Рижский редут Трускиновская Далия
– Я подобрал его у церковных дверей, – отвечал я. – Слово чести, Бессмертный! И подобрал уже после того, как обе женщины были убиты.
– Так… – Бессмертный принялся разглядывать нож. – Орудие немногим меньше вашего кортика… Обоюдоострый клинок с двумя долами, рукоять с золотой наводкой… ножен нет?
– Ножен нет.
– Тульская работа. Присутствие такого ножа, изготовленного сравнительно недавно в России, в ваших вещах прямо говорит не в вашу пользу.
Я и сам это прекрасно знал. Более того, я почти был уверен, что этим ножом убили Анхен.
– А прочие вещи что означают? Не хотите же вы, Морозов, сказать, что все они куплены вами для вашего употребления?
– Нет, разумеется. Нам этот узел достался совершенно случайно, мы и не подозревали, что в нем столь странный гардероб, – я вытащил огромные черные туфли на вершковых каблучках. – Можете вы, Бессмертный, вообразить женщину, которой такая обувь была бы впору?
– Женщину не могу, а мужчину – вполне. Мы тут имеем полное обмундирование по меньшей мере на четверых человек, представляющих едва ли не все рижское третье сословие: на женщину, что трудится прислугой в почтенном доме, скорее всего, немку, на русского огородника, на латышского рыбака, что принарядился ради базарного дня, на женщину иудейского исповедания. Вот такие шапочки они как раз носят под своими покрывалами.
Бессмертный показал мне красную шапочку, расшитую бисером.
– Что могло бы свести вместе этих четверых? – спросил он. – И еще одну женщину из староверского семейства, которой принадлежала душегрея. Вряд ли они жили в одном доме и вели совместное хозяйство.
– Мы, честно говоря, предположили, что узел принадлежал кому-то из беженцев, покинувших свой дом во время пожара в Петербуржском предместье, – сказал я. – Как вам известно, там сгорело немало домов, вовсе не предназначенных к уничтожению.
А сказавши, подумал, что и сам я в течение своей рижской жизни наблюдал и служанок, и рыбаков, и огородников, и иудейских девиц, так что вполне мог бы додуматься до их несовместимости в одном здании. Очевидно, у меня была большая прореха по части логики.
– Я мало знаю о пожаре, но я знаю, что пятеро человек, которые так одеваются, не станут жить вместе и складывать имущество свое в один узел, – покачал головой сержант. – Кроме того, позвольте обратить ваше внимание – тут совершенно нет нижнего белья, кроме разве что вот этого, но оно явно мужское и господское.
Заботливый Сурок снабдил меня сменой исподнего из своих запасов, что я и объяснил Бессмертному.
– Допустим, – кивнул он. – Теперь поразмыслите хорошенько – нет ли у вас желания объяснить мне, откуда на самом деле взялся сей узел с добром?
Я подумал. На самом деле мне очень хотелось рассказать Бессмертному всю эту нелепую историю с самого начала и во всех подробностях. Но я не мог – из-за Натали.
– Постарайтесь меня понять, – пробормотал я.
– Да уж понимаю. Но все равно мне придется увидеть вашу даму, если вы мне ее доверите для доставки в безопасное место.
– У вас есть на примете такое место? – обрадовался я.
– Покамест нет. Но логика подсказывает, что сейчас, когда в городе полно постороннего народа, спрятать женщину нетрудно. Это в мирное время соседи сразу обнаруживают нового постояльца и принимаются судачить. Если мне будет позволено, я набью трубочку и поразмыслю над этим.
– Странно спрашивать позволения закурить у моряка, – отвечал я. – Дам в нашем обществе, кажется, нет.
– Сдается, что есть, – хладнокровно возразил он и, видя, что я уж готов звать его к барьеру за оскорбление, добавил: – Вот за этой перегородкой.
Там действительно находился закуток трактирной служанки, где сидела Натали. Из чего я сделал вывод, что Бессмертный и тут когда-то успел побывать.
– Курите, Бессмертный, а дама уж как-нибудь стерпит ваш дым.
Только этими словами я и выдал, кажется, свое недовольство дамой, которая опрометчиво примчалась ко мне спасаться от своего чудовища и ввергла меня в превеликие неприятности. Но сержант был умен – он все понял и улыбнулся. Впервые я видел его улыбку, придававшую ему самый простодушный вид, если смотреть с правой стороны, и вид несколько хищный – если смотреть с левой.
– Вы бы могли за это время переодеться, – он показал на разложенные по скамье вещи. – У вас на выбор четыре роли, какую предпочтете?
– Смотря для чего.
– Для прогулок меж каменных амбаров. Вам надобно постараться понять, кто из людей, постоянно там обретающихся, преподнес вас частному приставу как убийцу, вернувшегося на место преступления.
– Вы уверены, что это была не ловушка частного пристава?
– Почти уверен. Он ведь и меня о вас расспрашивал на том основании, что вас опознали возле амбара Голубя. Я отговорился тем, что служил в Роченсальме, где вы никогда не бывали. Он убежден, что вы зарезали и племянницу ювелирову, и свояченицу. Это именно убеждение.
– Но я понятия не имею, как расспрашивать людей! Не могу же я слоняться вдоль амбаров, спрашивая, кто тут снабдил частного пристава Вейде всякими враками!
– Зачем же? Это было бы совершенно нелогично. Поделим задачу вашу на стратегическую и тактическую…
– Стратегическая-то ясна! А какую тактику мне выбрать?
Заметьте, что я уже не возражал против необходимости вести расспросы. Я только хотел проделать это разумно, чтобы и в неприятности опять не угодить, и хоть что-то выяснить.
– Прежде всего, деликатно разберитесь, кому принадлежит теперь склад Голубя, а кому – хранящийся в нем товар…
Я понятия не имел, как это сделать, и на моем лице, очевидно, это было написано самыми крупными и отчетливыми буквами, как на магазинных вывесках, украшающих Невский проспект.
