?

—      Работаю. В семидесятых и восьмидесятых был завал, французы гонялись за современными венгерскими авторами… Да, понимаю, это звучит комично… но одно из немногих качеств, за которые я всегда уважала французов, это их любознательность в культуре.

—      Одно из немногих?

—      Именно это я и сказала.

—      Выходит, вам здесь не нравится.

—      А вот этого я не говорила. Я просто сказала…

—      Я помню, что вы сказали. Но в ваших словах намек на глубокую антипатию к этому месту.

—      Это не антипатия, двойственное отношение. В конце концов, что плохого в том, что испытываешь двойственное отношение к стране, работе, супругу, даже к лучшему другу?

—      Вы замужем?

—      А вот теперь, Гарри, хорошенько подумайте. Будь я замужем, стала бы я убивать время в этом салоне?

—      Ну, если вы несчастливы в браке…

—      Я бы просто завела любовника.

—      У вас есть любовник?

—      Могла бы иметь… если бы попался достойный.

Я почувствовал, что напрягся. Встретив ее улыбку, я снова коснулся ее руки. Она тотчас отстранилась.

—      С чего ты взял, что речь о тебе?

—      Чистое самомнение.

—      Прекрасный ответ, — сказала она и сама взяла меня за руку.

—      Так у вас действительно нет мужа?

—      Зачем тебе это знать?

—      Праздное любопытство.

—      У меня был муж.

—      И что случилось?

—      Это долгая история.

—      Дети?

—      Была дочь.

—      Понимаю.

—      Нет, — сказала она. — Не понимаешь. Такого никто никогда не поймет.

Молчание.

—      Извините, — сказал я. — Я не могу себе предстать, каково это…

Маргит прижала палец к моим губам. Я поцеловал его. Несколько раз. Но когда мои губы скользнули вниз по руке, она прошептала:

—      Не сейчас, не сейчас…

—      Хорошо, — прошептал я в ответ.

—      Так когда твоя жена развелась с тобой?

—      Хороший вопрос, чтобы испортить настроение…

—      Ты же спрашивал, есть ли у меня муж, дети. Думаю, это дает мне право спросить тебя…

—      Она ушла от меня несколько месяцев назад. Развод в стадии оформления.

—      И сколько у тебя детей?

—      Как вы догадались, что у меня есть дети?

—      По тому, как ты смотрел на меня, когда узнал, что я потеряла дочь. Я сразу поняла, что ты отец.