Рижский редут Трускиновская Далия

Глава одиннадцатая

Переговоры насчет перемены места швартовки заняли какое-то время, потом обе Артамоновы и обе сурковские лодки встали на вахту, и я весь день провел, болтаясь посреди Двины и помогая матросам. Как это ни забавно, я, формально дезертировав из портовой канцелярии, на деле служил Отечеству куда более толково, чем если бы переносил с места на место глупейшие немецкие бумажки. Жаль только, что я не закончил перевод, обещанный Левиз-оф-Менару. Федор Федорович мне из всех наших полководцев нравился более всего.

Кроме того, я сделал ценное приобретение – боцман Митрофанов отдал мне свою запасную дудку. Она была весьма удобна для подачи сигналов, в порту эти дудки постоянно перекликались на разные лады, и голос лишней остался бы незамеченным. Так я мог подавать сигнал, что возвращаюсь, и, возможно, какие-то иные сигналы.

Наконец, когда почти стемнело, мы с Сурком отправились за ворованным узлом.

Господин Сурков, когда припечет, умеет быть весьма галантным. Он у нас не такой красавчик, как господин Вихрев, но сдается мне, что за время нашей разлуки он одержал поболее амурных побед, чем тот. Артамон шумен, пылок, порой откровенно безумен – вот вынь да положь ему девицу, в которую он чуть ли не по портрету влюбился и от вида ее ножек окончательно рехнулся. Сурок когда надо говорлив и язвителен, когда надо настойчив, и чувство страха ему неведомо. Похоже, что и любимое рижскими бюргерами чувство частной собственности – также. Я ждал на улице, пока он будил стуком в окно герра и фрау Шмидт, затем входил в приоткрытую дверь, потом выходил, и, к удивлению моему, его провожала со свечой одна лишь фрау, а он ухватился за ее пухлую ручку и говорил ей любезности по-русски, которых она не понимала, зато прекрасно сообразила, что ее совращают с пути истинного, и это в двух шагах от супруга, коий еще и заснуть не успел!

– Насилу отбрехался, – прошептал мой племянник, косясь на захлопнувшуюся дверь. – К ним опять полиция наведывалась, о тебе расспрашивала, не возвращался ли. К счастью, полицейские у нас дураки, не догадались спросить: а не занял ли комнату твою кто-то из моряков. А фрау Шмидт женщина сообразительная – побоялась, что ей велят выгнать новых постояльцев из жилища преступника, и промолчала о нас. А все потому, что у меня хватило ума дать ей щедрый задаток.

– Если ты еще чего натворишь, вас никакой задаток не спасет от позорного изгнания.

– Она расспрашивала, не знакомы ли мы с тобой да не знаем ли, куда ты подевался. Из слов я точно понял четыре – «Морозов», «полицай», «куда», «нихт, нихт!» Остальное была превосходная пантомима, и я также пантомимически отвечал ей, что герр Морозов мне неизвестен.

При этом Сурок показывал руками речь моей квартирной хозяйки. Он изображал пальцами по ладони быстрый шаг, потом кистью руки – мое исчезновение чуть ли не в высях небесных, потом – недоумение с выразительным пожатием плеч.

– Портрет для Артошки взял?

– Взял. Будет ему над чем страдать! В жизни еще не видывал такого страдальца!

– А что?

– А то, что вечно ему нужно такое, чего без дурацких приключений не добудешь. Помяни мое слово, однажды он по картинке влюбится в дочку китайского богдыхана и будет безмерно счастлив тем, что никогда в жизни ее не увидит! А меж тем он убежден, что женщины обязаны падать к его ногам. Нет у него разумного подхода к купидоновым шашням. Иногда в такую интригу ввяжется – диво, что его еще ни один муж не пристрелил…

– А ты?

– А у меня подход разумный. И будет об этом.

Мы для очистки совести подошли к театральным дверям и долго в них стучали. Нам никто не отворил.

– Сторожа, сдается, высекли – и он теперь будет блюсти порядок, – сказал недовольный Сурок. – Сидит там, как сыч в дупле, и так просто его не выманить… Как же теперь отдать деньги и избавиться от дурацкого узла?..

Тут перед носами нашими слетел сверху и грохнулся на каменную мостовую кусок черепицы.

– Господи Иисусе, а если бы по башке? – возмутился Сурок, я же задрал голову.

Нельзя сказать, что ночью в Риге так уж тихо. Слышны шаги прохожих, скрип дверей, грохот колес. Война не отменила самых низменных человеческих потребностей, и золотари со своими бочками протискиваются по узким улицам, окруженные облаком отвратительной вони. Время от времени где-то орут пьяные и побитые, визжат жрицы любви, наконец, вопят коты – и человек, взирающий снизу вверх на силуэты старинных кровель и яркую луну, рад бы помечтать о прекрасных рыцарских временах, но только слух и обоняние ему этого не позволяют.

Тем не менее мне показалось, будто наверху то ли скрипнуло, то ли крякнуло. Я еще больше запрокинул голову и стал отступать назад, но решительно ничего не разглядел. Окна клоба были беспросветно темны.

– Пойдем, – сказал Сурок. – Нам еще придется объясняться с караульными у ворот. Бери узел.

Мы выбрались из крепости и явились в порт. К счастью, там не спали – готовилась казацкая ночная экспедиция на левый берег, под нее назначены были самые большие лодки, туда по сходням заводили лошадей. Мы незамеченными прошли весь порт и отыскали Артамоновы лодки на их новом месте. Я подал сигнал, услышал ответный и простился с Сурком.

На следующий день я, уже переодетый огородником и снабженный деньгами («В разумном количестве, чтобы не вышло какого разврата!» – сказал Сурок) отправился бродить вокруг Яковлевской церкви в поисках Артамоновой зазнобы.

Разумеется, дело было не только в ее прелестных ножках.

Если Артамон не спятил и девица, за которой он погнался, действительно близко знакома с мусью Луи, то я мог обнаружить кое-что важное, позволяющее добраться до проклятого француза и вывести его на чистую воду. Кстати, когда мы с Сурком пытались выяснить, во что эта особа была одета, толку от моего очумелого дядюшки не добились: он помнил ее взгляд, решительный поворот головы, белую ручку, державшую корзинку, мелькание ножек под узким подолом платья. Разве что этот узкий подол что-то мог нам дать: простые женщины и девицы носят довольно широкие полосатые юбки, значит, подруга нашего убийцы и похитителя одевалась на модный лад. Артамон даже не понял, какой на ней был головной убор, чепец или шляпка. Он узнал легкие светло-каштановые кудри, которые назвал шелковистыми, узнал нос с горбинкой. Глаза он определил как темно-серые или синие.