– Действуйте так, Морозов, – сжалился Бессмертный. – Оденьтесь огородником. Говорите людям, что у вас на улице купил лук или морковь некий человек, у него не хватило денег расплатиться, он сказал, что работает на хозяина этого самого склада Голубя, и уговорился, что вы туда принесете еще луку, а он с вами сразу за все расплатится. Изобразите этого человека, припомнив кого-то из давних своих знакомцев, так вам будет легче врать. Можно – покойного дедушку. Разумеется, его никто не опознает, зато вам исправно доложат про владельцев амбара начиная с времен Мафусаиловых. И про сам амбар, разумеется, и про то, как в нем было найдено тело ювелировой племянницы. Тут вам останется только всплеснуть руками и спросить, да неужто злодей и аспид еще не пойман? Да изругать полицию последними словами. Тут-то вы наверняка узнаете много любопытного.
– Скажите, Бессмертный, а самому вам доводилось делать этакие расспросы? – потрясенный простотой диспозиции, полюбопытствовал я.
– Нет, разумеется. Но у меня есть логика, а также верное понимание стратегии и тактики.
Это меня несколько смутило. Вот у наших немцев, занявших все командные посты при государе, тоже было понимание стратегии и тактики, армия меж тем отступала…
Барклай оставил в Лифляндии около двадцати пяти тысяч человек под командой генерала Витгенштейна, а сам немедленно направился к Витебску, чтобы оказаться на Московской дороге. Там он намечал соединиться с Багратионом.
То, что он выделил корпус Витгенштейна в отдельную боевую единицу несомненно ослабило армию, но оставить дорогу на Санкт-Петербург без всякого прикрытия (если не считать Риги, которую и обойти недолго) генерал не мог. Тем более, тогда он еще не знал, какие силы Бонапарт пошлет к Санкт-Петербургу; были основания полагать, что значительные.
Под Витебском Барклай намерен был дождаться Багратиона и при необходимости принять сражение. Мы, сидя в Риге, понимали, что сражаться, имея семьдесят пять тысяч войска, это не считая казаков, против армии Бонапарта, которая по меньшей мере вдвое больше, – чистейшее безумие. Стало быть, ради спасения своих людей Барклай обязан был отступить. Он двинулся на Смоленск, где были значительные запасы и кое-какое подкрепление. Бонапарт шел по пятам.
Мы оставили полосу своей земли глубиной в шестьдесят миль, а вместе с ней и значительные склады провианта и боеприпасов. Людей же, сказывали, потеряли до десяти тысяч. И, хотя время от времени приходили реляции о победах, вроде удачной платовской засады у местечка Мир или прорыва Багратиона под Могилевом, мы отступали, отступали!.. И я легко мог вообразить себе состояние армии, которая не понимала, что происходит, за что это Божье наказание…
Бессмертный набил свою трубочку очень ароматным табаком, неторопливо и сосредоточенно раскурил и стал искусно пускать дымные кольца к потолку подвала. Я же скинул матросский наряд и вновь облачился огородником. Теперь уж я умел, запахивая на себе серый армяк, ловко захлестнуть его пестрым поясом, чтобы обрисовался стан. Мы, морские офицеры, могли перещеголять любого гусара во всем кроме усов. Гусар ростом невелик, порой даже избыточно дороден, хотя посадке в седле это не мешает, а что до веса – сильная лошадь и восьмипудового поручика снесет. А у нас на «Твердом» все, как на подбор, младшие офицеры имели тонкий перехват, широкие плечи, были подвижны и ловки, да и ноги наши всегда считались стройнее, чем у гусар, у которых постоянное упражнение в верховой езде вырабатывало некоторую кривоватость. Или же наоборот – люди, имеющие благодаря кривоватым ногам лучшие способности к верховой езде, идут в гусары. Тут я до правды, очевидно, уж никогда не докопаюсь.
– Кажется, я придумал, куда можно отвести вашу даму, – сказал Бессмертный. – Предложите ей одеться и представьте меня как вашего доброжелателя.
Я постучал в перегородку.
– Сударыня, – сказал я, – благоволите одеться и выйти.
Молчание было мне ответом.
– Сударыня! – воззвал я.
На сей раз ответ был – в перегородку изнутри постучали.
– Это что еще такое? – сам себя спросил я.
– Морозов, попробуйте рассуждать логически, – посоветовал Бессмертный. – Ваша дама не только не хочет выходить, но и говорить отказывается. Почему? Потому, что звуки ее голоса кажутся ей опасными. Она явно призывает вас, но безмолвно. Вы для нее опасности не представляете. Стало быть, я… Она слышала мой голос и, статочно, нашла в перегородке щель, чтобы меня разглядеть. Ваши выводы?
– Она боится, что вы ее узнаете.
– Верно. Это значит, что мы встречались либо в Роченсальме, либо в Кронштадте, либо, что вернее всего, в Санкт-Петербурге. И не просто встречались, а имели возможность друг друга запомнить. Скорее всего, я знаком с ее мужем, и она боится, что я сообщу ему о ее затеях.
– Она не на шутку испугана, – вступился я за бедную Натали.
– Если я ей представляюсь более внушительной опасностью, чем полиция, то да, – согласился он и обратился к перегородке: – Сударыня! Если вы согласны идти со мной в безопасное место, благоволите стукнуть один раз. Если не согласны – то трижды.
Тут же раздалось три четких удара.
– Благодарю, – невозмутимо отвечал на эти звуки Бессмертный.
– Почему три удара, а не два? – спросил я его.
– Потому что могло быть недоразумение, случайный звук, принятый нами за удар. А теперь у нас полная ясность. Ну что же, придется мне идти к доброму Гансу и, испытывая его долготерпение, попросить о приюте для вашей дамы. Ждите меня тут, Морозов.
И он ушел.
Немедленно откуда-то из-за бочек появилась Натали.
– Саша, мы пропали! – воскликнула она. – Он не только знает меня, он моему чудовищу приятель!
– Он не выдаст тебя, он, коли угодно, даст слово чести, что не выдаст!
– Я ему не верю! Он с моим драгоценным супругом заодно!
Такой вот содержательный разговор вели мы до возвращения Бессмертного. Я оправдывал его, Натали обвиняла – во всех грехах, прошлых и будущих. Получалось, что приятель ее мужа мог быть только дурным и жестокосердным человеком.
Наконец Бессмертный вернулся. Натали, услышав шаги, еле успела заскочить за пивные бочки.
