Клетка класса люкс Гарина Дия

– Потому, – Челноков прикурил свою «оптиму» от протянутой официантом зажигалки, – что кардиналы все красное носили.

– Да хоть серо-буро-малиновое! Ты ведь понял, что я имею в виду?

– Прекрасно понял. Подобный разговор у нас уже был. И чтобы его прекратить, я напомню, какой ответ дал тебе в прошлый раз. Я губернатора не брошу. И денег на его избирательную компанию дам. А почему – тебе не хуже меня известно.

– Известно, – кивнул собеседник, вытаскивая соломинку из бокала и делая большой глоток, – но, честно говоря, я надеялся, что ты передумаешь.

– Не надейся, – Челноков поднялся с кресла и с удовольствием потянулся. – Лучше давай стариной тряхнем. Не разучился еще плясать? Тогда пойдем, составим компанию нашей телохранительнице. А то она скоро всех моих гостей до смерти затанцует. Горячая штучка.

– И в постели тоже? – «серый» кардинал вопросительно поднял бровь, отчего лицо его стало напоминать перекошенную от времени маску Пьеро. – Горячая?

– Не знаю, не пробовал, – буркнул раздосадованный хозяин.

– Ну да, ну да, – поспешно закивал Хамисов, – твоя Светка быстренько бы от нее избавилась. Сущая мегера, прости, Вова, за откровенность. И как тебя угораздило… Седина в бороду – бес в ребро? То-то я смотрю, ты во вкус вошел: сначала молодая жена, потом телохранительница.

– Я же сказал, что у нас ничего.

– Так я тебе и поверил! Кого надуть хочешь? Меня? Да я тебя вдоль и поперек изучил. Ты без веской причины шагу не ступишь. Вот и выходит: либо ты ее для себя взял, а не для дочери, либо действительно почему-то боишься за свою Элю. Ты кому-то перешел дорогу, Челноков?

– Я многим дорогу переходил, Володя, – усмехнулся Челноков, глядя пустыми глазами на танцующих, разбившихся на пары. – Только кишка у них тонка со мной поквитаться. В настоящий момент нет ни одного человека, который сумел бы причинить реальный вред мне или моим близким. В настоящий момент…

– А зачем тогда ты эту Нику взял?

– Черт его знает. Взял и взял. Пристал как репей – все настроение испортил. Кончай пустую болтовню и двигай в мой кабинет. Покажу новую огнестрельную игрушку, которую мне поляки подарили…

Мужчины поднялись одновременно, одновременно развернулись и плечом к плечу пошли к коттеджу, оставляя разгулявшихся гостей, в четвертый раз требующих у ди-джея поставить «семь-сорок».

Ох и натанцевалась же я! Не помню даже, когда мне в последний раз доводилось так самозабвенно отплясывать. Словно крылья за спиной выросли – ни усталости, ни одышки. Только минуту назад казалось, что танцевать могу всю ночь без отдыха, и вдруг сдулась, как проколотый воздушный шарик. Ноги дрожат, настроения никакого… Еле-еле добралась до покинутого стола, на котором переливался кровавым цветом мой одинокий нетронутый еще бокал с «каберне». И только нашла удобное положение в неудобном кресле, собираясь насладиться французским вином и одиночеством, как услышала за спиной злобное шипение:

– Даю тебе сроку до субботы, шлюха, – Светлана Семеновна Челнокова была явно не из тех, кто стесняется в выражениях и ходит вокруг да около. – Чтобы духу твоего сучьего в моем доме не было! Тебе здесь ничего не обломится, уж я об этом позабочусь. Припомню, как ты с моим мужем в кабинете запиралась!

Я открыла было рот, чтобы прервать поток столь оскорбительных обвинений, но, обернувшись, поняла, что это бессмысленно. Челнокова была пьяна. И не просто пьяна, а буквально «на рогах». Упираясь головой в литой чугунный столб, Светлана Семеновна обнимала ближайший фонарь в попытке удержаться на убегающей из-под ног земле.

– Ты еще пожалеешь, что захотела его у меня увести. Сильно-сильно пожалеешь!

Молодая женщина оторвалась от фонаря и, сделав несколько шагов, грудью навалилась на мой столик. Я едва успела выдернуть из-под нее бокал, иначе бы «первая леди» порезалась и пришлось бы срочно вызывать «скорую». Выбеленные волосы Светланы, скрученные в хитрую прическу, не выдержали такой лихости хозяйки и, вырвавшись на волю, рассыпались по плечам.

– Убью, – бормотала Челнокова, тщетно пытаясь приподняться и подметая стол волосами. – Всех вас убью, распутные жадные твари! Так и норовите спереть то, что плохо лежит. Только вам не обломится. Мой Вова очень даже хорошо лежит – потому что на мне!

– Светлана Семеновна! Ну что ж вы так! – вывернувшийся неизвестно откуда секретарь Сережа осторожно, но крепко обхватил хозяйку за талию и попытался оторвать от стола. Не тут-то было.

– Дрянь! – взвизгнула Челнокова и попыталась выцарапать мне глаза. – Жаль, те парни не оттрахали тебя как следует. Тогда не стала бы на чужих мужей вешаться!

Аккуратно, чтобы не пролить, я поставила бокал на стол и, схватив совсем уже ничего не соображающую хозяйку за руки, слегка вывернула ей запястья. Поток ругани перешел в жалобные вскрики, но я не отпускала Челнокову до тех пор, пока к нам на помощь не пришли двое дюжих охранников.

– Фу, – шумно выдохнул Сережа, глядя, как уводят в дом жену шефа и отирая со лба трудовой пот. – Видала, что творит? Совсем мозги в виски утопила. Ты как, нормально?

– Да что мне сделается! – хмыкнула я. – Видишь, даже вино не разлила.

– Хороший у тебя характер, Ника. Спокойный. Я бы даже сказал, нордически твердый, – улыбнулся младший Хамисов. – Другая на твоем месте… Ой, извини, я побежал. Мне ее еще до кровати дотащить надо. Потом договорим!

– Ага, договорим, а как же! – запоздало бросила я вслед убегающему секретарю.

– С кем это ты говорить собралась?! – раскрасневшаяся Эля с размаха упала в соседнее кресло и без зазренья совести потянулась за моим фужером.

– С Сережей, – моя ладонь легонько шлепнула по Элиным пальцам. – По-моему, тебе, красавица, на сегодня хватит. Два бокала шампанского ты только при мне выпила.

– Ну да, – Эля невинно захлопала глазками, – два бокала при тебе и еще бутылку вместе с Генкой в его комнате под одеялом.

– Почему под одеялом?