Я человек мирный, хотя и принял участие в военном походе сенявинской эскадры. Но и мне, пока я слонялся по Большой Песочной, Яковлевской и обеим Броварным, лезли в голову такие планы военных кампаний, что хоть бы господину Барклаю де Толли впору. Я мечтал, что мы выследим эту загадочную особу, застанем ее вместе с мусью Луи, подслушаем их разговор, на каком бы языке они его ни вели, поймем, кем эти двое доводятся друг другу. А затем – о Господи, как же я был глуп! – похитим красавицу и вынудим ее помочь нам разоблачить француза.

Одновременно я думал и о Натали, сидевшей безвыходно в своем убежище и не имевшей от меня вестей. Осторожность подсказывала мне, что даже под видом огородника я не должен пытаться к ней проникнуть. Нельзя сказать, что я действительно сейчас тосковал о ней; долгая разлука почти истребила во мне юношескую страсть и то, что я считал возрождением былой любви, как-то уж очень скоро отступило под натиском моих нешуточных горестей и неприятностей. Но я должен был спасти Натали, которая опрометчиво примчалась ко мне в Ригу, спасти любой ценой, даже если в итоге мне придется подать в отставку и, дождавшись ее развода, жениться на ней.

О том, что нужно как-то возместить ей стоимость пропавших драгоценностей, я тогда и думать боялся. А ведь как ловко мусью Луи их у нее выманил! Он даже добавил к ним свой медальон, чтобы все выглядело безупречно. А затем через Эмилию дал знать Штейнфельду, что того ждет недурная пожива, и присовокупил описание колец, серег и браслетов. Конечно же Штейнфельд заплатил ему менее, чем стоят драгоценности, однако француз не был в проигрыше – он получил деньги, на которых не написано, за что они ему уплачены, Штейнфельд же явно имел навык в продаже краденого золота, серебра и камней.

Первые два дня я бродил довольно бестолково, исследуя окрестные улицы и предаваясь мечтаниям, но все же побывал в том проходном дворе, где Артамона обвели вокруг пальца. Со стороны Большой Замковой там было почтенное здание, построенное лет тридцать назад, не более, но со стороны Малой Замковой – дом, в котором, статочно, жили еще рыцари-крестоносцы. Я и раньше видывал эти три старинные здания, узкие, с маленькими окошками, с дверьми, как у каменного амбара, сбитыми из толстых досок и на огромных кованых петлях. При одной двери имелось крылечко с двумя каменными скамейками, очень древними, каких в Риге осталось уже немного. Каждое крылечко завершалось каменной плоской тумбой, на которой были вырезаны загадочные знаки.

Будь на моем месте Сурок – уж наверное попытался бы заговорить с хорошенькой служанкой, что развешивала во дворе выстиранное белье и старательно его караулила. Может статься, она узнала бы по описанию ту девицу с портрета (девицей ее считал Артамон). Но Сурок бы не смог договориться со служанкой, он не знал ни немецкого, ни латышского. Я же при нужде и по-латышски мог бы скомбинировать несколько фраз, но не умел знакомиться с девицами непринужденно и весело.

Эта молоденькая латышка (о том, что она – не немка, я догадался по головному убору, повязке с длинными концами, спадающими на косу; немка непременно надела бы чепец, упрятав в него волосы; да и обувь у девицы была простая, кожаные постолы, а не черные туфли) нечаянно навела меня на разумную мысль. Вернувшись в порт, я отыскал Сурка, и мы вдвоем отняли у Артамона его разлюбезный портретик. Мне он сейчас был нужнее.

Теперь я мог, обходясь немногими словами, показывать портрет и задавать вопросы. С другой стороны, меня одолевало сомнение: что если мой безумный дядюшка окончательно помешался и сходство ему лишь примерещилось? Тогда я вовеки не отыщу особу со стройными ножками.

Следующие несколько дней я расширял географию своих поисков и определял места, где имею шанс выследить драгоценную добычу. Дом, где я поселил Натали, и его окрестности сперва исключались полностью – не будучи знатоком дамских причуд, я все же полагал, что мусью Луи не захочет, чтобы похищенная им дама и дама с портрета случайно столкнулись. Если он привез в Ригу обеих, то, возможно, запретил незнакомке, пленившей Артамона, появляться на Большой Песочной улице. Потом я сообразил, что она может и не выполнить приказа – лицо на портрете отнюдь не свидетельствовало о кротости и покорности.

Я решил обходить окрестные церкви перед началом богослужений и после их завершения. Женщина по природе своей склонна к отправлению религиозных обрядов, это нас едва ли не под страхом понижения в чине отправляли на Великий пост говеть и причащаться. Церквей было несколько – Алексеевская, Яковлевская, пресловутый Домский собор и подальше, у самых набережных укреплений, англиканская кирха. Обойти их я мог за четверть часа, даже медленным шагом минут за двадцать.

Никакого опыта слежки я, разумеется, не имел, и полагаю, что выглядел весьма комически, прячась за углом Дворянского собрания и высматривая женщин-католичек, входящих в Яковлевскую церковь, которую, может, стоило бы называть костелом, но ее величина и древность как-то мешают мне употребить это слово.

Собственно, там я эту особу и обнаружил.

Прежде всего, должен сказать, что сходство с портретом было не абсолютным. Артамон также наврал насчет шелковистых каштановых волос – такими они ему примерещились, потому что он хорошо запомнил портрет. На самом деле волосы оказались рыжеватыми и вряд ли мягкими. Прочее соответствовало. Незнакомка, как мы и полагали, имела довольно высокий для женщины рост – пожалуй, вровень со мной. Движения у нее было легкими и плавными – сказывалось, что ее учили танцам. Одевалась она довольно богато – в белое кисейное платьице и в коротенький зеленый бархатный спенсер, поверх всего – тонкая шаль с восточным рисунком, какой недавно научились ткать и в России. На голове у нее красовалась шляпка, в левой руке – зонтик. Ее можно было бы принять за дочь купца средней руки, если бы не отсутствие драгоценностей. Почему-то дамы и девицы, собравшись в храм Божий, считают долгом обвешаться своими сверкающими сокровищами, эта же как будто нарочно от них избавилась.