– Ганс не в большом восторге от того, что у меня завелось два протеже, – сообщил он. – И потому кого-то из вас придется отсюда забрать. Я думаю, что это будете вы, Морозов. Вы – мужчина и можете переночевать хоть под открытым небом, завернувшись в шинель. А ваша подопечная будет помещена в каморке на чердаке, которую сейчас занимает родственница жены Ганса. Там хватит места для двоих, к тому же, у той женщины можно будет приобрести дамские вещи. Но опять же это – ненадолго, и придется искать другое пристанище. Пойдем отсюда, Морозов, а когда мы уйдем, кто-то из Гансовой родни спустится в подвал за вашей дамой. Я велел называть ее фрау Мартой.
Я был ему безмерно благодарен за то, что он хотя бы временно избавил меня от опасной заботы. Желание рассказать всю правду о своих приключениях крепло во мне, и я чувствовал, что долго не продержусь. Но сержант не стал слушать моих благодарностей, а выпроводил меня искать склад Голубя.
Память у меня, как у всякого, имеющего дело со словами и фразами, хорошая, и поучения Бессмертного я не только запомнил, но и, набравшись мужества, воплотил в жизнь. А когда услышал ответы добрых людей, встреченных за реформатской церковью, на улицах, где стоят каменные амбары, едва вслух не обозвал себя дураком. Все это я мог узнать, если бы сразу не предавался отчаянию, а по примеру Бессмертного хотя бы попытался мыслить логично.
Итак, сержант был уверен, что частный пристав не изобрел свидетелей, пожелавших меня опорочить, а действительно беседовал с каким-то предельно лживым человеком. Я мог хотя бы рассмотреть эту возможность, а не винить Вейде во всех смертных грехах. Но уверенность в том, что от рижской полиции добра не жди, а также в том, что Вейде подкуплен ювелиром Штейнфельдом, слегка затмила мне разум. В этом отчасти сыграла роль малоприятная внешность частного пристава. Она прямо вслух вопияла о всевозможных пороках, среди которых вымогание взяток и ложь были еще не самыми страшными. А вот Бессмертный, сам не будучи красавцем, относился к людям, которых природа не сотворила Аполлонами, сочувственно.
Итак, я вновь отправился на поиски каменного медальона с хищным голубем – и, клянусь, я не сразу догадался, что для меня лучше простосердечно расспрашивать о нем прохожих, а не мыкаться безмолвно по закоулкам. Наконец я все же пустился в разговоры с людьми простого звания.
Мой выговор был не таков, как у здешних русских. Самые старинные семьи староверов появились тут во времена незапамятные и сохранили речь такой, что впору в Боярской думе времен царя Алексея Михайловича остроумием блистать. Но, к счастью, вокруг Риги селились не только староверы, а и отставные гарнизонные солдаты, и беглые крепостные. Поэтому моя речь могла показаться странной разве только по тому обстоятельству, что я не употреблял соленых выражений. Но для такого случая пришлось.
Я исправно домогался некого человека, бравшего у меня лук с морковкой и звавшего к складу Голубя для расчетов и будущих сделок. Я даже дал ему имя Алексея Артамонова, объединив в образе мошенника двух своих дражайших родственников. Но сторож, назвав мне имя хозяина амбара и побожившись, что знать не знает никаких Артамоновых, более светской беседы не поддерживал.
Возможно, придумай я сам этот способ добычи сведений, тем бы и кончилось – я пошел бы прочь не солоно хлебавши. Но при мысли о том, как иронически посмотрит на меня сержант Бессмертный, узнав о неудаче, я собрался с духом.
– Да что ж это такое делается! – произнес я довольно громко. – Полон город мошенников! То ли раньше было! Куда полиция смотрит?! Честных людей за нос водят, а полиция и не почешется!
Затем, чтобы моя чересчур гладкая речь не вызвала подозрений, я запустил нечто многогранное из коллекции боцмана с «Твердого». Стоило прозвучать неудобь сказуемым словам, как меня дивным образом осенило.
– Я тебя, сукина сына, знаю, ты этого Артамонова выгораживаешь! – заявил я сторожу. – Вот не пойду отсюда прочь, буду тут стоять и его, подлеца, ожидать!
Сторож, крепкий старик с бородой чуть не до пупа, напустился на меня с руганью. Я отвечал тем же, внутренне то веселясь, то ужасаясь. Вокруг собрался народ – именно такой, какому тут надлежало быть: староверские бабы и девки, одетые на давний лад, латышские девицы и молодки в тяжелых домотканых юбках и льняных наплечных покрывалах, грузчики в холщовых рубахах и приказчики в поддевках, безработные плотогоны и струговщики, промышляющие случайными заработками. Наконец я до того договорился, что владельцы склада с полицией заодно и полиция покрывает тех мошенников и мазуриков, которые чем-то служат хозяину склада.
– И верно! – услышал я из толпы. – Девку-то весной кто-то из своих зарезал, а до сих пор никого не сыскали! И концы в воду!
– Да тут у них скверное место! Девка-то, немка – что? Тут сынка самого Ларионова чуть на тот свет не спровадили! А что полиция, коли место дурное?
– И в позапрошлом годе тут тело подняли!
– Какого Ларионова? – совсем ошалев, спросил я.
Ответа не было, толпа уже жила своей жизнью, ей вдруг стало не до меня. Заговорили струговщики, эти много чего могли рассказать о дурных местах на реке. Я же стоял – пень пнем, соображая медленно, как человек, которого огрело тяжелым реем по затылку, но он остался жив и вот пытается понять, кто он и как попал на палубу.
Наверно, пришло не меньше минуты прежде, чем я окончательно уверился в том, что, не признав в темноте склада Голубя, попытался в нем переночевать, а человек, который опознал меня по голосу и с которым я сцепился, был купеческий сынок, служивший у батюшки своего в приказчиках, Яшка Ларионов.
Оставалось понять, какого черта Яшка вдруг так меня невзлюбил, что затеял сдать в полицию? Он ведь звал на помощь, выкрикивая мою фамилию, чтобы снизу прибежали люди и помогли меня связать.
Стало быть, я ткнул кортиком в Яшку. Но он остался жив. Эта новость вызвала бы у меня вздох облегчения, кабы память моя угомонилась. Но она вдруг принялась выкидывать обрывки воспоминаний, связанных с Яшкой, не соблюдая никакого порядка. Причем я даже не знал, что один из этих обрывков мне нужен – я просто не умел совладать с разыгравшейся памятью.
И вот передо мной возникла картина из того счастливого времени, когда Анхен еще была жива, а война казалась делом настолько отдаленным, что даже не принималась мною всерьез.