– А чтобы ты не отняла! – как ни в чем не бывало продолжала Эля свое чистосердечное вранье. – Эй, Генка! Иди сюда!

Юный вундеркинд, наряженный по случаю дня рождения сестры в смокинг, который смотрелся на нем несколько дико, вразвалочку подошел к нашему столику и хмуро буркнул:

– Ну?

– Скажи, мы сегодня в твоей комнате две бутылки шампанского выпили! – разошедшаяся именинница даже не заметила, что количество бутылок у нее растет в геометрической прогрессии.

– Может, и выпили, – нахмурился Генка, не понимая, куда клонит сестра, – только не у меня в комнате. Я еще днем к Пашке переехал. У меня с Интернет-подключением засада, а мне сегодня ночью чатиться нужно. Вот он меня к себе и пустил. А сам в моей поживет пару дней. Пока еще фазер ремонтников вызовет. Ему же на мои проблемы плевать.

– Да чё ты гонишь! – возмутилась Эля и сразу перешла на начальственный тон, в котором я с удивлением распознала собственные нотки. – Просто у него много дел. На самом деле он тебя любит.

– Это тебя он любит, – хмыкнуло юное компьютерное дарование, – а меня не замечает. В Англию – тебя, тряпки – тебе…

– Да на фига тебе тряпки? – возмутилась Эля, изумленная реакцией брата.

– На фиг не надо! Тут дело в принципе. Короче, тебе – все, мне – ничего.

– Ага, как же! А компьютеры твои супер-пупер не считаются? Вот как врежу тебе сейчас, чтоб не врал…

– Ну-ка, цыц! – не слишком педагогично вмешалась я. – Объявляется винное перемирие.

– Какое-какое?! – хором спросили распоясавшиеся челноковские отпрыски.

– Винное. Мультик «Маугли» видели? Помните, когда засуха наступила, все звери к реке приходили, и никто никого не имел права есть? У них это было водяное перемирие. А у нас – винное.

– Ладно, пусть будет перемирие, – согласилась старшая сестра, – Только не водо-, а винопойное!

И снова потянулась за моим бокалом. Пришлось прибегнуть к последнему средству и страшным голосом пообещать любительнице запретных плодов, что если она не прекратит безобразие, то я без сожаления передам ее в крепкие руки Лика для проведения уже знакомой девичьему заду экзекуции. Обиженная Эля фыркнула на меня дикой кошкой и, гордо задрав курносый нос, удалилась в направлении упившихся гостей, танцующих «летку-енку» чуть не на четвереньках. Гений Генка тоже растворился в ночной тьме, а я, взглянув на часы, огорченно вздохнула. Без трех минут два. И зачем только меня сюда черт принес? Настроение совсем испортилось. Спала бы сейчас дома и третий сон видела…

– Вы позволите? – тихий вежливый вопрос прозвучал для меня, как гром. Сердце почему-то подпрыгнуло под самое горло и заколотилось, как у испуганной моськи. Не дождавшись ответа, мужчина опустился в кресло, из которого несколько минут назад исчезла Эля. Яркий электрический свет засеребрился в коротких, абсолютно седых волосах, вырубил на лице резкие тени морщин… «Пожалуй, ему за шестьдесят», – подумала я, но, вглядевшись повнимательнее, решила, что состарила своего нежданного визави. Скорее ему что-то около пятидесяти. Но куда больше, чем его возраст, меня заинтересовала собственная реакция. Почему я испугалась? А в том, что я испугалась, сомнений быть не могло. Вон даже за бокал ухватилась, как за соломинку. Интересно, выпью я его сегодня или у Бога на этот счет свои соображения?

– Ну, и как вам сегодняшний прием? – мужчина взглянул мне прямо в глаза, и если бы я была волчицей, то шерсть на моем затылке уже стояла бы дыбом.

– Вполне приемлемый, – пыталась пошутить я, подозревая, что моя улыбка больше напоминает оскал. Почти как у Павла Челнокова. Интересно, почему я про него вспомнила? Да потому, что вместе с мурашками страха по моей коже пробежали слабые, но вполне узнаваемые токи. Вот что значит длительное воздержание! Я уже на первого встречного мужика начала реагировать. Ну куда это годится? И, наверняка, виной всему моя горячая цыганская кровь!

– Простите за нескромный вопрос, – обратился ко мне виновник моего смятения, – вы действительно телохранитель нашей именинницы?

– В общем, да. А почему вас это интересует? И кто вы вообще такой? – не совсем вежливо буркнула я, досадуя на собственную распущенность.

– О, прошу прощения, за оплошность. Разрешите представиться. Дмитрий Николаевич Понизов, корреспондент газеты «Веритас». Хочу… нет, просто жажду написать о вас статью. Насколько мне известно, вы совсем недавно спасли Эльвиру Челнокову от четырех подонков…

Мой искренний смех, прозвучавший в ответ, удивил Понизова, но сдержаться я не могла.

– Простите, бога ради, – извинилась я, отсмеявшись, – просто, если бы меня интересовала самореклама, такая статья уже давно бы вышла. Разрешите представиться. Евсеева Ника Валерьевна – внештатный корреспондент газеты «Веритас». Кстати, я ни разу не видела вас в редакции. Вы тоже внештатник?

– Да нет, – улыбаясь, покачал головою неожиданный коллега, – я нормальный штатный журналист. Только в «Веритас» работаю совсем недавно. Наверно, поэтому мы еще не знакомы.

– Наверное, – подтвердила я, захваченная странным чувством близости, неожиданно вспыхнувшим во мне. Быть может, это совпадение так на меня повлияло, или всему причиной его удивительно теплый взгляд, без намека на похоть, или холодный профессиональный интерес. Не знаю. Только разговор наш потек легко и свободно, как питающийся осевшим весенним снегом ручей. Давно я не чувствовала себя так непринужденно и комфортно. От прежнего страха не осталось и следа, и только на самом дне души свернулись в клубок неясные предчувствия.

Дмитрий Николаевич Понизов, он же Виталий Иванович Немов смотрел на сидящую рядом молодую женщину. Несмотря на то что он мог слово в слово повторить каждую произнесенную собеседницей фразу, мысли его были далеко. А именно в гостиничном номере, где невзрачный серый человек возмущался выдвинутыми Немовым требованиями.

– Не понимаю, зачем вам это! – посредник расхаживал из угла в угол, время от времени теребя брелок с ключами, подающий сигналы «группе поддержки». – Неужели вы собираетесь выкрасть ее прямо из собственного дома, который, к тому же, хорошо охраняется?