Она прошлась взад-вперед, словно давая мне возможность разглядеть ее. Ножка действительно оказалась маленькая, с высоким подъемом. Когда я совершенно убедился, что это она, то совершил следующий маневр – продвигаясь вдоль стен, обошел ее и проскочил в церковь. Я не без оснований полагал, что ее привела туда не только богобоязненность.

И тут меня ждал немалый сюрприз.

Как и полагается, войдя в храм, незнакомка перекрестилась. Я видел ее спереди и потому обратил внимание на манеру, с которой она налагала на себя крестное знамение, а будь я сзади – мог бы и не заметить. Используя новомодное словцо, скажу так: она машинально перекрестилась на православный лад, справа налево.

Наше крестное знамение, даже если отвлечься от теологических рассуждений, гораздо удобнее католического – оно как бы само располагает вместе с опусканием руки поклониться. Незнакомка наша так и сделала, даже не сообразив, что отличается этим от прочих богомолок.

Тут я окончательно понял, что она пришла в храм по делу. Кроме того, я вспомнил слова Сурка – что вроде бы он встречал в петербуржском высшем свете очень похожую девицу, чуть ли не племянницу графа Ховрина.

При мысли, что девица знатного рода, воспитанная в лучших правилах, православная, оказалась в Риге, вдали от своих родных, загадочно связанная с французским мошенником, я пришел в ужас. Этого просто не могло быть, однако я своими глазами видел православное крестное знамение, совершенно невообразимое в католическом храме. Именно православное, а не старообрядческое, коли угодно, – чтение не настолько повредило мои глаза, чтобы я не мог различить двух перстов от трех.

В католическом богослужении я не разбираюсь, в храм католический зашел впервые в жизни, и потому не могу точно сказать, в котором месте службы наша незнакомка стала осторожно перемещаться по Яковлевской церкви. Я наблюдал за ней из темного уголка, с волнением предчувствуя какое-то тревожное приключение.

Она встала так, чтобы видеть кого-то из прихожан. Я сменил свой наблюдательный пункт, уставился в нужном направлении и узрел двух мужчин незаурядной внешности.

Оба они были усаты.

Усы в российской армии составляли привилегию кавалеристов, морской офицер обязан был бриться. Штатские господа также брились и завивали волосы, вошли уже в моду и бакенбарды. В Риге я встречал усачей не так уж часто.

Два молодчика, на которых глядела наша незнакомка, словно сбежали с картинки модного журнала. Вспомнил я также кукол, о которых рассказывала всеобщая бабка Прасковья Тимофеевна Савицкая. Во время ее молодости была такая забава как модные куклы. Их наряжали по последней парижской моде и сотнями рассылали по провинциальным городам для утехи щеголих и в помощь модисткам, мастерящим для них платья и шляпки.

Эти два красавчика были блистательно одеты, слишком блистательно для города, где ценят главным образом добротность и несминаемость. Кроме того, рижане предпочитали в одежде сдержанные тона, эти же господа смахивали на попугаев – один лимонно-желтый жилет того, что повыше, чего стоил! Оба были в сюртуках, не застегнутых сверху, чтобы щеголять роскошными жилетами, ослепительно белыми воротничками и пестрыми шелковыми галстухами. Оба держали в руках лоснящиеся круглые французские шляпы.

Когда мужчина, одетый таким образом, стоит в храме на видном месте, нет сомнения, что служба его мало беспокоит, а он пришел, чтобы встретиться с дамой сердца или же привлечь к себе внимание богатой и состоящей под строгим надзором девицы.

Незнакомка наша, сдается, и была той, для кого эти двое сюда явились. Они стояли не смиренно, как полагалось бы людям искренне верующим, а принимали позы. Один даже уперся рукой в бедро. Я недоумевал, что бы означала эта игра и какое отношение может к ней иметь мусью Луи, будь он неладен. Первым делом мне в голову пришел сюжет из дурного романа: что якобы девицу, им совращенную, он использует в виде приманки, чтобы заманивать богатых господчиков в тайные притоны. Однако незнакомка ни в коей мере не походила на совращенную девицу – в ее осанке и повадке чувствовался упрямый норов, она была горда той гордостью, что лучше всякого надзора уберегает женщину от дурных поступков. Или же – и тут я изругал себя за свою простоту – она наловчилась превосходно изображать гордость.

Изучая этих троих сомнительных богомольцев, я совершенно упустил из виду двери Яковлевского храма и не заметил, когда вошел еще один господин. Я увидел его, когда он уже подошел к усатым щеголям и вступил с ними в тихие переговоры.

Я по природе своей благодушен и терпелив. Одно то, что я в детстве и ранней юности превосходно ладил со своим буйным дядюшкой, от проказ которого стонали и маялись все гувернеры, много значит. К тому же я не придаю большого значения внешности человека. В русских пословицах, которые я так люблю, можно сыскать немало, подтверждающих мои взгляды, например: наплевать, что рожа овечья – была бы душа человечья.

Однако к роже мужчины, примкнувшего к двум щеголям, едва ли подходило прозвание овечья. Она была так темна, словно он провел всю жизнь под палящим солнцем, но не здешним – а ежели бы в аду существовало какое-то свое солнце, одновременно обжигающее и ледяное.

Мужчина явно был южанин. Во время похода я видывал похожих на него греков – таких же невысоких, плечистых, головастых и носатых. Но греком он, кажется, все же не был. Я бы счел его по комплекции и черным с проседью волосам за турка – но сладкие турецкие глаза я узнаю за три версты, именно по таким глазам легко опознать в любом обществе хохла с юга Украйны, и даже среди терских казаков они не редкость. Явилась следующая мысль: а не португалец ли сей господин? Но откуда бы взяться португальцу в Риге? И на иудея он совершенно не похож – слишком тяжелое и крупное лицо, к тому же, ни бороды, ни усов, ни примечательных пейсиков, хотя их-то как раз можно легко зачесать за уши. То есть господин был какого-то сомнительного происхождения, особливо же мне его взгляд не понравился.