Прекрасным майским днем я стоял, запрокинув голову, и таращился на блок, укрепленный под особым навесом чуть выше самого верхнего окошка амбара Голубя. Я пытался, не расспрашивая прохожих, понять, где было найдено тело Катринхен. На самом деле я не нуждался в этих сведениях, но беседа с Анхен пробудила во мне любопытство.
Ко мне подошел Яшка Ларионов и попытался выяснить, что мне тут надобно. Он беспокоился о каких-то товарах, мне совершенно не интересных. Я не захотел с ним объясняться, быстро от него отделался и ушел.
Я увидел картинку, посреди которой запечатлелось красивое Яшкино лицо, сытое и чернобровое, и понял – это был единственный человек, точно знавший, что я на второй, кажется, день после убийства посетил место, где оно произошло, и явно что-то пытался узнать. Других знакомцев в этой части города у меня не имелось.
Стало быть, только он и мог назвать мое имя, да и приврал при этом. И, удар кортиком получил по заслугам!
А раз сержант Бессмертный уже начал приучать меня к логике, я задал себе два резонных вопроса. Первый – на кой черт все это Яшке понадобилось? И второй – где же теперь этого мерзавца искать?
Очевидно, Бессмертный все же был прав, и убийства двух молодых хорошеньких немок как-то между собой увязаны. А как – одному Богу ведомо…
Глава шестнадцатая
Свидание мне Бессмертный назначил через двое суток, совершенно не беспокоясь, где я буду ночевать, если выход из погребка на Зюндерштрассе окажется закрыт – разве что искать приюта на берегу под лодкой. А меж тем я не заслужил такого убогого ночлега, ведь я весь день носился в поисках Яшки Ларионова.
Будь это до пожара, я побежал бы в Московский форштадт, а там всякая собака указала бы мне ларионовский дом. Он находился где-то за огромным Гостиным двором и вместе с ним сгорел. Хозяева могли уйти в Рижскую крепость, могли – в Петербуржский форштадт, могли и вовсе податься прочь куда-нибудь в Зегевольд или Венден. Но как сказалось на их переселении присутствие раненого? Был ли мой бестолковый удар кортиком так силен, что дурака Яшку нельзя трогать с места еще пару недель? Или же обошлось царапиной, и мой враль теперь преспокойно где-то бегает?
Самое скверное, что староверы, которые попадались мне, совсем не желали отвечать на вопросы. Они худо-бедно объяснялись с инославными – теми же немцами или поляками. Но человек православный, верующий не так, как они полагали правильным, им сильно не нравился – и все они, как один, отделывались кратким «знать не знаю, ведать не ведаю».
В конце концов я сам привлек к себе внимание человека, который показался мне знакомым, хотя я не сразу вспомнил, где и когда его видел. Мужчина лет тридцати, с лицом удлиненным и правильным, с темными глазами и бровями, что при светлых волосах есть признак породы, с прямым носом; и если бы его напудрить и уложить ему букли, а потом одеть в мундир времен государыни Елизаветы, то он лицо в лицо стал бы как покойный дедушка Артамона со стороны матери. Тот, сказывали, был красавец хоть куда и много бед понаделал прекрасному полу, прежде чем чуть ли не сама государыня приказала ему немедленно жениться. Одно лишь отличие, Артамонов дедушка был огромен, румян и плечист, этот же – нет. То бишь сходство лишь лицом ограничилось.
Мы повстречались в Петербуржском форштадте, на улице Мельничной, где много лет назад действительно стояли городские мельницы, а теперь причудливо располагались дома, сгоревшие и уцелевшие, причем в сгоревших, где стены более-менее не пострадали, а вместо крыши остались одни черные стропила, тоже наблюдалась какая-то жизнь. Там от меня ускользнул, чуть ли не отплевываясь, очередной длиннобородый господин в высоких смазных сапогах, обязательных для старовера, несмотря на жару.
Мой собеседник был одет в такие же домотканые порты, как у меня, в расстегнутый кафтанишко и вышитую у ворота красными нитками рубаху, а на плече держал коромысло, обыкновенное для торговца свечами – они свисали с деревяшки справа и слева, перевязанные фитилями в десятки или дюжины, уж не упомню. Были там и восковые свечки, и сальные, и катаные, и маканые – сделанные весьма скверно, в виде неровных конусов. Из-за пояса торговца торчал небольшой нож – отрезать покупки от связок.
– Это ты, сударик, Якова Ларионова ищешь? – спросил он, не здороваясь и не кланяясь.
– А ты что, брат, знаешь, куда он запропастился? – обрадовался я, подлаживаясь под простецкую речь.
– Да сам бы рад с ним потолковать!
У этого молодца выговор был какой-то особенный, но памятуя, что Рига – истинный Вавилон, я не придал сему значения.
– А что, и тебе рубль с полтиной задолжал? – бойко спросил я.
Вот как далеко простирались теперь мои умения – я врал, не задумываясь и не краснея.
– Мне-то он поболее задолжал, сукин сын, – сказал свечной торговец. – Послушай, ты человек, видать, небогатый, а я за услугу заплачу. Вот тебе и задаток! – он сунул мне в руку два гривенника. – Сыщи мне его, Христа ради!
– Да как же, коли он от меня прячется?
– Ая тебя научу. Ты дойди отсюда до Столбовой, спроси там Игнатьевых. Тебе всяк их домишко покажет, он уцелел. Может статься, там скажут. Меня-то там знают и ему, подлецу, прятаться пособляют! А ты скажи, будто не он тебе, а ты ему рубль с полтиной должен остался, брал еще до пожара, а потом не знал, куда деньги принести.
Способность моего пока безымянного собеседника столь быстро изобретать вранье мне сильно не понравилась.
– Забери ты свои гривенники, – сказал я. – Кто его знает, сыщу ли! Может, и мне наговорят мех и торбу врак. Да я и не ведаю, жив ли он…
– Как это не жив? Не можно, чтобы не жив!
– Ты, брат, и не слыхал, что его в амбаре ножом пырнули!
– В каком амбаре? Когда? Кто пырнул?
Последний вопрос мне более всего понравился тем, что я знал на него точный ответ.
– Ступай к амбару Голубя, что за реформатской церковью, там спроси – скажут, а мне недосуг, – я вернул ему деньги и устремился прочь.