– Да нет. Просто хочу познакомиться с ее телохранительницей в неформальной обстановке. Судя по вашему описанию, она – очень любопытная штучка. Как, вы сказали, ее зовут? Ника? Редкое имя, неожиданное. А я предпочитаю к неожиданностям подготовиться заранее. Ведь это с ее легкой руки ваша первая команда теперь на нарах ласты парит. Кстати, вы не боитесь, что они расколются?

– Нет, не боюсь. С попыткой изнасилования вышло очень удачно. Они будут четко придерживаться этой версии, потому что понимают, что в противном случае отец девушки очень захочет узнать, кто же был заказчиком похищения. И найдет способ вытянуть из них всю информацию. А заказчик, чтобы предотвратить разоблачение, просто-напросто уберет исполнителей. Так что риск для моего нанимателя минимальный. Именно поэтому мы и привлекаем к операции гастролеров. В случае провала их труднее будет связать с человеком, которого я представляю.

– Разумно. Чем больше я узнаю о вашем и своем нанимателе, тем сильнее хочу с ним познакомиться.

– А вот это я вам не советую, – улыбнулся невзрачный человек. – В противном случае, ни до какой Германии вы доехать не сможете. Разве только до ближайшего лесочка или оврага.

– Понятно, – седой мужчина с усмешкой взглянул на удобно лежащий в руке пистолет. – Ну что ж, все свои условия я перечислил. Теперь буду ждать их выполнения. В том числе, вы должны устроить мне визит в резиденцию господина Челнокова. Уж не знаю, под каким соусом вы меня подадите. Может быть, сойду за сантехника?

– За журналиста, – на секунду задумавшись, ответил посредник. – Скоро у его дочери день рождения. Будет что-то вроде великосветского раута. И уже выписаны несколько приглашений для прессы. Так что готовьтесь стать корреспондентом нашей самой уважаемой газеты «Веритас». Журналистская «корочка» позволит вам проявлять неумеренное любопытство, не опасаясь попасть под подозрение. Удостоверение от «Веритас» и приглашение на прием получите завтра. А сейчас позвольте откланяться. Я еще должен обсудить с моим нанимателем названную вами сумму. Надо сказать, совсем не маленькую.

Сосредоточившись на настоящем, Немов обнаружил, что черноволосая женщина вот уже четверть часа увлеченно рассказывает ему какую-то студенческую байку, а он автоматически вставляет в эту историю едкие замечания и откровенно любуется ее точеным профилем. Нет, он сделал правильно, настояв на визите к Челнокову. Сегодняшняя встреча дорогого стоит. Не говоря уже о детальном знакомстве с коттеджем и прилегающей территорией. Теперь он знает, как вести игру, а значит, можно начинать партию.

– Прошу простить, – журналист с сожалением поднялся, – мне пора. Ни за что не расстался бы со столь очаровательной собеседницей, но в отличие от большинства здесь присутствующих я простой журналист и водителя у меня нет. Придется ехать в автобусе, заказанном нашим гостеприимным хозяином для простых смертных. И насколько я понимаю, этот сигнал предназначается как раз для меня.

– Очень жаль, – кажется, я капризно надула губы. – Мне опять придется скучать.

– Ну, не думаю, что вам предстоит коротать ночь в одиночестве. До свиданья. Надеюсь, скорого.

Эта фраза настолько выбивалась из общего тона нашего разговора, что я даже растерялась. За фривольным намеком явственно чудилась застарелая горечь. Провожая взглядом высокого мужчину, уходившего по стриженой лужайке к трубящему общий сбор автобусу, я невольно поежилась. Прячущиеся в глубине подсознания неясные тени вновь заставили сердце тревожно забиться. Странный господин. А моя реакция на него еще более странная.

Я подняла все еще полный бокал и взглянула сквозь его кроваво-красное содержимое на ближайший фонарь, разливающий вокруг слабое подобие дневного света. Вино заиграло розоватыми бликами разнообразных оттенков. Я не сомневалась, что вкус его так же прекрасен, как и цвет, но пить не хотелось совсем. Даже настоящее французское. Пусто. И вокруг, и внутри. Потребовалось семь лет, чтобы понять это и смириться. Семь лет бежать от самой себя, чтобы споткнуться об одиночество. Да, я сама выбрала его в спутники, но кто знал, что оно подставит мне подножку с самый неподходящий момент. Я слишком привыкла к нему, и впустить кого-нибудь в свою жизнь для меня страшнее, чем пройти над пропастью по скользкому ненадежному канату. Как же ты не прав, коллега из «Веритас». Мне не с кем скоротать сегодняшнюю ночь. Я просто встану и пойду спать. И буду почти счастлива, потому что вот уже семь лет убеждаю себя в том, что привычное «плохо» лучше, чем неведомое и пугающее «хорошо».

Поднявшись по ступенькам, я миновала очередного охранника, согласно инструкции даже не покосившегося в мою сторону. И только войдя поняла, что бокал «каберне» так и не покинул моей руки. А, ладно! Выпью, растянувшись на диване. Пожалуй, это будет приятно.

Миновав очередной поворот, я едва не споткнулась, очутившись в кромешной тьме просторного холла. А когда глаза немного привыкли, увидела стоящего у окна мужчину. Черный смокинг делал его почти невидимым в окружающем мраке, и если бы не проникающий с улицы яркий свет, я ни за что не заметила бы чужого присутствия. Нет, не чужого. Бесшумно пройдя по толстым шерстяным коврам, я разглядела знакомый профиль и в который раз поразилась, насколько одежда и темнота меняет человека. Павел Челноков выглядел сейчас настоящим английским аристократом, сошедшим с одного из портретов, украшающих стены холла, обставленного в английском колониальном стиле. Вместо обычного низкого пузатого стакана в руках у него поблескивал доверху наполненный хрустальный фужер. Судя по всему, с виски.

Он стоял и смотрел на танцующих гостей, не желавших покидать расцвеченный огнями парк Челноковых. В его остановившемся взгляде мне почудилась едва ли ни ненависть. Ненависть к людям, живущим нормальной жизнью, а не запертым в позолоченной клетке отцовского особняка силой обстоятельств.

Меня окатила ледяная волна, щербатая бритва жалости полоснула по сердцу. Нет, ну чего, спрашивается, я так всполошилась? Сын миллионера не нуждался в моем сочувствии и держался прекрасно: не колотился головой о стену, не топтал вырванные из цветочных горшков азалии. Только когда подвыпивший ди-джей в очередной раз сообщил, что сейчас прозвучит последняя композиция, и объявил «белый танец», он залпом опрокинул в себя виски, выругался вполголоса и поставил пустой бокал на подоконник.