Еще до морского похода (жизнь моя делились отчетливо на три части; первая – пролог, безмятежная юность, вторая – собственно поход со всеми его приключениями; третья – рижские бытие; и пролог мне уже виделся в розоватом сладостном тумане, хотя такой взгляд на юные годы должен бы прийти гораздо позже) мы гостили в подмосковной у кого-то из дальних родственников. Родственник был страстный охотник и любитель ставить опыты с животными. У него кошка и мыши жили дружно, имелся комнатный заяц – мастер барабанить в нарочно для того изготовленный барабанчик, а также на заднем дворе сидел в загородке ручной волк, выращенный из сосунка. Меня привели туда, поскольку родственник страстно желал похвалиться своим зверинцем. Волк неторопливо прохаживался – и вдруг поглядел на меня. Не желал бы я еще раз в жизни встретить такой взгляд. В нем горел немой вопрос: каким же из известных мне способов убить тебя наиболее надежно? Волк задал его с хваленым спокойствием английского кавалера, и я поспешил отойти подальше. Загородка загородкой, а бес его знает, какие хитрости зреют в волчьей голове.

Так вот, этот господин, который как раз был одет по-рижски, неярко и немарко, и застегнут на все пуговицы, и снабжен старинной тростью с костяной ручкой, взглядом своим сильно напомнил мне того ручного волка. Этот взгляд, внимательный, быстрый, спокойный и опасный, адресовался всем прихожанам Яковлевского храма, как будто кто-то из них представлял угрозу для господина с волчьей сутью.

Он вступил в краткие переговоры с двумя щеголями. Похоже, у них тут была назначена встреча для обсуждения насущных вопросов, причем, сколько я мог понять, он спрашивал, а они отвечали. Языка, на котором шла беседа, я разобрать не мог – читать по губам, как это делают глухие, еще не выучился, а звуки ко мне не доносились, их перекрывали аккорды органа, без коего у католиков богослужения не обходятся.

Я более поглядывал на незнакомку и обнаружил, что она сильно волнуется. Сам я знаю по себе, что избыточное волнение вызывает озноб, и у нее была та же беда – девица куталась в свою тонкую шаль, зябко поводя плечами. Попросту говоря, она ежилась – и не потому, что в храме прохладно. Наконец незнакомка стала отступать назад, она почти пятилась и оказалась у самого выхода.

Чем-то мне этот маневр не понравился. Я тоже стал отступать, норовя не упустить ее из виду.

В католических храмах, как и в православных, есть особый род богомольцев. Это старушки, которым уже в силу возраста и близости к могиле надо позабыть о былой бойкости и набираться понемногу смирения. Они же, напротив, набираются сварливости и изобретают какие-то особые приемы поведения в храме Божием. Причем еще друг у дружки все эти благоглупости перенимают. Наш корабельный батюшка рассказывал, как зять его, служивший в окраинном московском храме, как-то стал находить на известном месте, а был это подоконник возле особо почитаемого образа Николая-угодника, пироги и даже покупные бисквиты. При расследовании явилось, что почтенные простодушные старушки не уразумели слово «попечение», поминаемое в Евангелии и в молитвах. И слова «Отложите всякое попечение» поняли так: «отложите всякая – по печению». Вот и принялись откладывать, являя рвение не по разуму, и ежели бы батюшка со своим расследованием замедлил, они бы, чего доброго, изобрели и особый вид печения, и молитву, к нему прилагаемую, а тех, кто без лакомства в храм явился, изгоняли бы как еретиков.

В Яковлевском храме тоже была когорта старушек, соблюдающих некие правила и лучше Господа Бога знающих, кому можно присутствовать, а кому – нет. Заметив мои перемещения, они хором на меня напустились, причем явно наслаждались тем, что я, по их мнению, не знаю ни немецкого, ни польского языков. Да и может ли их знать огородник в сером армяке, чья физиономия покрыта щетиной?

Я отступал перед их змеиным шипом, пока не налетел на особо вредную старушку, и она двинула меня локотком в бок. Видимо, у костлявых старых ведьм локти с годами как-то затачиваются, наподобие казацких пик, и я чуть не вскрикнул.

Слова, которыми я ответил старушке, мне не хотелось бы лишний раз повторять. Я перенял их у герра Шмидта, который при мне уронил себе на колени кофейник с горячим кофеем. Они долго хранились в моей памяти без употребления, но наконец дождались своего часа. Я и сам не понял, как они у меня выскочили.

В общем, я ретировался из Яковлевского храма, едва ли не преследуемый разъяренными фуриями. И в притворе чуть не налетел на нашу незнакомку.

Она стояла, хмурая и сосредоточенная, губы ее шевелились – возможно, она произносила молитву, и молитву на церковнославянском языке! Иного я и предположить не мог, видя, как она крестится. То, что произошло далее, я могу описать очень скудно и скверно, потому что растерялся.

Очевидно, господин, похожий на грека, завершил свои переговоры и пошел прочь из храма. Увидев его выходящим, незнакомка наша устремилась ему навстречу.

О том, что в руке у нее был нож, я узнал только потом, а в миг нападения, так уж вышло, видел лишь лицо жертвы.

Человек, взглядом своим напомнивший мне волка, отшатнулся, и его лицо, способное внушать безотчетный страх, само исказилось страхом. Оно выглядело так, будто этот человек, пребывая в полной безмятежности и безопасности у себя дома, увидел вылезающего из стены выходца с того света. Затем он совершил какие-то быстрые движения и кинулся вперед.

Яковлевский храм возводили бог весть когда. Цифры над дверью «1225», бледно-жонкилевые на малиновом фоне, могли означать и начало строительства, и его завершение, или даже постройку иного храма, который впоследствии был увеличен в размерах и получил знатную башню – одну из трех известных рижских башен, увенчанных петухами. От времени храм осел, и в него уже следовало не подниматься, а спускаться по трем ступенькам. Человек, на жизнь которого посягнула наша незнакомка, перескочил их с легкостью и пропал.

Незнакомка отлетела в сторону, а нож, выскочив из ее руки, со звоном ударился о каменные плиты церковного пола.

Я еще не понимал, что это за движения и что это за звон. К сожалению, в решительные минуты жизни я становлюсь тугодумом. Я проводил растерянным взглядом убегающего человека и только тогда повернулся к незнакомке.