Уж больно мне не понравился его взгляд. Артамонов дед так смотреть бы не стал. Было в нем нечто непередаваемое – злость не злость, ярость не ярость, меня мороз по коже продрал от этакого взгляда.
– Постой ты! – закричал он вслед. – Да стой же, болван! Коли что проведаешь…
Он припустился за мной и остановил меня, забежав вперед.
– Так коли проведаешь, не поленись, добеги до порта, спроси там сторожа Акима Щепку. Вели, чтоб Мартыну Кучину передал… Ты мне услужишь – я в долгу не останусь! Не пожалеешь! Мартын – это я!
Он перекрестился и поспешил прочь. Я же остался, словно пригвожденный к земле. Положительно, во взоре этого Мартына был магнетизм – я и ранее слыхивал про таких умельцев, только никак не думал, что они шатаются по рижским улицам, продавая свечи.
В общем, Мартын Кучин мне сразу не понравился, и я похвалил себя за проницательность. Разумеется, ни к какому Акиму Щепке я идти не собирался, а пошел по Мельничной улице, в сторону сгоревшего гарнизонного госпиталя. Когда я это осознал, то возблагодарил Господа, направившего меня туда. Ведь я ударил Яшку кортиком задолго до пожара! Может статься, люди, которых купецкий сынок призывал, чтобы они меня схватили, обнаружили его раненым и из милосердия доставили в госпиталь?
Не все строения госпиталя сгорели, и я, словно бы разыскивая приятеля моего, старого фельдшера, взялся помогать работникам разбирать завалившуюся стену какого-то флигеля. Польза от этого была та, что меня вместе со всеми позвали к артельному котлу. Там я попытался разведать насчет раненых, которых могли доставить сюда из крепости, но никто Яшку не вспомнил. А ближе к вечеру я нашел себе ночлег в почти полностью сгоревшем храме Пресвятой Богородицы «Живоносный источник». Те образа, что уцелели, были уже вынесены, и я с горечью глядел на пустые стены храма, давая в душе своей слово самолично поквитаться с теми, по чьей вине горят церкви Божии.
Очевидно, такие клятвы Господь слышит и дает средство к их исполнению. Но сперва Он посылает разумные мысли, вот и я, завернувшись в два одеяла из тех, что выкидывали в окна, спасая от огня, да так и забыли подобрать, подумал, что огонь от Московского форштадта шел очень странно – перескочив через жилые кварталы, набросился на госпиталь. Я видел, как ветер нес горящие щепки и клоки соломы, но было в пожаре госпиталя нечто сомнительное. С такой мыслью я и уснул.
Во сне, помню, я стоял на коленях в разоренном храме и молился. Бывают же такие сны – после них просыпаешься, не в силах разобраться, где видение, где явь, но твердо знаешь, что счастлив. Мне пригрезилось, будто в молитве моей главное слово было «свет», и действительно все озарялось белыми, жгучими, ветвящимися лучами, выжигающими нечисть, и от них просветлели стены храма.
Был ли это знак мне, что я на верном пути? Выходит, что да. Проснувшись, я понимал совершенно ясно, что госпиталь подожгли. А вот кому потребовалось поджигать здание, где лечат раненых солдат, следовало еще поразмыслить. Возможно, фон Эссен был не так уж неправ, если, как утверждали рижские всезнайки, хотел сжечь предместья потому, что в них угнездилась французская зараза.
Я привык думать, будто для рижан попасть под Бонапартову власть – смерти подобно, потому что тогда рижской торговле придется очень плохо. И мысль о поджоге вызвала в голове моей другую мысль: не все горожане одинаковы. Кто-то беспокоится о торговле, а у кого-то совсем другие замыслы.
Я припрятал два своих одеяла и выбрался на свет Божий. Следовало промыслить насчет завтрака. Деньги у меня имелись в достаточном количестве.
Идя по кладбищу, я думал, что Господь все же ко мне милостив. Живя в Риге, я порядком избаловался – привык к свежему и благоухающему постельному белью, к утреннему кофею со свежайшими сливками, к теплой воде для умывания. И вот теперь, проведя ночь в полусгоревшем храме, шагаю по кладбищу неумытый, в одежде, измазанной сажей, но бодрый и готовый к подвигам! То есть мне дарована способность не горевать о недоступных благах, а радоваться тому, что есть. (И тут я с некоторым злорадством вспомнил, как убивалась Натали из-за отсутствия теплой воды.)
Самое забавное, что мне и есть-то не хотелось, и свежим я себя ощущал, и легкость в теле была необычайная. Очевидно, я научился спать в самых неподходящих условиях.
Мартын Кучин советовал спросить о Яшке на Столбовой, в доме Игнатьевых. До свидания с Бессмертным оставались ровно сутки – время достаточное, чтобы исследовать не только Столбовую, но все прилегающие к ней улицы. Я уже обнаглел довольно, чтобы по дороге приставать со своими расспросами к бабам и девкам. Я даже изготовил нарочно для них целую любовную историю – жених-де у сестры после пожара сгинул. Бабы, понятное дело спрашивали: какой такой жених, коли вы с сестрой православные, а тот Яшка, по твоим словам, из староверов? Я делал горестную мину и начинал клясть девичью дурь. Это у меня получалось весьма ловко, потому что я наловчился вызывать в памяти облик Натали и свое недовольство ее эскападой. Урок Бессмертного, данный им в погребе, не прошел даром.
Но один человек сказал мне кое-что разумное.
– Знаю я твоего Яшку и батюшку его знаю, тот из коренных староверов, суров – близко не подойди! Надо думать, Яшка наконец от него сбежал.
– А для чего сбегать? – спросил я, удивившись тому, что вокруг меня не только дамские страсти кипят, как заметил Бессмертный, но и побеги что-то множатся.
– А для того, что батюшка его учиться не пускал. Говорил – одно баловство от учебы, один грех. И с родней, которая парнишек в немецкие школы посылала, разругался в прах.
– Староверы посылали парнишек в немецкие школы? – я ушам своим не поверил.
– А что ж тут такого? Если они хотят среди немцев жить и торговлю вести, то и все немецкие науки знать надо, а не то что как при царе Горохе…
– Этак они и бороды брить начнут! – воскликнул я.
– Кто их разберет, может, и начнут. А ты, молодец, гляжу, в староверы собрался – вторую неделю, поди, не бреешься!
Так оно и было. Я уже освоился со своей щетиной, которая стала превращаться в небольшую бородку.