Я знала, что совершаю очередную глупость. Знала, что играю с огнем. И чувствовала, как горячая волна начала неспешное движение по позвоночнику, постепенно охватывая все мое непослушное тело. Именно непослушное. Иначе как объяснить то, что мои ноги, несмотря на протесты рассудка, по собственной инициативе понесли меня к застывшему у окна Павлу. Чертова бабская жалость! Неужели нельзя было мимо пройти? Ну, предположим, нельзя – совесть замучит. Тогда чего ты боишься? Не укусит же он тебя, в конце концов. Перестань трястись осиновым листом и поставь бокал, пока его не выронили дрожащие от волнения пальцы.

Знакомая с детства музыка плела в темноте холла невесомые кружева, и цыганская кровь во мне забурлила, едва моя рука осторожно легла на мужское плечо.

– Разрешите вас пригласить на «белый танец», – тихо сказала я.

И почувствовала, как закаменело плечо под моей ладонью.

– Я думал, ты уехала… – хриплые нотки в голосе Павла зазвучали по-особому притягательно.

Мама дорогая, что же я творю! Он ведь поймет все совсем не так… Но не успела я строго указать размечтавшемуся мальчику на необоснованность его надежд, как он крепко притиснул меня к груди. И тут уже стало не до разговоров. Обняв меня, Павел начал медленно кружиться по холлу под доносившуюся с лужайки музыку.

– Меня Эля обратно зазвала. Я уже давно тут отплясываю, – запоздало ответила я, немного отдышавшись, и строго предупредила: – Сейчас музыка закончится, и я спать пойду. Поздно уже. Я чертовски устала.

– Когда музыка закончится? – подозрительно покорно переспросил Павел, устремляя взгляд за окно, в бездонное звездное небо, заботливо укрывшее землю теплым черным пледом. – О’кей. А потом я тебя провожу. Мало ли что с тобой опять произойдет. Ты притягиваешь неприятности, как магнит.

– Нет уж, спасибо! – я решила сразу расставить все точки над «и». – Сама дойду. Вот сейчас мелодия закончится, и пойду.

Но прошла минута, две, пять, а музыка хоть и потеряла в децибелах, но совершенно не думала заканчиваться. За это время руки Павла, обнимавшие меня за плечи, успели сместиться на талию и, немного задержавшись, продолжали медленно, но неотвратимо спускаться ниже.

– Стоп-стоп-стоп! Мы так не договаривались! – возмутилась я, упрямо продираясь через охватившую все мое существо блаженную истому. – Мы танцуем или что? Изволь восстановить статус-кво, или я не буду дожидаться, пока музыка закончится, – уйду прямо сейчас.

Павел на мгновение задержал дыхание и, резко выдохнув, переместил руки на более безопасную для меня высоту. Открыл было рот, но ничего не сказал и продолжил хаотичное кружение по холлу. Это был какой-то совершенно бесконечный танец. В темноте, в молчании. После моей отповеди и он, и я не произнесли ни единого слова. Только скользили в такт тягучей мелодии между расставленными как попало креслами, норовившими зацепить нас своими изогнутыми ножками. Это продолжалось довольно долго, пока я не взглянула в окно, мимо которого увлекал меня слегка захмелевший партнер по танцу.

– Блин горелый! – возмущение вырвалось из меня, как раскаленная лава из жерла. – Все уже давно разошлись! А музыка просто фоном играет. Ну, Павел Владимирович, вы и хитрюга! Вам палец в рот не клади, руку по плечо отхватите. Немедленно отпустите меня!

– Но ведь музыка еще не кончилась…

Он просительно улыбнулся, и мне стоило немалых душевных сил, чтобы строгим голосом заявить:

– Это надувательство. А с обманщиками я дел не имею. Отпусти по-хорошему.

Он выпустил меня так неожиданно, что я едва не потеряла равновесие.

– Сука. Какая же ты сука! – процедил Павел сквозь зубы. – То подманишь, то отошьешь. Все жилы из меня вытянула. Чтоб с тобой так же поступили, дрянь фригидная!

Он резко повернулся и едва ли не бегом пересек холл. А я, молча открывая и закрывая рот, опустилась в очень кстати подвернувшееся кресло. То, что у Павла Челнокова не все в порядке с головой и что настроение у него изменчивей апрельского ветра, я уже давным-давно поняла. Но чтобы от любви за одну секунду перейти к ненависти… Не зря говорят, что их всего-то шаг разделяет. И тут дремлющий во мне психолог подал свой голос: «Ника, ты просто глупая женщина. Ты безнадежна. Чем ты думала? Танцевать с Павлом Челноковым в такой интимной обстановке! Как он мог расценить твое приглашение? Правильно – как обещание продолжения. И что он еще мог сказать, когда получил от ворот поворот? Так что нечего носом хлюпать. Сама же виновата. Тем более, тебе, в принципе, все равно, что этот мальчишка думает о телохранительнице своей сестры…»

Получив от своего внутреннего голоса такую резолюцию, я вздохнула и, поднявшись с кресла, побрела по направлению к своей комнате. Не забыв прихватить в качестве средства для лечения душевных ран все тот же бокал с «каберне».

Когда я устроилась на мягком диване, бессмысленно уставившись в телевизор, из которого неслась жутко немелодичная песня, то почувствовала, что никак не могу успокоиться. Тогда я решительно потопала в ванную комнату и встала под холодный душ. Когда ледяная вода хлещет со всех сторон, в голове не остается ничего, кроме желания согреться. Все равно чем: жаркими солнечными лучами, пуховым одеялом, хорошим французским вином… А вот это я могу себе позволить. Полный бокал ждет меня на туалетном столике. Это просто наваждение какое-то, ношусь с ним весь вечер как с писаной торбой и никак не могу выпить!

Выбравшись из душа, я, громко клацая зубами, накинула махровый халатик и, добравшись до своей комнаты, с бокалом в руках развалилась на диване перед экраном. В этот самый момент телевизор прощально мигнул и пустил по экрану мелкую рябь. От огорчения я даже поперхнулась первым глотком. Вот так всегда. Везет мне, как утопленнику. Только настроишься на приятное времяпрепровождение, и вдруг – бац! – опять облом.

Расстроенная, я вышла на балкон, чтобы полюбоваться на ночное небо и успокоить свои расшатавшиеся нервы. Еще пара глотков действительно хорошего вина, и жизнь снова показалась вполне терпимой. Узкая луна, негромкая музыка, французское вино, поблескивающий в темноте пруд… Что еще нужно, чтобы почувствовать себя счастливой? Ах, да! Чуть не забыла. Еще нужен трубадур под балконом, который бы, задрав голову, изливал на предмет своей страсти поток обольстительного красноречия. Правда, мой балкон на первом этаже, и трубадуру не нужно задирать голову. Или нужно?

Мне вдруг безумно захотелось это выяснить. И я, как была в халате с намертво зажатым в руке бокалом вина, перелезла через литые кружева перил и спрыгнула на источающую аромат клумбу роз. Странное возбуждение заставляло меня буквально приплясывать на месте. Казалось, сам воздух пьянил сильнее «каберне». И, не замечая прикосновений шипастых стеблей роз, я раскинула руки в страстном порыве обнять весь наш мир, который, в сущности, не самое плохое место во Вселенной. Часть вина выплеснулась под ноги, и пришлось быстренько проглотить остальное, чтобы не спаивать несчастные розы, укоризненно качающие венчиками.

Меня неудержимо влекло вперед. Не важно куда. Только бы идти, бежать куда-нибудь в таинственную ночную даль. Я и не заметила, как оказалась на середине моста, выгнувшегося над прудом встревоженной кошкой. Подхваченная восторгом от созерцания Ее Величества Красоты, я закружилась на месте, словно шаман, заклинающий духов, и, потеряв равновесие, упала через перила.

Теплая, чуть застоявшаяся вода приняла меня почти без всплеска. Дна под ногами я не почувствовала, но не очень испугалась. Подумаешь! Я ведь плаваю как рыба. Даже из омута выплыла!.. И тут в душе плеснуло застарелым холодом, и я со страхом ощутила, как сжались на щиколотках призрачные руки Водяного, из чьего дома мне удалось когда-то ускользнуть. Первобытный ужас нахлынул на меня и заполнил до краев. Я, разумеется, знала, что никакого омута здесь нет и быть не может, но каждой клеточкой тела чувствовала под собой ненасытную утробу водоворота. Не понимая, что происходит, я забилась пойманной русалкой, но страх уже сковал ноги крепче самых прочных кандалов. Бестолково колотя по воде руками, я попыталась крикнуть, но только хлебнула воды и вдруг отчетливо поняла, что не выплыву. Да, возможно, все происходящее – плод моего больного воображения, но что я могу поделать! Хотя в этом маленьком пруду не может быть никакого водоворота, мне кажется, что он есть. И, проиграв в неравной борьбе с галлюцинациями, я сейчас утону в этой мелкой луже.

Я с головой погрузилась в воду, понемногу слабея в объятиях омута, которого не было. Но вот, в последний раз глотнув воздуха, рванулась к берегу и вдруг почувствовала, как вполне материальные руки схватили меня за волосы и потащили в противоположном направлении. У меня уже не осталось сил, но я по привычке пыталась ударить локтем обретшего плоть Водяного, забыв о сопротивлении воды, погасившей слабый удар. А мозг уже вовсю перемешивал реальность с галлюцинациями в какой-то невообразимый коктейль. С одной стороны, я твердо знала, что цепкие зеленые руки утягивают меня на дно, но в то же время чувствовала, что двигаюсь к берегу. И когда ноги по щиколотку утонули в иле, не могла определить: то ли я уже в гостях у Водяного на дне пруда, то ли меня медленно, но верно вытаскивают из воды, нещадно дергая за спутавшиеся волосы.

Когда же мое тело, неожиданно лишившись поддержки, тяжело упало на траву, в сознании временно наступило просветление. Я лежала на спине, и белый свет звезд нещадно резал мне глаза. Или в этом виновата грязная вода, попавшая под веки? Музыка небесных сфер, переплетенная с чьим-то хриплым дыханием, наполняла меня смутной тревогой. Что произошло? Вернее, что происходит? Почему мне мерещится всякая чертовщина? Кто вытащил меня из пруда, едва не ставшего мне вечным приютом? Или никакого падения не было и все это очередной виток длительных галлюцинаций?

Справа до меня донесся еле слышный стон, и я быстро перевернулась на бок. Павел тоже лежал на спине. Дыхание со свистом вырывалось из его раскрытого рта, глаза закатились, а тело корежили непрекращающиеся судороги. В общем, картина еще та. Нечто подобное я видела один раз в жизни, когда у моего дяди случился приступ эпилепсии. И как только он смог при своей агорафобии преодолеть немалое расстояние от дома до пруда? Не понимаю…

Да нет. Все я прекрасно понимаю (насколько это возможно в моем полубессознательном состоянии). И больше не стану проклинать это большое и светлое чувство, сумевшее победить, казалось, неодолимый недуг. Господи, как же мне повезло! Ведь окна комнаты измученного бессонницей Павла выходят совсем на другую сторону. И, значит, он не увидел бы, как я тону, не поменяйся они с Генкой местами!

Сейчас все это выстраивается в довольно логичную цепочку, а тогда мысли вспыхивали и гасли во мне, как разноцветные фонари на дискотеке. Там кусок одной, тут часть другой, иногда я умудрялась думать сразу несколько мыслей. И в результате пришла к выводу, что помочь моему спасителю можно, только если перенести его с открытого пространства в закрытое. Однако, не имея физических сил для того, чтобы затащить Павла в дом или даже громко позвать на помощь, я не нашла ничего лучшего, кроме как взгромоздиться на него сверху, прикрыв его собственным телом.

Не знаю, как поступают в таких случаях дипломированные врачи, но мне эта идея показалась гениальной. Сначала я почувствовала себя участницей самого настоящего родео. Меня подбрасывало так, что я стала опасаться за сохранность своих громко клацающих зубов. Пришлось вцепиться в Павла бульдожьей хваткой, чтобы не упасть. Не знаю, сколько прошло времени, но тряска постепенно перешла сначала в крупную дрожь, потом в мелкую… А потом во мне проснулась бабушка – фронтовая сестра милосердия, вынесшая на своих плечах из самого пекла не один десяток раненых. Ухватив бывшего омоновца поперек груди и мысленно посетовав на то, что, перед тем как меня спасать, он не соизволил одеться, я перекинула его руку через плечо и потащила к дому кратчайшим путем. Тащить его, огибая немаленький особняк Челнокова, к главному крыльцу или гаражу было в два раза дальше, чем до моего балкона. И потому я направилась именно туда. Можно было, конечно, позвать на помощь, но мне почему-то стало стыдно. «Ага, а тащить почти голого мужика в свою спальню на стыдно?» – полюбопытствовало мое второе «я» голосом целомудренного деда-партработника, до конца дней сохранившего верность стране, жене и партии. Но я велела своему «альтер эго» заткнуться и, скрипя зубами, перевалила Павла через перила балкона.

Дальнейшее помнится смутно. Проносящиеся в голове видения желтых бабочек и крылатых «Рено», порхающих вокруг бензоколонки имени Челнокова, сменялись синими вытянутыми лицами секретаря Сережи, Эли, Генки и почему-то этого типа из «Веритас». И когда я очнулась, то сначала не поняла, с какого перепугу моя голова покоится на плече у Павла, а сам он вольно раскинулся на моем широком диване. И спит. Именно спит, а не лежит в обмороке.

Его расслабленное сном лицо выглядело совсем мальчишеским. И даже хмурился он во сне, точно десятилетний ребенок, у которого отобрали любимую игрушку. То, что это почти невинное создание за один вечер умудрилось смешать меня с грязью, а потом вытащить из грязи, в смысле из воды, в голове не укладывалось абсолютно. Как и то, зачем кому-то понадобилось подмешивать мне в вино такой мощный галлюциноген. Другого объяснения происшедшему я не находила. Сотворить со мной такое помрачение могла только очень сильная бяка. Но вот кто конкретно подсунул мне эту бяку? Ведь сегодняшним вечером мимо меня и моего бокала разве что ленивый не прошмыгнул.

И тут я похолодела. Потому что вопрос о том, кто отправил меня в наркотическое забытье, можно поставить иначе: кому могла понадобиться моя смерть? Глубоко задумавшись, я пыталась определить, кого же до такой степени умудрилась расстроить, что он вознамерился лишить меня жизни? Ведь если бы не Павел… Потрясенная до глубины души, я впала в глубокую задумчивость, а когда вышла из нее, обнаружила, что машинально поглаживаю моего спасителя по костлявой груди. Не кормят его здесь, что ли? Только поят? А ведь ему пить, по идее, совсем нельзя, не то он скоро после первой же стопки такие коленца начнет выкидывать.

Тут у меня в голове что-то тихо щелкнуло, и я поняла, что ни Шерлоком Холмсом, ни Эркюлем Пуаро, ни, на худой конец, мисс Марпл, мне не бывать. Как же далеко увели меня от истины мои логические построения! Ведь предполагаемый убийца не мог предвидеть, что я гарантированно окажусь в таком месте, где возможен несчастный случай. Причем в гордом одиночестве. Выходит, либо он идиот, либо я идиотка. Потому что ищу совсем не то и не там.

Да никому, слава тебе господи, моя смерть не нужна! Ведь то, что мне не удалось даже пригубить любимое «каберне» на вечеринке, – чистой воды случайность. Значит, кто-то рассчитывал, что, выпив вина с подмешанным наркотиком, я начну неадекватно вести себя на глазах у важных гостей. Натворю глупостей, скомпрометирую и опозорю своего нанимателя, и потому строгий господин Челноков будет вынужден вышвырнуть меня на улицу.

Уф, меня бросило в жар от таких интенсивных раздумий. Но, похоже, истина была где-то рядом. Как была рядом с моим бокалом мадам Света, когда, полулежа на столике, изливала на меня потоки площадной брани вперемешку с угрозами. Не зря во всех прочитанных мной детективах все вертится вокруг возможностей и мотивов… Кстати, у остальных двухсот гостей возможностей было пруд пруди, а вот с мотивами голяк.

Представляю, как Светка расстроится, когда, проснувшись утром с больной головой, поймет, что ее коварный план с треском провалился. Придется ей меня еще месяцок потерпеть. Я такую выгодную работу бросать не собираюсь! А собираюсь отлепить свою бедовую голову от странно удобного, хоть и худого мужского плеча и идти досыпать к Эле. Иначе я никак не смогу доказать проснувшемуся в моей комнате Павлу, что не хотела покушаться на его невинность, а просто спала рядом.

Я уже осторожно сползла на пол, когда рука с вытатуированным волком (наконец-то разглядела) мягко легла мне на спину.

– Останься, Ника, – его тихий голос заставил меня замереть. – Пожалуйста, останься. Я ведь с ума по тебе схожу. Может быть, даже уже сошел. Потому что хочу тебя до безумия. Неужели не видишь?

– Вижу, – я поднялась с четверенек и, выпрямившись во весь рост, действительно увидела. – Вижу, но ничем помочь не могу.

– Это потому, что ты спишь с моим отцом? – вопрос прозвучал скорее уважительно, чем обвинительно. Как будто Павел утешал себя мыслью о том, что объект его страсти заслуживает хоть каплю уважения, раз хранит верность одному партнеру. Даже если этот партнер не он сам.

– Я с ним не сплю, – ответила я и тут же пожалела о сказанном. Похоже, от активных наступательных действий Павла Челнокова удерживала не только моя показная холодность, но и нежелание переходить дорогу отцу. Я и опомниться не успела, как снова оказалась на диване, а точнее на самом Павле, крепко прижавшем меня к груди, совсем как во время нашего странного танца.

– Что же ты делаешь со мной? Что же ты делаешь?.. – бормотал он в паузах между поцелуями, от которых на моей шее наверняка останутся синяки. – Или будь со мной, или завтра же катись отсюда к чертовой матери, пока я дров не наломал. Слышишь?!

Естественно, я слышала, но ответить ничего не могла, потому что его губы уже добрались до моих губ. Мама дорогая, что же я делаю?! Мне ведь нужно встать и уйти. Прямо сейчас. Пока я себя контролирую…

Вру. Ничего я уже не контролирую. И могу сколько угодно утешаться тем, что во всем виноват будоражащий кровь коварный наркотик. Но изумленно-радостный вздох, вырвавшийся у Павла, когда я ответила на его поцелуй, будет звучать в моей душе вечным укором женщине, не умеющей сдержать слова, данного самой себе.

Утро рассеяло мои сны, погладив по бедру жаркими солнечными лучами… Нет, похоже, солнечные лучи тут совершенно ни при чем. Светило давным-давно высоко поднялось над коттеджем и было уже бессильно дотянуться до меня своими лучами. Зато упрекнуть в бессилии лежащего рядом мужчину язык не поворачивался.

Энергично встряхнув головой, чтобы избавиться от остатков ночных грез, я припомнила, что творилось этой самой ночью на этом самом диване и, борясь со сладкой дрожью, возопила:

– Ничего себе! Уже два часа!

– Ну и что? – лениво протянул Павел, намеренно улегшийся с краю, дабы перекрыть мне главный путь к отступлению. И снова погладил меня по бедру.

– Как что? Да ведь моя увольнительная была только до девяти утра. Теперь твой папа уволит меня без выходного пособия! – возмущено взвилась я.

Но Павел меня успокоил, притянув к себе мое слабо вырывающееся тело.

– Не бойся, – я почувствовала его руки на спине и уже не стала возмущаться, когда они пересекли границу дозволенного, – я его предупредил, что ночью у тебя была сверхурочная работа и за нее полагается еще один отгул до завтрашнего утра.

– Черт! – выругалась я себе под нос, – он ведь теперь подумает, что…

– Хочешь вина? – как ни в чем не бывало поинтересовался мой спаситель-искуситель и извлек откуда-то из-под дивана наполненный до краев фужер с «каберне».

– Нет-нет, только не вина! – запротестовала я, с содроганием вспоминая падение в пруд.

– Наш человек! – обрадовался Павел и, убрав бокал обратно под диван, протянул мне рюмку виски. Естественно, безо льда и закуски.

– За что пьем? – пробормотала я, стараясь не замечать горящего челноковского взгляда, блуждающего по моей груди. Вот ведь волчара ненасытный! Недаром у него глаза зеленые.

– За мир, дружбу и взаимопроникновение! – он быстро чокнулся со мной, выпил и, не дожидаясь, когда допью я, перешел к внедрению этого лозунга. Ночное безумие повторилось в полном объеме, и мы еще добавили несколько новшеств. Надо сказать довольно приятных. «Господи, ну почему я так отвратительно счастлива? – отрешенно подумала я, опять погружаясь в сладкую дрему. – Не к добру это. Ох, не к добру…»

Проснуться мне довелось, только когда розовые краски заката превратили нас с Павлом в краснокожих индейцев. Сходство лежащего рядом мужчины с настоящим вождем усиливали рдеющие на щеке три горизонтальные полоски, которыми я, потеряв контроль, наградила его во время ритуальных игр.

– Не больно? – я осторожно погладила царапины.

Павел очень серьезно покачал головой и невпопад ответил:

– Я тебя никому не отдам. Ни отцу, ни этому твоему бой-френду…

– Какому бой-френду? – я сладко потянулась, все еще не понимая, о ком речь.

– Твоему. Ты несколько раз назвала меня его именем. Толя, кажется?

Сердце гулко стукнуло в груди, ставшей вдруг очень тесной.

– Нет у меня никакого бой-френда. А если и был, так давно уже сплыл.

– Моряк, значит, – широко зевнул Павел, показав на удивление белые зубы. – И черт с ним. Ты не поверишь, но я не ревнивый. Мне наплевать на прошлое и будущее, я привык жить настоящим. А мое настоящее – ты.

Он произнес последнюю фразу так, что мое зачастившее сердце сбилось с ритма. Что же я наделала? Еще замуж позовет…

– Останься, Ника, – повторил Павел, сжав мне ладонями виски и заглядывая в глаза, – даже когда Элька уедет – останься.

– Конечно, – улыбнулась я, быстрее уткнувшись лицом в его грудь, чтобы огнем занявшиеся щеки не выдали меня. – Конечно, Паша. Я останусь.

– Спасибо, – его губы коснулись моих растрепанных волос, потом виска, занялись мочкой уха…

«А ведь не зря проститутки от него такими уставшими уходили», – успела подумать я, прежде чем снова окунуться с головой в этот омут, затягивающий куда сильнее дома Водяного. А самое главное, что выплывать из него у меня не было абсолютно никакого желания.

Павел опять уснул, разметавшись на диване, как будто пытался наверстать все отобранные бессонницей ночи. А я, примостившись на самом краешке, смотрела в пустоту и пыталась мыслить логически. То, что сегодня я навсегда покину этот дом, не подлежит сомнению. Нужно только сделать все очень быстро, пока он не проснулся. Он ни за что не отпустит меня после того, что творилось сегодня на этом диване. А я не смогу ему объяснить, почему срываюсь в ночь и бегу на край света, спасаясь от него, от себя и от человека, образ которого преследует меня семь долгих лет.

Господи, Павел, ведь я шептала тебе на ухо его имя! Ты ошибся в одной букве, но это не важно. А важно, что за все семь лет ни один мужчина не мог похвастаться тем, что я назвала его этим когда-то дорогим именем. А тебя назвала. Не потому, что ты похож на человека, с которым я собиралась связать свою жизнь, а потому, что рядом с тобой мне хотелось летать, смеяться без причины и никогда ничего не бояться. А значит, еще одна такая ночь, дорогой мой Павел Челноков, и мне уже не вырваться из сладкого плена твоих рук. Но ведь я точно знаю, что жить вместе мы не сможем. Потому что мне нужен ровный жаркий огонь, а не вулкан, разносящий все вокруг в клочья. Я не вытерплю заключения в золотой клетке, а ты приговорен к ней пожизненно. И однажды, когда по дороге с работы у меня сломается машина и я не появлюсь перед твоими ясными зелеными очами в назначенный срок, ты сорвешься. И одному богу известно, чем все закончится.

Я тихонько поднялась и, натягивая на ходу одежду, побросала в раскрытую сумку попавшиеся под руку вещи. Без остального как-нибудь обойдусь. Дверь предательски скрипнула, заставляя меня втянуть голову в плечи, но дыхание Лика оставалось ровным, и я, мысленно поблагодарив бога, выскользнула в коридор. А так как время было еще детское – десять часов вечера, то сочла вполне пристойным явиться в кабинет к шефу. Если только он уже вернулся домой…

Он вернулся. Владимир Андреевич Челноков сидел за столом и разбирал гору бумаг, очевидно, самого секретного содержания. Иначе секретарь Сережа не резался бы в приемной в преферанс, неизменно обыгрывая компьютер. Шеф удивленно вскинул брови, увидев меня в дверях, и я поспешила удовлетворить его любопытство.

– Я пришла за деньгами, Владимир Андреевич.

– Надеюсь, теперь это будет разумная цифра, – широко улыбнулся Челноков. – Прошу меня извинить, Ника Валерьевна, но на миллион долларов ты не тянешь. Или ты по-прежнему хочешь получить миллион?

– Я хочу получить всё.

– Не понял, – Челноков нахмурился и отложил в сторону какой-то наверняка важный документ, – в каком смысле «всё»?

– Всё, что мне причитается за отработанное время. Я пришла за расчетом.

– Та-а-ак, – протянул бизнесмен поднимаясь из-за стола. – А теперь признавайся, что случилось. Мой сын круто с тобой обошелся? До меня доходили кое-какие слухи, но я не очень-то им верил. Может, зря? Отвечай, не молчи!

Он гаркнул так, что я подпрыгнула на месте, а из приемной донесся звон разлетающейся вдребезги кофейной чашки. Ох, и нагорит Сереже за порчу имущества.

– Я хочу получить расчет, – мое упрямство могло доконать любого. И доконало.

– Ни рубля не получишь, – разошелся Челноков, – пока не скажешь, что у вас там с Пашкой произошло!

– Вам как, в подробностях?! – кажется, у меня тоже тормоза отказали. Мы стояли друг напротив друга, чуть пригнувшись, как будто собирались вот-вот кинуться в схватку. Первой сдалась я. Чем дольше я тут торчу, тем вероятнее, что Павел проснется и утащит меня в свое подземелье. И придется мне, бедной и несчастной, стать его рабыней на веки вечные. Представив себе эту невероятную картину во всех красочных подробностях, я невольно рассмеялась, заставляя Челнокова всерьез усомниться в моем душевном здоровье. Он выжидательно смотрел на меня.

– Ничего не было, – как можно спокойнее сказала я и, кажется, покраснела. – То есть, я хотела сказать, все было нормально… Просто мне нужно срочно уехать из города. По семейным обстоятельствам.

Не знаю, поверил ли Владимир Андреевич моему вранью (недаром меня с детства звали сестренкой Павлика Морозова), но сейф все же открыл.

– Вот, бери, – на стол одна за другой легли три пачки с пятидесятидолларовыми банкнотами. – Это тебе за работу, в том числе сегодняшнюю. А если с Павлом что вышло не так, то еще за моральный и физический ущерб.

– Спасибо, – пробормотала я и, уже наверняка покраснев, смахнула деньги в сумку. Ох, не умеем мы себя ценить!

– Как до города добираться будешь? – пробурчал Челноков, возвращаясь к сейфу.

– Как-нибудь.

– Езжай на «Рено». Поставишь на стоянку у моего офиса, а ключи и доверенность отдашь охраннику.

– Спасибо, Владимир Андреевич…

– Эх, Ника-Никита… Никогда я вас баб понять не мог. Впрочем, делай как знаешь. Ну, давай что ли на посошок, – из сейфа появилась бутылка «Хенесси» и два неизменных пластиковых стакана.

– Мне же за руль, – робко возразила я.

– Ерунда. С моими номерами гаишники не останавливают. Ну, будем!

Коньяк обжег горло и погнал теплую волну по всему телу, расслабляя напряженные мышцы. А я даже не замечала, что они натянуты, как гитарные струны…

– До свидания, Владимир Андреевич, – я уже шагнула к двери и неожиданно вспомнила о том, что собиралась сделать с самого начала. – Вот, чуть не забыла. Пистолет свой возьмите. Мне он уже не понадобится.

– Даже не думай, – отмахнулся Челноков, и мне стало ясно, что пистолет он не возьмет. – Иди с богом, Ника. Спасибо тебе.

Я не ожидала от Челнокова такой прыти и поэтому не успела увернуться от его «брежневского» поцелуя. Правда, на этот раз в приемной ничего не упало, но зато секретарь Сережа всей своей сутулой спиной показывал, что ни на миг не отрывался от экрана. Только уши у него почему-то горели. Пользуясь смущением паренька, я, быстро притворив тяжелую дверь, сунула «беретту» в наваленные на столе бумаги – ничего не возьму из этого дома. И, тепло простившись с секретарем, рванула в гараж с небывалой скоростью.

Возле Элиной двери я благоразумно притормозила, пытаясь проскользнуть мимо на цыпочках, но была буквально за руку схвачена моей бывшей подопечной, выскочившей из своей комнаты, как черт из табакерки.

– Он тебя изнасиловал! – страшным голосом прошептала она, восхищенно глядя на меня такими же, как у брата, глазами. Господи, и как только эта девчонка ухитряется всегда быть в курсе всего!

– Говорила же я, что он садист! – продолжала тем временем маленькая всезнайка. – Может, останешься, Ника-а-а. А фазер Пашке всыплет – мало не покажется. Что головой качаешь? Я без тебя скучать буду…

– Не могу остаться, – я для наглядности еще раз покачала головой и, неожиданно для себя прижав Элю к груди, расцеловала ее в обе щеки. Никогда бы не подумала, что пятнадцатилетняя соплюшка сумеет заменить мне несуществующих подруг и приятельниц.

– Я должна уехать, – прорвавшиеся в моем голосе извиняющиеся нотки меня вовсе не порадовали. – Это действительно очень важно.

– Ну, ты мне хоть писать будешь? На «мыло»? – проканючила Эля и явственно шмыгнула носом. И я вдруг поняла, что неизвестно еще, кого глубже засосала трясина одиночества. То ли меня – Нику Евсееву, у которой нет ни кола ни двора, то ли Элю Челнокову, «упакованную» всем, что только можно себе вообразить, но напрасно ждущую писем от родного отца.

– Обязательно напишу, – честно пообещала я и, потрепав хмурую Элю по затылку, добавила: – Гуд бай, подруга. Не кисни там в своей Англии, а то кислых никто замуж не берет.

– Значит, ты точно – лимон, – фыркнула несносная девчонка, приходя в свое обычное ядовитое расположение духа, и, чмокнув меня в щеку, унеслась куда-то в недра отцовского особняка.

Я бросила сумку на сидение «Рено», села за руль и, немного повозившись с замком зажигания, в который никак не вставлялся ключ, завела машину. Урчание мотора слегка развеяло мое унылое настроение, но тут перед капотом возник Павел.

– Как тебя понимать? – громко, но почти спокойно спросил он, глядя на меня тяжелым взглядом, который так напоминал грозный взгляд старшего Челнокова. Та же холодная ярость и решимость довести дело до конца. Ну, Элька, ну, маленькая предательница, попадись она мне только…

– Не слышу ответа! – он еще повысил голос, словно боялся, что из-за шума мотора я могу пропустить его слова мимо ушей.

– Ответа не будет, – высунулась я из окна и решительно махнула рукой. – Освободите проезд, господин Челноков.

– Хочешь ехать – езжай, – Павел оперся о капот, как будто хотел померяться силами со спрятанным под ним двигателем. – Только я с места не сдвинусь.

Я вздохнула и вышла из машины. Переупрямить Павла Челнокова была бы не в состоянии даже моя двоюродная тетя, которая десять лет искала правды в нашей судебной системе и все-таки добилась компенсации в размере ста рублей за продукты, испортившиеся в холодильнике из-за отключения электричества.

– Послушай, – моя ладонь, как во время нашей первой встречи, легла на его запястье, – я могу попытаться все тебе объяснить. Только ты все равно не поймешь. Просто постарайся поверить: так будет лучше для нас обоих.

– Для тебя, – уточнил он, криво улыбнувшись.

– Хорошо, – послушно согласилась я, – пусть для меня. Но ведь ты хочешь, чтобы мне было хорошо и, значит, отпустишь.

– К твоему Толе?

Я только открыла рот, чтобы ответить, а Павел уже отскочил в сторону и, хрипло рассмеявшись, крикнул:

– Ладно, катись. Желаю тебе скорее с ним встретиться. Заждался уже поди…

– Спасибо за пожелание, но я не тороплюсь, – буркнула я. – На тот свет всегда успеется…

– Прости, я не знал…

– Ничего. Прощай.