Она от толчка и удара упала на одно колено, шаль соскользнула на пол. Ее огромные глаза были распахнуты, и она тяжело дышала – как если бы в груди ее рождались рыдания. Вдруг она вскочила, оглянулась по сторонам, ножа не заметила и выбежала из храма. Вся это сцена не заняла и минуты.

Я увидел нож лишь потому, что он прилетел чуть ли не к моим ногам, обутым в новые лапти, сплетенные на русский лад. Я быстро подобрал нож, спорхнувшую с незнакомкина плеча шаль и тоже выскочил наружу.

Там я на мгновение ослеп и ошалел от жаркого потока солнечного света, пролившегося с небес на узкие рижские улицы. Потом я быстро свернул шаль, сунул ее вместе с ножом за пазуху, благословив того, кто придумал широкие запашные армяки, и завертелся в поисках незнакомки. От Яковлевской церкви можно выйти либо на Малую Замковую, либо на Монастырскую, но есть и другие возможности – скажем, забежать в дом Дворянского собрания или же проскочить дворами, которых я не знал, на Большую Яковлевскую. Я выбрал Малую Замковую только потому, что там я околачивался в последние дни и открыл для себя тот путь, которым пробежал мой очумелый дядюшка. Но на Замковой незнакомки не оказалось.

Не сразу дошло до меня, что она могла пуститься в погоню за человеком с волчьей сутью, причем безоружная. Хотя – кто ее разберет, может статься, у нее припрятан и другой клинок…

Если бы у меня хватило ума не метаться, как угорелая кошка, а подождать двух щеголей и выследить их! Но именно на это ума моего недостало. Я продолжал поиски и даже сделал то, чего делать не собирался, – дошел до дома, где поселилась Натали. Если незнакомка состояла в приятельских отношениях с мусью Луи, то могла в конце концов прибежать к нему. Неудачное покушение на такого господина, каковым являлся тот мужчина в церкви, могло повлечь за собой покушение удачное – мужчина мог сам выследить опасную незнакомку и убрать ее со своего пути.

Но поиски мои были неудачны – положительно, эта особа знала город лучше меня, хотя я прожил в нем столько времени.

Кончилось все тем, что я побрел в порт искать Сурка и Артамона.

Их лодки не стояли у причала, они отправились в очередной рейд, и что самое удивительное – флотилию вверх по Двине повел сам Николай Иванович Шешуков. А ведь и двух месяцев не прошло, как вице-адмирал жаловался мне на свои ревматизмы, не выносящие сырости! Очевидно, для одних война была оправданием, для других – исцелением…

Другие лодки стояли цепью на фарватере Двины, от Московского форштадта и острова Любексхольм до воображаемой линии, соединявшей построенные всего четыре года назад форт Кометский на левом берегу и Магнусхольмскую батарею на правом берегу. Несколько йолов возвращалось от устья – очевидно, их посылали в разведку. Кашевары развели на берегу костры. Пожилой лейтенант повел экипаж своей лодки в Цитадель, судя по сверткам, которые матросы и гребцы несли с собой, – в баню. Флотилия Моллера обжилась на новом месте и исполняла свой негромкий, но необходимый ратный долг.

Один я занимался неведомо чем, и это уж стало меня бесить. Я не видел для себя выхода из положения, не видел способов доказать свою невиновность, и воспоминания о бедном Вертере, который едва не послужил мне примером, вновь ожили в душе моей. Один пистолетный выстрел в сердце или в рот – и заботы мои останутся за гробовым порогом, а Господь лучше частного пристава Вейде знает о моих грехах…

Я честно признаюсь в глупостях, которые лезли тогда мне в голову. Я действительно не видел для себя спасения. А меж тем оно уже приближалось, и Господь послал мне помощь самым необыкновенным и причудливым образом.

Глава двенадцатая

Ночевал я на сей раз на берегу под старой лодкой. Завернувшись поплотнее в армяк и даже не разуваясь, я подмостил под голову шаль нашей незнакомки и, хотя проснулся от утреннего холода, чувствовал себя превосходно.

На рассвете вернулись и канонерские лодки, сопровождаемые йолами. Я встретился с Артамоном и Сурком, когда они сошли на берег, был немедленно препровожден на большую Артамонову лодку, где хранится мой матросский наряд, переоделся, с помощью Степаныча получил миску славной каши на завтрак, и лишь тогда смог без всякого беспокойства побеседовать с моими родственниками, сидя под навесом на корме.

– Ну, как, что? – начал Артамон. – Опять прошлялся впустую?!

– Вообрази, друг мой, что в поисках той особы мне пришлось забраться даже в католический костел, – сказал я Сурку, нарочито игнорируя грубость моего буйного дядюшки. – И отстоять мессу, исполняемую сплошь на латыни.

– Да это подвиг, Морозка! – отвечал Сурок, также не обращая внимания на Артамона. – И что, удалось тебе вспомнить хоть слово по-латыни?

– Я исправно перевел слова над входом. «Misericordias Domini in aeternum cantabo» – что означает по-русски «Милосердие Господне в вышних воспою».

– Хорошо тебе, ты хоть что-то из латыни помнишь! – позавидовал Сурок. – Вот как раз Божье милосердие было бы теперь весьма кстати. А чем ты питался, после мессы слоняясь по городу?

– Опять день зря прожит, – заметил Артамон, но мы единодушно не обращали на грубияна внимания.

– Мало ли разносчиков с пирогами? Ни в одно едальное заведение я заходить не стал, чтобы меня не запомнили, но пирогов поел вволю, запивая водой из колодцев. И веришь ли, никогда мне не доставляла столько удовольствия простая вода!

– Да, хорошая вода – знаешь сам, великое благо! Помнишь ли, как мы в походе запаслись водой на острове, дай Бог памяти… Самофраки!

– А знаешь ли, что говорят здешние жители про колодец на Ратушной площади? Что будто бы туда еще в рыцарские времена бросили большой слиток серебра, оттого она и чиста, и вкусна, и не передает заразы…

– Я убью вас обоих! – прорычал дядюшка. – Убью – и суд меня оправдает!

– Ты о чем? – спросил я, показывая высочайшую степень удивления. – О той рыжей девице с гасконским носом? Так вот, Алеша, я хотел бы завтра взять флягу и набрать воды на Ратушной площади, потому что в жару она особенно хорошо пьется…

– Какая еще рыжая девица? – спросил ошарашенный Артамон. – Александр, прошу тебя, оставь свои дурачества!

Когда дядюшка называет меня Александром, это вопль отчаяния. А я не жестокосерд, напротив, я мягок и благодушен. Именно поэтому я, хлопнув себя по лбу, воскликнул:

– Чуть не забыл! Она посылает тебе залог любви!

Тут уж и Сурок разинул рот.

– Залог любви? – вразнобой повторили оба.

– Да, как в рыцарские времена. Только тогда дама могла во время турнира оторвать у себя рукав и кинуть на ристалище, а теперь дамы уж не те и рукавами не бросаются, разве что платочком. Я тебе, Артошка, от нее платочек принес.

Шаль, плотно сложенная, была у меня за пазухой. Я расстегнул свою полосатую куртку и вытянул уголок. Артамон ухватился за него, потащил – и к тому мигу, как он, вершок за вершком, извлек у меня из-за пазухи все четыре аршина тончайшей, впору в обручальное кольцо протягивать, шерсти с восточными мудреными узорами, мы с Сурком уже едва не рыдали от смеха. Да и кто бы не зарыдал – надо было видеть, как с каждым аршином менялось лицо моего дядюшки.

Напоминаю любезному читателю, что самому старшему из нас незадолго до того исполнилось лишь двадцать шесть лет. И никакая война, никакие неурядицы с полицией, даже обвинение в трех убийствах, надо мной тяготевшее, не могли помешать нам от всей души смеяться в это июльское утро.

– Что это такое? Где ты это стянул? – спросил Артамон, распяливая на руках шаль.

– Это ее шаль, Артошка, честное слово!

Дядюшка мой посмотрел на меня очень недоверчиво и обнюхал ткань.

– Не из лавки, – пробормотал он, – там шали духами не прыскают…

– Рассказывай, – потребовал Сурок.

И я рассказал о своем приключении, показав еще и подобранный в притворе Яковлевского храма нож.

– Ничего себе девическая игрушка, – пробормотал Сурок. – Мало чем поменьше кортика…

– Не этим ли ножом убита твоя Анхен? – спросил Артамон.

Это был вопрос риторический – ответа на него никто из нас не знал.

– Ну и запутанное же дело, – вздохнул Сурок. – Мало нам было мусью Луи с его загадочными проказами, мало нам было твоей Натали, чей глупый побег стал виной всех твоих неприятностей, так прибавилась еще рыжая особа, ищущая убить какого-то турка…

– Точно рыжая? – недоверчиво уточнил Артамон.

– Художник ей польстил. Хотя, может, во мраке ее кудри и глядятся каштановыми. Не такая огненная, как лиса, но рыжинка весьма заметна, – безжалостно отвечал я. – Разлюбил бы ты ее, что ли, Артошка? А то твоя дурная голова моим ногам покою не дает.

Он покачал головой. И я его понимал – было в этой девице нечто притягательное. А он же еще как-то умудрился столкнуться с ней нос к носу и увидеть ее глаза. Я их тоже видел, они обличали такую страсть, такое кипение молодой крови, что впору разве прекрасной породистой арабской кобылке, а на этих кобылок мы в походе насмотрелись. Артамон и сам был таков – пылок и порывист, хотя непостоянен.

А вот Алешенька Сурков у нас иного склада – уж ежели пристанет к нему какая дурь, то надолго. Особливо дурь механическая. Мне следовало предвидеть, что неудачная проба селерифера не охладит Сурка.

После возвращения из рейда мои родственники продремали до обеда на лодке Сурка, я же решил остаться в порту и из любопытства помогал Гречкину со Свечкиным чинить такелаж. Лодки выдержали недельное плавание да еще успели походить по Двине, и бегучий такелаж требовал где – починки, а где – и замены.

Занятый этим делом, я, как мне казалось, походил на настоящего матроса.

Под чутким руководством опытных матросов я осваивал премудрости сплесневания канатов и заплетания коушей. Вроде все просто, а не так каболки в самом начале пропустил – и вся работа насмарку. Потом мы занялись парусами. Поизносилась ликовка на шкотовых углах, нужно было чинить – тут я познакомился с таким инструментом, как гардаман. Этакий наперсток, прикрепленный к кожаной рукавице, одевается на руку, и парусную иглу, вершков четырех в длину, проталкиваешь усилием ладони, а не пальцев. Я видел, как матросы управляются с гардаманом, еще когда плавал на «Твердом», и мне это ремесло казалось легким. Как же я ошибался!

– Ничего, ничего, – повторял Свечкин, усердно трудясь. – Война эта – ненадолго. Коли так дальше пойдет, то вся неприятельская рать к нам перебежит.

– С чего ты взял? – спросил я.

– А вчера вернулся из рейда господин капитан-лейтенант Сеславин и пленных привез. Они ходили морем к Шлоку, их заметили – да и на лодки попросились! Один офицер, два унтер-офицера и полсотни рядовых вместе с ружьями!

– Это, поди, пруссаки, – заметил я. – Они не хотят за Бонапарта воевать.

Потом Артамона и Сурка разбудил судовой плотник со вспомогательного судна флотилии. Он притащил почти готовую лошадиную голову для селерифера, с глазами, челкой и гривой, обтянутую жеребячьей шкурой, и хотел знать, надобно ли делать ее подвижной, чтобы поворачивалась направо и налево, не слетая при этом со штыря своего, или же надежнее будет закрепить ее намертво.

– А для чего ее двигать? – спросил Артамон. – Вот кабы от этого и весь самокат поворачивался! Так нет же – коли угодно свернуть, слезай и переставляй эту чучелу руками!

– А я видел, как англичане, накреняясь на ходу, меняли направление! – возразил Сурок, но как это у них получалось, он объяснить не мог.

Обсудив этот жизненно важный вопрос, мои родственники вылезли, потягиваясь, сполоснули рожи забортной водицей, обулись и принялись мечтать об обеде.

– Осада осадой, а сходить бы пообедать в приличное заведение, – сказал Сурок. – Щей тут, я чай, не варят, таких, чтоб ложка стояла, но хоть бы разварной говядины велеть подать, с соленым огурцом, с хреном. Или кулебяку порядочную. О жареном поросенке с гречневой кашей я уж молчу… Солонина казенная осточертела!

– Куда ты поведешь нас, Морозка? – тут же спросил Артамон.