Здешние русские жители простого звания в основном отпускали бороды, но молодежь уже частенько ходила бритой. И человеку моих лет естественнее было бы избавиться от бороды, чем заводить ее – это и вызвало шутку доброго человека, рассказавшего про Яшку. Но это же навело меня на смутную мысль: похоже, я в Риге не один такой, вот ведь и у Мартына Кучина бородка совсем юная, можно сказать, новорожденная, разве что усы постарше. Я стал припоминать и не обнаружил в памяти ни одного свечного торговца без почтенной бороды… как оно и положено тридцатилетнему мужику, главе семейства и хозяину в доме…
Сдается, он был таким же торговцем, как я – огородником!
Сделав в памяти засечку, что надо бы рассказать про этого чудака Бессмертному, я продолжал свой путь и делал на каждом шагу расспросы, пока не добрел до игнатьевского дома.
В предместьях было много садов – вот и этот имел свой садик, причем я, как всегда, сразу высмотрел яблони и порадовался тихому свечению яблок среди листвы. Когда яблоко еще только начинает избавляться от зеленого цвета, у него бывает пора тихого свечения, оно еще не желтое, не румяное, а просто светлое, и эта пора мне нравится более прочих.
Я смотрел, смотрел на яблони, на их перекинувшиеся через забор ветви, и вдруг узнал это место. Я был здесь ровно год назад с Анхен.
В воскресенье мы уговорились встретиться, чтобы просто погулять под руку там, где нас никто не увидит. У нее было это совершенно невинное желание – гулять под руку, как невеста или замужняя фрау, чуть прижимаясь боком к своему избраннику, оно входило в список тех маленьких радостей, что, сложившись вместе, могли бы сделать ее счастливой. Мы вышли из домов своих на Малярной улице в разное время и шли разными путями, пока не встретились в Гостином дворе у известной обоим лавочки, где недорого продавали лакомства, русские и немецкие. Я купил ей марципанового ангелочка, которого она боялась есть и решила поставить его на полочку у своего изголовья. Но под руку мы пошли, уже удалившись от Гостиного двора, как раз на Столбовой, и Анхен в неподдельном ужасе рассказывала мне, что тут сто лет назад стояли позорные столбы и виселицы, а еще ранее жгли ведьм. Но я отвлек ее, показав на зреющие яблоки, и она тут же пообещала приготовить мне настоящий пышный яблочный пирог, и попросила меня, чтобы я через две недели повел ее на праздник Умур-кумур; там на эспланаде напротив Песочного бастиона, где сооружена целая ярмарка с торговыми рядами и неизменным намыленным столбом, на верхушке которого привязаны к тележному колесу кренделя и сапоги, пряники и бутылки, мы затерялись бы в толпе не хуже, чем в отдаленных улочках Петербуржского предместья. И мы пробовали бы яблоки всех сортов, выбирая самое сладкое…
Вспоминать тот Умур-кумур я не стал, потому что… Да, теперь я уже могу признаться честно – при виде незрелых яблок на глазах моих появились слезы. Год назад я был безмятежно счастлив и сам того не сознавал, восторги и затеи Анхен даже казались мне ненужными и обременительными. Но сейчас – сейчас я понял наконец-то, что именно этого и ждал всю жизнь от женщины, этих ежедневных попыток создать вокруг себя и возлюбленного хоть маленький праздник, этой простоты и ласки… впрочем, довольно, воспоминания до сих пор раздражают меня, как будто в совести засела немалая заноза…
Я стоял под забором и не знал, как с собой справиться, слезы текли по моим щекам, словно у обиженного дитяти. Стыдно было неимоверно. Я отвернулся от улицы и уставился на некрашеные серые доски, невольно взгляд мой упал на щель, а слух уловил русскую речь. Несколько раз глубоко вздохнув и утерев последние слезы рукавом, я прижался к забору и заглянул в довольно широкую щель.
Увидел я во дворе Агафона Ильича Ларионова, батюшку Яшкина, и несколько удивился – мне казалось, что из уст Мартына Кучина может происходить одно лишь вранье. Стало быть, и впрямь тут нашло приют семейство староверов, уйдя из Московского форштадта. Старик Ларионов распекал кого-то из баб, то ли они белье, постиравши, не туда вывесили, то ли не вовремя убрали. Мне это вдруг показалось забавным – идет война, человек только что потерял свой дом, выстроенный с таким тщанием, а его беспокоит судьба какой-то простыни!
Итак, семейство Ларионовых я отыскал, но воссоединился ли со своим семейством раненый Яшка? И если его принесли в родительский дом, то отправился ли он перед пожаром вместе со всеми в Петербуржское предместье? Или его отвезли в иное место? Или же – но это уж самая страшная возможность – он скончался от раны?
И я был бессилен что-либо разузнать – староверы не любят пускать чужих на двор, даже воды напиться не дадут, я же для них сейчас чужой. А если старик Ларионов признает во мне того морского офицера, которого он видел с сынком своим в Гостином дворе и даже перекинулся с ним какими-то словами, то он будет сильно удивлен моим маскарадом. Поскольку староверы – люди степенные и уважают законы, то не сообщил бы он обо мне в полицию… то-то будет радости частному приставу Вейде…
Решив, что задачка эта для меня чересчур сложна, я вздумал передать ее Бессмертному – поглядим, что он присоветует. А сам отправился бродить далее, продолжая расспрашивать прохожих. Не я один, впрочем, приставал к добрым людям с вопросами. После пожара многие потеряли родственников, иные даже детишек, и ходили по дворам, причем русские заглядывали на русские дворы, немцы – на немецкие, латыши – на латышские, иудеи тоже как-то узнавали, где можно встретить своих. Всяк полагал, что пропавшая родня прибьется к единоверцам.
Наступило обеденное время, а я с утра так и не ел. Нужно было отыскать хоть какую-то корчму и съесть щей, если корчма русская, или перловой каши со шкварками, или жареной колбасы, или хоть гороховой каши, если немецкая или такая, куда ходят те немцы, что победнее, и латыши.
Я получил свою миску каши в захудалом и мрачном заведении с такими черными стенами, словно их нарочно изнутри осмолили, но с претензией на светский вид – под самым потолком висело украшение в полтора аршина шириной и в аршин высотой, искусно изготовленное из соломинок, куриных перьев и выдутых яиц. Такие сложные пространственные фигуры из множества соломенных треугольников, сочленения которых как раз обозначены яйцами и перьями, обычно здесь вешают под Рождество и не снимают, пока фигура совершенно не закоптится. Каша была горяча, кусок хлеба, к ней поданный, не слишком черствый и не тронутый мышами – чего ж еще желать человеку, который чудом избежал пленения и прячется от полиции?
Я ел кашу, время от времени цепляя ложкой шкварки, которые могли быть и посочнее, когда слух мой уловил знакомые звуки. За стеной корчмы кто-то пел «Марсельезу». Слов я разобрать не мог, но мелодию эту не спутал бы ни с одной на свете.
Это уж было чересчур! Среди бела дня, в людном месте! Я замер с ложкой в руке, мучительно решая, бежать ли сразу ловить преступника или же сперва доесть кашу. Наконец, каюсь, разумные соображения взяли верх над патриотизмом, да и каши оставалось всего чуть-чуть. Я быстро поместил в рот три последние полные ложки и выскочил из корчмы. Обежав ее, я не увидел ни одного бонапартиста – да и «Марсельеза» звучать перестала.
Я кое-как проглотил кашу, количество коей во рту явно было избыточным, и медленно пошел прочь, ломая голову, что означает эта неприятельская музыка. Меня обогнали два молодых звонкоголосых еврея в черных своих кафтанах и шляпах, в белых чулках. Они говорили на свой лад, зная немецкий, я мог разобрать их речь, хотя и с трудом. И когда понял – огорчился примерно так же, как за игнатьевским забором, слушая сердитое ворчанье старика Ларионова о простынях. Идет война, товарищи мои и родственники – кто в кавалерии, кто в пехоте – служат Отечеству, рискуя жизнью своей, Артамон и Сурок на лодках караулят пруссаков, чтобы помешать им переправиться через Двину, а эти господа рассуждают о приданом, которое один из них собирается через неделю взять за невестой!
Очевидно я, бредущий с низко опущенной головой, показался им странным, и жених обернулся. На лице его была тревога. А само лицо принадлежало мальчику лет четырнадцати, не более, высокому и тоненькому, очень белокожему, с огромными черными глазами, неизменными пейсиками и тем, что я в лучшем случае назвал бы зародышем бороды. Усики у него, впрочем, уже имелись и для таких лет порядочные. Товарищ, взяв его за плечо, увлек мальчика-жениха за собой, а я остался в недоумении – для чего в столь раннем возрасте жениться.
Пришло мне было в голову нагнать их и спросить, не слышали ли они за корчмой каких-то подозрительных звуков. Но я от этой мысли отказался. Вряд ли они пожелали бы толковать с чумазым русским огородником, который ни с того ни с сего обращается к ним по-немецки. Будь я в офицерском мундире – иное дело.
Я пошел дальше со странным чувством, мне было хорошо, невзирая на все мои беды. Жаркий ли день тому причиной, съеденная ли каша, – я не знал. Что-то во мне вдруг успокоилось, и взгляд на мир изменился. У меня не было более ощущения потерянного времени, а оно меня допекало с того самого дня, как я сбежал от частного пристава Вейде. Мне казалось, что я, слоняясь по городу, выслеживая возлюбленную Артамона, прячась бог весть где, даже помогая матросам на канонерской лодке, зря трачу время – и это сродни преступлению. Настолько я привык отдавать это самое время портовой канцелярии!
А сейчас на душе вроде бы посветлело, и я уже понимал, что просто занимаюсь иным делом, не менее важным.
Впоследствии я додумался, откуда во мне взялось это понимание. Я, изволите ли видеть, до сих пор нуждаюсь в чьем-то руководстве. Это не плохо и не хорошо – я так устроен. Когда вдруг явилось, что руководить мною некому, я впал в растерянность. Шешуков, как я понимал, помочь мне не мог, а родственники мои могли разве что спрятать меня, но уж никак не указать мне путь, на котором я смогу очиститься от подозрений, восстановить свое честное имя и найти подлинного убийцу Анхен. Они пытались, но мы, все трое, были ровесниками, и всякую попытку одного из нас командовать прочими восприняли бы очень злобно. В итоге я чувствовал себя потерянным, как котенок, заблудившийся в лопухах.
И вот явился сержант Бессмертный, который так же, как кучер уверенно собирает в руке вожжи своих коней, твердо взялся за вожжи моего странного дела и стал руководить расследованием со спокойствием и логикой. Я сейчас не просто шагал по пыльной улице предместья, а делал то, о чем смогу ему наутро доложить.
У меня хватило ума не праздновать победу оттого, что я отыскал местожительство Ларионовых. Раз женщины уже занялись там стиркой, значит, семейство расположилось в доме на Столбовой основательно и никуда не денется. Но я должен был найти не старика Ларионова, а его буйного отпрыска. Отпрыск же мог оказаться где угодно. Особливо, коли у него были нелады с суровым папенькой.
– Логично! – сказал бы Бессмертный.
Дальнейшие мои действия подчинялись доподлинной математической логике. Взяв прутик, я начертал на земле примерный план этой части предместья, славного тем, что улицы тут уже были длинные и прямые, как в приличном городе, а не загибались и не петляли, как в крепости. Я отметил игнатьевский дом и обвел его широким кругом, на плане круг имел радиус в пять вершков, а в действительности – не менее полуверсты. Далее я постановил двигаться, примерно придерживаясь этого круга, и не приближаться к дому более, чем на указанные полверсты. Неизвестно, как дальше пойдет охота на Яшку, а сейчас я не желал, чтобы меня заметили и запомнили люди, которые, возможно, что-то знают о купеческом сынке.
Итак, я пошел по кругу, на деле представлявшему собой сложную угловатую фигуру, спрашивая встречных об игнатьевском доме и о Якове Агафоновиче Ларионове, сыне старого Ларионова, при этом я выражал опасение, не уехал ли Яков Агафонович в Двинск или в иное место.
Иные по моему описанию Яшку признавали, иные даже знали, что он в ссоре с отцом. Но никто его после пожара не встречал. И я даже забеспокоился, что он, прячась где-то или даже лежа в беспамятстве (при ране в грудь неудивительно), мог остаться в доме, назначенном к сожжению, и погибнуть лютой смертью.