– А некуда мне вас вести. Сам я заглядывал частенько в «Лавровый венок», но меня там знают и первым делом отправят гонца в полицию, – отвечал я. – Было одно премилое заведение в Митавском предместье, называлось «Иерусалим», его рижские бюргеры всем прочим предпочитали, и ехать недалеко – переправившись через мост, версты с полторы…

Лодки швартовались очень близко, малые – к средним и к большим, и перебраться с одной на другую было несложно. К нам приближался, совершая ловкие прыжки, приятель моих родственников, также командир канонерской лодки Павел Разуваев, и Артамон махнул ему рукой.

– Так едем! – воскликнул мой дядюшка. – Или нам не на чем переправиться? Возьмем йол, я сам стану к рулю, перерядимся горожанами…

– А докатим на селерифере! – подхватил Сурков. – Можно даже дорогих союзников с собой взять, развеяться. И Сеславина! Сеславина угостить! Заслужил! Первых пленных взял!

Тут он заметил наконец Разуваева и закричал:

– Сюда, Павлуша!

Артамон подтолкнул меня, чтобы я встал. Я же совершенно забыл, что играю роль простого матроса.

– Уймитесь, господа. Заведение было, но сгорело, – сказал я тихо. – Когда пруссаки ожидались с минуты на минуту, фон Эссен приказал жечь Митавское предместье. Вас тут еще не было. Видели б вы, как оно полыхало.

– Зато теперь на том берегу гладкое пространство, и к воде так просто не подберешься, а не то что батареи ставить, – весело отвечал Артамон. – Нет худа без добра!

Разуваев прыгнул к нам в лодку.

– Вот черт! – огорчился Сурков. – Где ж мне объездить селерифер?

– А есть ли в нем, как теперь выражаются, практическая польза? – спросил Разуваев. – Лошади он не заменит и далеко ты на нем не уедешь.

Он намекал на ту пробу, что была сделана селериферу на берегу и завершилась в воде.

– И я ему о том же толкую. Это изобретение разве что для Бонапартового войска подходит, – сказал Артамон. – У него в таких средствах передвижения большая нужда.

– С чего ты взял? – полюбопытствовал Разуваев.

– А суди сам. Бонапарт ведь собрался, завоевав Россию, идти воевать Индию? Про то тебе всякий скажет. А поскольку по дороге там горы, да еще высоченные, дай бог памяти, позабыл, как назывались…

– Да ты и не знал, – вставил Сурок.

– …а в горах лошадей кормить нечем, да и не любитель он таскать за собой обозы, то самое разумное – снабдить всю пехоту и кавалерию селериферами. Овса им не надобно, коновалы им не требуются. Главное, затащить их на горы, а уж оттуда, с диким гиканьем, на манер калмыцкой конницы, скатиться и ударить по Индии!

– Ты шутишь, Вихрев, а ведь наши-то отступают да отступают, – помрачнев, сказал Разуваев. – И коли Бонапарт нас одолеет…

– Тому не бывать! – воскликнул Артамон. – Типун тебе на язык!

– …то не пришлось бы нам по условиям мира идти в Индию сражаться за французов…

– Ни за что и никогда, клянусь кортиком, – отвечал Артамон. – Да мы свои лодки в Америку уведем, вот те крест!

– На веслах в Америку? Через океан? – переспросил Разуваев.

– Да, – кратко отвечал Сурок.

– Да, – сказал и Артамон. – Подумаешь, океан. С нами Бог и андреевский флаг! А под Бонапартом не будем. Однако надобно придумать, где бы пообедать. Кашевары молодцы, однако давненько я не баловался устрицами!

– И я велю матросам выгнать на берег селерифер. Хоть вдоль воды прокачусь, ноги разомну, – заметил Сурок. – И аппетит нагуляю! Разуваев, может, хоть ты подскажешь, где бы тут прокатиться без риска для жизни? Ты ведь уже успел прогуляться по городу?

Сурок в попытках найти подходящее место для катания на селерифере замучил меня вопросами. Он заикнулся даже о выгоревших улицах Московского форштадта, но тут я возмутился – там люди гибли, а он собирается валять дурака наподобие ярмарочного гаера! К тому же, диво будет, коли староверы, что бродят там, откапывая на пепелищах остатки своего имущества, его не поколотят; они по части развлечений весьма строги и видят нечистую силу даже в самоварах и кофейниках, а страшилище на колесах с лошадиной головой предадут сожжению, не задумываясь. В самой Риге я тоже не знал ни одного уголка, где Сурок со своим двухколесным чудищем мог бы появиться без риска для жизни.

У флотских в ходу весьма диковинные шутки, а лейтенант Разуваев, на беду, еще и умел произносить самую дикую ахинею с таким выражением, словно изрекает чистейшую правду.

– А ведь верно! Я, оказавшись в том месте, сразу про тебя подумал. Изволь, есть превосходное место тут неподалеку, – сказал он, – где можно неплохо разогнаться на твоем самокате и сподобиться многих восхищенных взоров. Полагаю, если ты, Сурков, там блеснешь, то наделаешь много шуму в здешнем свете.

– Ровная ли там почва? – первым делом спросил мой селериферный безумец.

И, услышав, что ровная, более уж не беспокоился, а закричал своим гребцам, чтобы сволокли на сушу селерифер и отыскали плотника Сидора, приставленного к канонерским лодкам. После того как удалось выдернуть из доски штырь, Сурок более не объезжал норовистый селерифер, если рядом не было плотника.

– Это часом не Яковлевская площадь? – спросил Артамон, проявляя неожиданную осторожность.

– Нет, отнюдь, – преспокойно и совершенно беззаботно отвечал Разуваев.

Наконец мы собрались, и Разуваев повел нас к обещанному месту. Нас набралось восемь человек, и мы составили престранную процессию.

Впереди шествовали офицеры – Вихрев, Сурков и Разуваев. Далее любимцы Артамоновы, Свечкин и Гречкин, сопровождали похмельного помощника судового лекаря – мой дядюшка, которому Сурков как-никак тоже отдаленным родственником приходился, намедни побожился, что приспособит к возне с селерифером негласный дуэльный кодекс: ведь при благородной дуэли обязан присутствовать доктор, а поединок Сурка с деревянным уродом – чем не дуэль? Затем я, играя роль простого матроса, вел за штырь селерифер. Мне помогал плотник Сидор, тащивший еще целый короб с инструментом своим. К сожалению, мы не попались на глаза никому из старших офицеров, чтобы тот, прикрикнув на нас, разогнал ко всем чертям нашу дурацкую колонну.

Разуваев привел нас на Замковую площадь. Она имели вид трапеции и в длину простиралась от рва, что отделял Рижскую крепость от Цитадели, до начала Большой Замковой улицы по меньшей мере на полсотни сажен.

По правую руку от нас располагались замковые конюшни и сам Рижский замок, точнее сказать, четырехэтажная пристройка к нему, сделанная при матушке Екатерине. В этой пристройке обитали и штаб, и канцелярия, и множество чиновников, там же где-то находились и апартаменты фон Эссена. Сама площадь была устроена сравнительно недавно, когда наконец убрали последние останки шведских военных складов.

– Ну, вот тебе превосходный простор, – произнес Разуваев, останавливаясь и обводя рукой площадь. – Главное, катить точнехонько посередке. Тут ты и в речку не свалишься, и прохожих не собьешь, им есть куда разбегаться. А если влепишься в стену замка – он уж как-нибудь устоит. Там стены саженной толщины. Я обещал привести тебя на подходящее место – и привел, воспользуйся же им в полной мере!

Сказав это, он уставился на Суркова со злодейским прищуром: как ты теперь, братец, выкручиваться станешь?

Племянник мой замер с полуоткрытым ртом. Действительно, место совершенно соответствовало всем обещаниям Разуваева. Оно было даже тем удобно, что на краю площади, у мостика, ведущего через ров в Цитадель, располагалась гауптвахта – так что после селериферной прогулки перед самыми воротами Рижского замка конвоировать ее участников будет недалеко…

Восхищенные взоры, и те присутствовали в большом количестве: вокруг замка и поблизости от Цитадели слонялось и околачивалось в надежде на поживу немало рижских прелестниц, мастериц платной любви. Они, скучая в перерывах между амурными своими сделками, были очень рады нечаянному развлечению.

Бродили тут также наиболее яростные из погорельцев, считавшие своим долгом приветствовать карету фон Эссена, буде он куда выезжал, истошными воплями «Убийца!» и «Поджигатель!» Кроме того, на площади хватало и вполне благопристойного народа мужеска полу: в замковый двор то и дело входили и въезжали офицеры, попадались и штатские. Словом, публика имелась, и можно было продавать билеты в кресла и в партер…

– Сурок, одумайся, – вмешался Артамон. – Отступить, видя нешуточную опасность, не грех, а кто вздумает тебя попрекать – с тем я сам переведаюсь.

– Оставь, Вихрев, – тоном светского повесы отвечал Разуваев. – Опасности тут никакой нет. Он же не станет нарочно гоняться за людьми на своей таратайке! Проедется разок-другой, помашет дамам ручкой – и пойдет прочь.

Сурков был, в сущности, пойман на слове – деваться некуда. Он отмахнулся от Артамона, перекинул ногу через красную доску, утвердился на седле, велел мне отпускать селерифер и отчаянно зашагал, все увеличивая и увеличивая шаги-прыжки, через небольшую, если по столичным понятиям, площадь.

Ему довольно было бы пересечь площадь – никто бы не посмел после того упрекать его в трусости. Мы следили за ним с надеждой, все это дело могло и обойтись, но вдруг хором ахнули.

Из-за Свинцовой башни замка появился конный казачий отряд. Мы со своего места не видели, сколько там, за башней всадников, разве что опознали их по синим чекменям и бородкам. Судя по всему, казаки назначены были сопровождать кого-то из штаба фон Эссена, они направили коней к Северным замковым воротам, но ехали шагом, стало быть, не примчались с донесением.

Это Сурка и спасло.

Обычно он, начиная движение на своем двухколесном уроде, смутно представлял, куда заедет, хотя должен был двигаться по прямой. И на сей раз он полагал, что, проехав мимо Рижского замка, угодит в створ Большой Замковой улицы, селерифер, не будучи более подгоняем его скачками, остановится, и Разуваеву уже не к чему будет придраться. Не тут-то было! Сурок, не умея повернуть разогнавшегося урода или хоть остановиться, забирал все ближе и ближе к стене, а передние из десятка казаков, увидев несущееся на них чудовище, даже не смогли толком осадить коней. Возле Свинцовой башни все они и сошлись – завопивший от ужаса Сурок на селерифере и казацкие кони.

Кони у казаков ко всему привычные – ни грома пушек, ни ружейной пальбы они уже не боятся. Но селерифер бедняги увидели впервые. А надобно знать, что лошади сюрпризов не любят и на всякий случай стараются держаться от них подалее. Тем более, ярко-красная новинка неслась на них непонятным образом, с воплем, размахивая человеческими ногами в белых панталонах.

Казаки заорали, управляясь со вскинувшимися на дыбки и заплясавшими конями, а самые сообразительные мигом вооружились нагайками. Несколько ударов пришлось по селериферу, один, как выяснилось позднее, по сурковской ляжке, а конское копыто, ударившее по доске как раз за седлом, придало двухколесному уроду несколько иное направление, и Сурок, дивом не слетев наземь, понесся по Большой Замковой, сопровождаемый незатейливой, но громкой и проникновенной казацкой руганью.

Мы опомнились наконец и побежали следом. Один лишь похмельный эскулап остался стоять на краю площади, хотя он-то и должен был, скорее всего, нам потребоваться. Впереди несся Артамон – он, при всем своем богатырском сложении, бегал отлично, – за ним, чуть приотстав, я, за мной Разуваев, и лишь за нами, соблюдая субординацию, Гречкин со Свечкиным и Сидор.

Сурка явственно заносило влево, и от него уже шарахнулся строй пехотинцев, еле успели отскочить две хорошо одетые дамы, рухнул наземь задетый им разносчик, торговавший пирогами с лотка. Навстречу же тащилась фура, и столкновение, казалось, неминуемым. Вдруг с правой стороны улицы к нему подбежал человек в темно-зеленом мундире и белых панталонах – наш, флотский! Он схватил Сурка примерно так, как кавалер даму в вальсе, и резким сильным движением поворотил его вокруг себя. Проклятый селерифер выскочил из-под моего ошалевшего племянника, проехал сам по себе до стены дома, ткнулся в нее и грохнулся на мостовую.