К вечеру я отправился на Швимштрассе в надежде увидеть Натали, которая наверняка обо мне беспокоилась, и хоть несколько ее утешить. Добрый Ганс, исполняя просьбу Бессмертного, поместил мою несостоявшуюся невесту на чердаке и даже позаботился о ее одежде. Сейчас на ней была тяжелая полосатая юбка, она куталась в коричневую шаль, а ее светлые волосы, позабывшие о папильотках и потому распрямившиеся, были убраны под чистый, хотя и старомодный чепец.
– Что делать, Сашенька, что делать?! – с таким криком кинулась она ко мне. – Он узнает меня, непременно узнает, и тогда мне конец! Саша, я должна покинуть тебя и ехать в столицу!
Я едва удержался от радостной улыбки.
– Сашенька, ты должен все это устроить. Продай из тех вещиц, что я дала тебе, столько, сколько надобно, чтобы оплатить дорогу, а остальное приноси поскорее. И мне нужна женщина, которая сопроводила бы меня, я не могу ехать одна.
Я смутился. Она, не замечая моего смущения, продолжала взволнованно:
– Саша, милый, мы непременно увидимся, когда кончится война, ты приедешь в столицу, мы встретимся! Но сейчас я не могу здесь оставаться! Если ты еще не уговорился о продаже части вещей, то договаривайся поскорее, пусть мы даже потеряем немного – но деньги должны быть у меня завтра вместе с остальными вещицами.
Это было для меня куда страшнее неприятностей с полицией. Полиция – такое учреждение, что его при нужде и обмануть не грех. А тут, я взял у женщины дорогие вещи и не могу их вернуть! Это хуже всякого карточного проигрыша…
– Послушай, Натали, с чего ты взяла, что сержант Бессмертный непременно выдаст тебя твоему мужу? – спросил я, едва ли не заикаясь. – Разве такая уж нужда бежать из Риги сломя голову? Да я и не смогу отправить тебя так скоро, как ты хочешь. У тебя нет и не может быть подорожной…
– Но ты же исполняешь такие важные поручения! – возразила она. – Неужели по твоей просьбе в Рижском замке не отдадут приказа выправить мне хоть какие-то бумаги?
– Я не могу сейчас показываться в Рижском замке, – возразил я. – Это все сложнее, чем тебе кажется…
– Да, я понимаю… Ну, не завтра, так через пару дней ведь сможешь?
Мне оставалось лишь вздохнуть.
Артамон и Алеша Сурков знали мои прискорбные финансовые обстоятельства, но чем они могли помочь? Не продавать же им неприятелю свои канонерские лодки вместе с пушками и экипажем, чтобы выручить меня из беды! А сержант Бессмертный, который так причудливо пришел мне на помощь, тоже небогат. Положение было безвыходное.
И вдруг мне в голову пришла диковинная мысль.
Я знаю, как проникнуть во двор, общий для домов герра Шмидта и герра Штейнфельда. Со слов покойной Анхен я знаю и про двери мастерской, и про расположение комнат в ювелировом жилище. Знаю я также, что во двор можно войти и покинуть его через театр. Так не совершить ли благородный налет на лгуна и корыстолюбца Штейнфельда? Не заставить ли его силой отдать присвоенные драгоценности?
Очевидно, я начитался Шиллера, которого в Риге любили и почитали. И полагал, что образы благородных разбойников пробудят в заскорузлой ювелировой душе совесть. На сии роли я назначил своего ненаглядного дядюшку и племянника, на которого несколько сердился из-за приключений с селерифером.
План мой был прост: раз Артамон и Сурок сняли мою комнату и дали хозяевам задаток, то являться туда могут в любое время. Герр Шмидт будет недоволен поздним визитом, но деньги уплачены – и постояльцев он в дом впустит, да еще с улыбкой на толстощекой своей харе. Они же чуть погодя впустят меня. Мы через двор проберемся к ювелиру, вызовем его каким-нибудь загадочным стуком в окошко и, приставив к его виску пистолет, велим отдать драгоценности. То, что в доме полно народу, нас не смутит – мы первым делом выведем свою добычу во двор и препроводим в пустой театр. Как Штейнфельд, находясь в театре с пистолетным дулом у виска, вернет мне драгоценности, которые, может, даже теперь хранятся не у него в доме, я, разумеется, не подумал. Мне так хотелось обелить свою совесть перед Натали, что практических соображений я в голову уже не допускал.
Впрочем, кроме совести и офицерской чести, которую такое положение дел очень угнетало, имелись другие соображения. И главнейшее – если мы, вернув драгоценности, сумеем как-то выпроводить Натали из Риги, то я расскажу Бессмертному все подробности моих приключений. И он со своей логикой непременно извлечет из них то, чего я пока разглядеть не могу.
– И еще у меня к тебе просьба, – сказала она. – Сходи, пожалуйста, на Песочную улицу за моими вещами! У меня ведь там осталось все…
– Как же я их заберу? – спросил я удивленно.
– Ты объявишь Луизе, что я ей отказываю от места, и потребуешь, чтобы она собрала мои саквояжи.
Легко сказать, подумал я, знала бы ты, любезная Натали, кто на самом деле твоя Луиза… Там ведь и до драки может дойти…
Однако я, чтобы не будить преждевременных подозрений, согласился принести вещи, потом как мог утешил Натали и заплатил немного доброй девке, чтобы она пустила меня на ночь в подвал. Тут вышло недоразумение – девка не сразу поняла, за что ей дают деньги, и попыталась отвести меня в свой уголок. Я держал перед ней речь на немецком языке о невозможности таких амурных подвигов, она же, кажется, объясняла мне по-латышски, что ее такая сумма вполне устраивает. Насилу я от нее отбился и улегся на скамье, завернувшись в то самое теплое наплечное покрывало, в которое кутались мы с Натали.
А наутро явился Бессмертный.
Глава семнадцатая
Сержант наведался в погребок и просил позвать меня так, как если б точно знал – в ином месте меня быть не может.
Я обрадовался ему, уселся вместе с ним в уголке и, отложив до поры отчет о своем розыске, приступил к делу, которое казалось мне важнейшим.
– Бессмертный, выручайте! Мне надобно, чтобы Вихрев и Сурков срочно прибыли сюда! – быстро сказал я.
– Надобно – а для какой надобности? – осведомился Бессмертный.
Я вздохнул и развел руками.
Читать бесплатно другие книги:
