Клетка класса люкс Гарина Дия

Я уже садилась в машину, когда Павел, проведя рукой по лицу, словно прогоняя кошмар, остановил меня.

– Последний вопрос: как понимать нашу сегодняшнюю ночь? И день… Как твою благодарность за спасение?

– Понимай как хочешь…

Я вдруг почувствовала дикую усталость. Я не смогла бы больше выдавить из себя ни слова. И наконец выехала из гаража, насилу оторвав взгляд от зеркала заднего вида, где маячила высокая худощавая фигура, застыв на границе двух миров: моего, открытого всем ветрам, и его, заключенного между прочными кирпичными стенами.

Я неслась по грунтовой дороге, нецензурно ругая «дворники», неспособные очистить лобовое стекло от заливавшей его воды. И только подъезжая к городу, поняла, что никакого дождя нет в помине. Жаль, что приделать «дворники» к глазам еще не додумался ни один офтальмолог.

Ночь еще не вступила в свои права, и над холмом у невидимого горизонта до сих пор синели остатки вечера. Вовсю стрекотал модем, подключаясь к мировой сети, а в окне «Word» уже появился текст письма: «Экспедитор уволился. Завтра вечером можете забрать товар на дискотеке “У Винта”».

Несколько несложных операций, и от узла к узлу по мировой паутине побежала электромагнитная дрожь, отдавая человеческую жизнь в чужие нечистые руки. Но это совсем не трогало отправителя. Ему хотелось только одного: чтобы все поскорее закончилось.

Когда на мониторе выпрыгнула надпись «Сообщение отправлено», послышался облегченный вздох, и через минуту в комнате уже никого не было.

Я совсем не врала, когда заявляла, что собираюсь уехать. То есть тогда я еще не знала, что не вру, но сейчас, сидя в пустой темной квартире на сохранившемся от «золотых 60-х» кресле-качалке, не могла думать иначе. Мне просто необходимо уехать! Даже если Павел, проявив мужскую гордость, не станет посылать группу захвата со строгим приказом завернуть меня в ковер и тащить в его комфортабельную тюрьму, я все равно не смогу здесь оставаться. Хотя бы потому, что в один из пустых тоскливых вечеров, повинуясь искусителю рода людского, я сама появлюсь на пороге челноковского особняка. И окончательно сломаю себе жизнь.

Итак, решено, первым же утренним поездом… Нет, утренним не получится никак. Нужно еще расплатиться за квартиру, а хозяйка осталась с ночевкой на даче и заявится только к вечеру. Так что придется первым же вечерним. Нет уж! Вечером я лучше оторвусь в самом роскошном ночном клубе, отмечу свой отъезд. Благо, от финансовых проблем щедрый господин Челноков избавил меня очень надолго. Очевидно, в качестве компенсации за другие проблемы, нежданно-негаданно свалившиеся на мою голову в его доме. Значит, послезавтра первым утренним поездом…

Теперь, когда я приняла это во всех отношениях правильное решение, мне оставалось только завалиться спать, но, выспавшись днем, я никак не могла заманить сон в свой измученный мозг. Пришлось подняться и приступить к генеральной уборке, которая в свете околонаучных теорий символизировала мою решимость начать жизнь с чистого листа.

Похоже, я окончательно перешла на ночной образ жизни. Закончив убираться только в 5 утра, проспала почти до вечера. «Ну и пусть», – бормотала я себе под нос, разглядывая в зеркале лицо довольно молодой, но теперь уже не очень симпатичной женщины. С синими кругами под глазами, заострившимся носом и красными аллергическими пятнами, высыпавшими после купания в пруду известного нам бизнесмена. «Пусть! Зато в клубе никто приставать не будет. Посижу одна, составлю план на ближайшую пятилетку, а потом, залив горе шотландским виски, буду с высоты прожитых лет взирать на прыгающую под музыку молодежь». Удивительно быстро полюбив виски, я оправдывалась тем, что поддалась тлетворному влиянию семьи Челноковых, приучивших меня к заграничному алкоголю. И вспомнила поникший мужской силуэт, черневший на фоне залитого светом въезда в гараж. Нет-нет-нет. Я не собираюсь в этот прощальный вечер терзаться чувством вины. Господи, ну почему бабья натура так чувствительна к убогим и блаженным?!

Решительно взяв себя в руки, я полезла под ледяной душ, дабы взбодриться душой и телом, и, похоже, добилась своего. По крайней мере, хозяйка квартиры, невовремя заглянув с инспекцией, сделала мне несколько неуклюжих комплиментов. Жизнерадостно улыбаясь, я сообщила, что завтра съезжаю с ее квартиры, и, расплатившись, пообещала занести утром ключи.

Остаток вечера ушел на сборы. Когда же стрелка часов подползла к десяти, моя трещавшая по швам сумка уже стояла в прихожей в ожидании отъезда, а я облачилась в платье-чулок, потратила пару минут на макияж и, нещадно царапая паркет любимыми «шпильками», направилась к выходу.

Пока спускалась по лестнице, перебирала в памяти все мало-мальски приличные клубы, но так и не выбрала подходящий. В конце концов, решила положиться на судьбу. В общем, куда кривая вывезет. И судьба послала мне маршрутку, идущую прямиком к самому популярному среди «золотой молодежи» данс-клубу «У Винта».

Возле залитого светом входа в ожидании освободившихся столиков толпился народ. Я уже собиралась повернуть обратно, но вдруг с удивлением обнаружила в себе неведомый доселе азарт. «А вот возьму и пройду!» – мелькнуло в моей шальной голове. Вытащив из сумочки стодолларовую банкноту, я ладонью прижала ее к стеклу и почти не удивилась, когда дверь широко распахнулась.

Внутри гремела музыка и мелькали цветные лучи. Столик нашелся сразу, правда, он был залит кока-колой и заставлен тарелками и бокалами. Но едва я присела на одинокий стул, как откуда-то возник вежливый официант, несколькими точными движениями расчистил «поляну» и, сдернув скатерть со стола, исчез так же, как появился. А потом все время сновал вокруг в надежде на щедрые чаевые, явно прослышав о моей взятке охране. Так что своего заказа мне пришлось ждать от силы пять минут. Вооружившись вилкой и ножом, я жестоко расправилась с куском мяса неизвестного происхождения, пытаясь заглушить странный вкус блюда с помощью виски. Что-что, а напитки «У Винта» были на высоте.

Честно говоря, я думала, что мне посчастливится провести этот вечер в одиночестве. Нежный возраст посетителей клуба (от силы восемнадцать) давал надежду на то, что мною тут никто не заинтересуется. Однако заинтересовались. Пока я наблюдала за парочкой, целовавшейся взасос на танцплощадке под бурное одобрение окружающих, меня наглым образом уплотнили, подставив к столику еще один стул.

– Здравствуйте, – прозвучал знакомый голос, перекрыв несущийся из динамиков ритм ударных. – Какая неожиданная встреча!

Обернувшись к человеку, беспардонно вторгшемуся в мое личное пространство, я не могла скрыть удивления:

– А вы-то здесь какими судьбами? Ой, простите, здравствуйте…

Репортер из «Веритас» (кажется, Дмитрий) со своей седой шевелюрой настолько выделялся среди мельтешащих вокруг юных, даже слишком юных созданий, что мое удивление было вполне объяснимо.

– Вот, редакция замучила. Вынь да положь им репортаж о поколении «Next»! – рассмеялся журналист, потягивая коктейль из высоченного стакана. – Я здесь уже часа два торчу. Но если честно, так и не понял, почему они сюда как мухи на мед слетаются? В других клубах то же самое. Да и цены куда приятнее.

– Может, потому что модно? – промямлила я, с трудом отвлекаясь от своих мыслей, и, вздохнув, распрощалась с одиночеством.

– А где же ваша подопечная? Что-то я ее не видел, – вопросительно улыбнулся сидящий напротив мужчина.

– Разумеется, не видели. Я здесь одна. А Эля Челнокова с сегодняшнего дня не моя подопечная.

– Ого! Как же так? Неужели бизнес-воротила вас уволил после всего, что вы сделали для его дочери?

– Я сама уволилась. И не хочу это обсуждать!

– Не хотите – не надо, – журналист взмахнул руками, отчего коктейль выплеснулся ему на джинсы – светлые, дорогие и модные.

– Черт! – Дмитрий стал яростно тереть пятно салфеткой. – Сегодня явно не мой день. То есть вечер. Хорошо, хоть вас встретил…

Ну, все! Этот журналюга теперь схватится за меня, как один утопающий за другого. Ему поговорить хочется. Непонятно только, почему он до сих пор тут торчит. Наверняка уже все интервью взял, все закоулки обнюхал. Может, просто чего-нибудь ждет? Здесь, конечно, спокойно, но мало ли что в жизни слу…

– Ника-а-а! – радостный вопль перекрыл бухающую музыку, и к столику протиснулась сияющая счастьем Эля. – Вот клёво!

– Ты как сюда попала?! – едва прошипела я, полузадушенная ее объятьями. – Опять сбежала?

– И ничего не сбежала, – Эля возмущенно фыркнула. – Просто уехала. Такси вызвала и уехала. Дома чокнуться можно. У фазера какие-то проблемы с бизнесом, он все на Сережу орет. Светка после дня рождения похмельная шляется по комнатам и всем жалуется на тяжелую жизнь жены миллионера. Генка ругается, что вынужден в чужой комнате жить, пока ему там провода какие-то прокинут. А Пашка вообще…

– Стоп! – поспешно прервала я этот бурный поток информации, к разочарованию навострившего уши журналиста. – Потом расскажешь. А сейчас позвонишь отцу и скажешь, что ты со мной. Он уже, наверное, рвет и мечет!

– Точно. Рвет и мечет. Но не из-за меня. Ему сейчас на свою дочу плевать с лондонского Тауэра.

– Звони, или я позвоню!

Узница замка Иф тяжело вздохнула, набрала номер Челнокова и, бросив в трубку: «Не волнуйся, пап. Я с Никой “У Винта”», – отключила мобильный.

– Тебе тоже лучше отключить, – посоветовала она, оглядываясь в поисках третьего стула. – А то достанут звонками.

– Ладно, уговорила, – буркнула я и поинтересовалась: – Ну и что мы теперь делать будем?

– Как что? Танцевать! – как ни в чем не бывало заявила Эля и, внимательно оглядев откинувшегося на спинку стула Дмитрия, добавила: – Все трое!

Танцевали мы долго, причем в совершенно бешеном ритме. Пока отрывающееся вокруг поколение «Next» делало одно движение, мы успевали сделать два. Но я почему-то не уставала, и казалось, могу продолжать этот танцевальный марафон всю ночь, не снижая темпа.

Первым сдался Дмитрий. Все-таки современные ритмы на пятом десятке переносятся крайне плохо.

– Извините, барышни, но я пас, – перекрикивая музыку, сообщил нам журналист. – Знаете ли, тяжелое детство, бурная юность и подкравшаяся старость сделали свое дело. Мне нужно срочно выйти на свежий воздух и заправить легкие никотином. Вы только без меня никуда не уходите! Я ведь не могу себе позволить упустить такой перспективный материал.

Глядя на проталкивающегося к выходу Дмитрия, я только сейчас поняла, что именно отличало этот клуб от других. Здесь не курили. Суровые плакаты в стиле граффити, развешенные на стенах, демонстрировали, что ждет всякого взявшегося за сигарету посетителя. Однако! Не хотела бы я оказаться на его месте.

– Ника Евсеева, – прозвучал над ухом полувопрос-полуутверждение.

Оглянувшись, я увидела нашего официанта, с приклеенной к губам вежливой улыбкой.

– Вас к телефону, – сообщил он в ответ на мой кивок.

– Меня?! – я в растерянности посмотрела на Элю и тут же вспомнила, что по ее совету отключила сотовый телефон. Очевидно, строгий господин Челноков решил устроить мне прощальную взбучку.

Пробираясь к кабинету администратора, где меня поджидала снятая трубка, я морально готовилась дать решительный отпор бывшему нанимателю и даже сначала не поняла, что хриплый шепот, тревожащий мембрану, не может принадлежать ему.

– Ника Евсеева?

– Да, это я.

– Я бы хотел поговорить с вами об одном человеке, с которым вы расстались семь лет назад…

Хорошо, что рядом со мной стоял стул. Он противно скрипнул, намекая на то, что если на него будут падать со всего маху, то долго ему не протянуть.

– Почему вы молчите? – не отставала трубка. – Вас разве не интересует, что он хочет вам сказать.

– Нет, – я очень-очень старалась, чтобы мое смятение не заставило голос предательски зазвенеть.

– Почему?

– Потому, что уже полгода он ничего никому не может сказать. Его больше нет.

– Да, его больше нет, – неожиданно согласился мой шепчущий собеседник, – но, видите ли, я был с ним до самого… конца, и он просил меня передать вам нечто очень важное. Сами понимаете, что отказать умирающему я не мог. К сожалению, мне только сейчас удалось вас разыскать. Так что если вы хотите узнать…

– Говорите.

– Это не телефонный разговор. Выходите в сквер перед клубом, садитесь на скамейку и ждите. Я сам вас найду.

– Но я…

Трубка щелкнула, и раздавшиеся гудки рассеяли наваждение этого странного разговора. Зачем я согласилась? Ведь мне абсолютно все равно, что он хотел мне сказать. «Значит, не все равно, – сочувственно вздохнул внутренний голос, с интонациями дяди Коли, который не мог отказать ни одной женщине. – Эх, Ника-Ника. С такой тонко организованной и чувствительной натурой в поэтессы тебе надо было идти, а не в телохранители…»

Я сидела на отвоеванной у бомжа скамейке и так внимательно вглядывалась в проходящих мимо мужчин, что те испуганно шарахались, подозревая во мне скрытую нимфоманку. С того момента, как мне удалось убедить умирающую от любопытства Элю, что ее присутствие сорвет мне любовное свидание, прошло не больше десяти минут, но они показались мне вечностью. Да где же он, мой таинственный собеседник?! Кажется, сейчас, не выдержав ожидания, на всех мужиков начну бросаться, хоть милицию вызывай!

А ее, родимую, уже кто-то вызвал. Ничего не понимая, я смотрела, как возле входа в клуб затормозили машины с мигалками, и одетые в форму люди быстро и деловито миновали гостеприимно распахнутые стеклянные двери. Неужели Дмитрию повезло и на его журналистское счастье в самом охраняемом клубе города случилось что-то из ряда вон выходящее? Я еще раз взглянула на часы и, убедив себя, что человек, заставивший меня проторчать здесь целых пятнадцать минут, скорее всего, не придет вовсе, двинулась к «Винту».

Вспыхнувший под ультрафиолетом номер на запястье, проставленный бдительной «винтовской» охраной, послужил мне пропуском, и вскоре я уже вслушивалась в гудение растревоженного людского улья. Музыку выключили, на танцплощадке толпились испуганные подростки, между которыми сновали серые форменные рубашки, и официанты уже не подлетали к столикам, а собравшись у бара, тихо переговаривались между собой.

– Что тут случилось? – я ухватила за рукав «моего» официанта. – Почему милиция?

– Похищение, – парень явно не прочь был почесать языком. – Представляете, какой-то мужик в черной маске взвалил девчонку на плечо и на глазах у всех утащил через черный ход.

– И ему никто не помешал? Чем же занималась ваша охрана?

– Лежала носом в пол, – хмыкнул официант. – Он через них с девкой на плечах как нож сквозь масло прошел. Сейчас им руки-ноги ремонтируют и мозги вправляют.

– А что за девчонка?

– Черт его знает. Менты выясняют, с кем она была…

Произнося эту фразу, он опустил глаза и так внимательно стал изучать свои ногти, что у меня внутри все перевернулось. Плохо соображая, что делаю, я как сомнамбула двинулась через зал к двери, ведущей на кухню, которая беспрестанно хлопала, пропуская представителей власти. Мой остановившийся взгляд почему-то очень смущал сотрудников правоохранительных органов, и они даже расступались, пропуская меня все дальше и дальше в лабиринт служебных помещений клуба. Когда передо мной распахнулась дверь черного хода, явив внутренность хозяйственного двора, я сделала по инерции несколько шагов на негнущихся ногах, и, зацепившись каблуком за выбоину в асфальте, грохнулась на четвереньки. А потом долго-долго не могла подняться. Потому что прямо перед носом увидела обыкновенную кофейную ложку, на тоненькой разорванной цепочке. Ложку, которой семь лет назад размешивал кофе еще никому не известный Энрике Иглесиас.

Я снова сидела на скамейке в сквере и вертела в руках сотовый телефон. Звонить или не звонить, вот в чем вопрос… Но не для меня. Конечно, я позвоню. Только еще немного посижу наедине с ночью, которую кромсают тревожным синим цветом милицейские мигалки. Чувство вины подтачивало меня изнутри незаметно и почти безболезненно, так что я почую неладное, лишь когда душа уже рассыплется в прах, изъеденная неспокойной совестью. Если бы я не ушла! Если бы, как дура, не торчала на этой вот самой скамейке целых пятнадцать минут! Попробовал он бы он подойти к Эле, если бы я была рядом!

Но вся фишка в том, что кто-то очень постарался, чтобы меня рядом не было. Ничем другим я этот странный звонок объяснить не могу. Убрать невовремя подвернувшегося телохранителя, хотя бы на время. Что-то снова законтачило в сознании, и перед глазами возникла зеленая поверхность пруда, с тихим всплеском принявшая в себя мое накачанное наркотиком тело.

Убрать телохранителя… Значит, когда эту дрянь насыпали мне в бокал, то просто хотели избавиться от досадной помехи этому похищению? Но кто? Кто мог столько знать о моей личной жизни, чтобы я без колебаний проглотила наживку, подкинутую в недавнем телефонном разговоре? Ничего не понимаю. Безуспешно пытаясь выбраться из лабиринта самых невероятных версий, выдвинутых моим бурным воображением, я наконец безнадежно махнула рукой и набрала номер Челнокова.

Честно говоря, не ожидала, что за мной приедут так быстро. А в то, что случилось потом, вообще очень долго не могла поверить. Из подкатившей прямо по газону иномарки выскочили четверо здоровенных лбов, в одном из которых я узнала начальника челноковской охраны, и, в считанные секунды связав меня по рукам и ногам толстым скотчем, затащили в машину. Даже робко поинтересоваться, чем обязана такой чести, я не могла, поскольку мой рот был залеплен куском такого же прочного скотча. Мама дорогая, да что же это?! Видать, совсем рехнулся Элин папочка. Неужели хочет все на меня свалить? Так ведь я больше на него не работаю, охранять Элю не обязана. Ну вышла на скамеечке посидеть, ну оставила ее одну, так ведь имею полное право…

Когда колеса противно скрипнули и машина встала как вкопанная, я уже поняла, что дела мои идут на букву «х», и отнюдь не «хорошо». Это явно следовало из слов начальника охраны, доверительно сообщившего, что я, «сука продажная», еще попрыгаю перед смертью и все расскажу. После таких заявлений даже жаркая июльская ночь показалась мне арктической.

Меня протащили по лестнице, как бездушный манекен. С той разницей, что бездушный манекен при транспортировке не дергается и не мычит, как припадочная корова. Промелькнувшая табличка сообщила, что мы в городском офисе господина Челнокова, а когда лифт поехал вниз, стало ясно, что мы спускаемся в подвал.

«Вот так, – крутилось в голове, болтающейся в такт шагам волочивших меня «лбов», – вот так и бывает с непроходимыми дурами, которые, вместо того чтобы бежать со всех ног из города, сообщают финансовым воротилам о похищении дочерей. Похоже, господин Челноков меня в чем-то подозревает. Но только в чем? Не понимаю…»

Да нет, все понятно. Существует печальная статистика, что в 75 случаях из 100 пособниками похищения оказываются лица, вхожие в дом к будущим жертвам. Значит, мне придется попотеть, чтобы доказать свою невиновность. И еще неизвестно, убедят ли взбешенного отца мои объяснения.

– Вот она, – пропыхтел начальник охраны, когда мы миновали очередную дверь.

– Развяжите, – ответил Челноков. И от его негромкого голоса под сердцем свернулся тугой комок страха.

Когда же меня поставили на ноги и я увидела бледное и неестественно спокойное лицо бизнесмена, то почувствовала, что превращаюсь в самую настоящую Медузу Горгону. Потому что волосы мои зашевелились, подобно змеям на голове легендарного чудовища. Нет, в комнате, где я оказалась, ничего пугающего не наблюдалось. Она была абсолютно пуста. Ни дыбы, ни зубоврачебного кресла, освещенного яркой лампой, ни даже камина с железными щипцами. Только высокий мужчина, стоящий у белой стены, сцепив руки за спиной.

– Кляп уберите, – проворчал Челноков и поморщился, когда я, не сдержавшись, вскрикнула. Еще бы не вскрикнуть! На миг мне показалось, что вместе со скотчем у меня сорвали всю кожу с подбородка.

– Что это значит?! – заметался по комнате банальный вопрос, отражаясь от свежевыкрашенных стен. – Почему вы так со мной обращаетесь?!

– По кочану! – Челноков одним прыжком оказался возле меня и, заглянув в глаза, раздельно спросил: – Имя Виталий Немов тебе что-нибудь говорит? Не опускай глаз! Я и так знаю, что говорит. Имя любовника всегда что-нибудь говорит. Тем более такого…

– Какого «такого»? – мне вдруг стало очень жарко. Капли пота, выступившие на висках, медленно прокладывали себе путь по щекам, совсем как семь лет назад, когда, вернувшись из Англии, я узнала…

– Такого, который получил пятнадцать лет строгого режима за похищение детей! Такого, который убил свою двенадцатилетнюю заложницу!

– Он никого не убивал! – вырвалось у меня. – Это придурок спецназовец, который не умел стрелять, с перепугу очередь выпустил! Иначе ему бы не «пятнашку» дали бы, а вышку.

– Кому? Спецназовцу? – усмехнулся Челноков и, резко сменив тон, продолжил: – А я ведь с самого начала подозревал, что нельзя тебя подпускать…

– Как вы узнали? – пробормотала я, ощущая, как под ледяной рукой судьбы сжимается сердце.

– У меня есть связи. Не далее как полчаса назад мне передали на тебя полное досье. Там даже указано, что ты тогда была в Англии и никаким боком к похищению не причастна, но…

– Какое это имеет значение? – я попыталась пожать плечами, но потерпела фиаско – меня удерживали с двух сторон. – Прошло столько лет. Он уже мертв.

– Зато ты – жива! – Челноков буквально выплюнул это слово, и я поняла, что пропала. Он не поверит мне. Ни за что не поверит, что я ничего не знала о другой стороне жизни самого дорогого человека. А ход его рассуждений был ясен: знала о похищениях, помогала любовнику, нашла новых подельников и взялась за старое.

– Слушай, Ника, – Челноков начал мерить шагами маленькую комнату. Раз, два… пять шагов от стены до стены. – Слушай внимательно. Второй раз повторять не буду. Я согласен дать тебе шанс. Сам не знаю почему, но согласен. Если ты сейчас скажешь, где Эля и на кого ты работаешь, я тебя отпущу. Не стану разбираться с тобой лично, не сдам в милицию. Катись на все четыре стороны и помни мою доброту. Тебе понятно? Хорошо. Итак, я задал вопрос. И с нетерпением жду ответа.

– Владимир Андреевич, – тихо начала я и не узнала своего бесцветного голоса, – можете мне не верить, но я не имею никакого отношения к похищению вашей дочери. Это единственное, что вы от меня услышите. И не потому, что я набитая дура, которая не понимает, что ее ждет. А потому, что это правда.

– Жаль, – бизнесмен перестал метаться между стенами и снова подошел ко мне вплотную. – То есть, наоборот, мне ничуть тебя не жаль. Я давал тебе шанс, но ты им не воспользовалась. Так что пеняй на себя. Я и так узнаю все, что мне нужно. Но тебе это не доставит никакого удовольствия.

Мне показалось, что в дверях за моей спиной кто-то судорожно перевел дыхание. Но обернуться не успела, получив сильный удар в солнечное сплетение. И могла только открывать-закрывать рот, словно рыбешка, выброшенная на берег шалой волной. Услышала, как за спиной снова с силой втянули воздух, увидела, как замахнулся для очередного удара Челноков… но не успел ударить, а потянулся к зазвонившему мобильнику.

– Алло, – раздраженно буркнул он в трубку, – Да. Да. Я понял. Еду!

Сунув сотовый в карман, Владимир Андреевич пояснил стоящему за моей спиной человеку:

– Кажется, они что-то зацепили. Я в управление. А ты, – он обратился ко мне, расслабленно потряхивая рукой, которая еще недавно меня нокаутировала, – пока посиди и подумай. И очень советую, чтобы к моему возвращению у тебя нашлось что рассказать.

Челноков кивнул охранникам, и пока один держал меня, вывернув до хруста руку, другой, отцепив от пояса наручники, совсем как в кино, приковывал к батарее. И когда за камуфляжными спинами захлопнулась дверь, оставляя мне только страх и одиночество, я не выдержала и разревелась, как девчонка, несправедливо обвиненная во лжи. Господи, за что?! Он ведь убьет меня и даже не перекрестится. А до того, как убьет…

Сознание отказывалось верить в происходящее. Это неправда. Это не со мной. Сейчас я проснусь, и все будет как раньше. Но холод охвативших запястье наручников убеждал в обратном. Мне не выйти отсюда. Никогда. Семь лет я убегала от прошлого, но оно все равно настигло, и в тишине камеры мне отчетливо послышался скрип огромного колеса судьбы, готового подмять под себя мою жизнь. Скажи мне, милый, может быть, это расплата за то, что, узнав о тебе правду, я не пришла на суд, не отвечала на письма, отказывалась от свиданий, которые ты выгрызал у тюремного начальства, а потом вообще сбежала из города. Ответь, когда ты смотришь на меня сейчас оттуда, что ты чувствуешь? Злорадствуешь? Жалеешь? Или равнодушно отворачиваешься, занятый совсем другими неземными делами? Господи, как глупо… Глупо и неотвратимо. Как неотвратим щелчок замка, скрип открывающейся двери и приближающиеся тяжелые мужские шаги…

Я скользнула взглядом по лицу вошедшего и не сразу узнала его. Потому что ожидала другого. Но смотреть в эти зеленые глаза было почему-то куда трудней, чем в горящие бешенством глаза старшего Челнокова.

– Мои поздравления, Ника, – сказал Павел, и я поняла, кто стоял за моей спиной во время допроса. – Как же ловко ты всех нас развела!

– Я никого не разводила, – замотала я головой, отрицая все обвинения, – это какое-то жуткое совпадение.

– И ты невинна и чиста, как агнец божий, – он со вздохом опустился на пол рядом со мной.

– Совершенно верно. Невинна и чиста. Я не похищала твою сестру. И не знаю, где она находится… Да зачем я тебе это говорю. Все равно тебя не переубедить!

– А ты попробуй! – он с неожиданной силой сжал мои плечи. – Ну же, Ника! Если бы ты знала, как я хочу поверить тебе! Когда я прочел досье, которое передали бате, то готов был придушить тебя на месте. Но потом… Все-таки я не зря заканчивал юридический. Если предположить, что ты действительно замешана в похищении, то возникает слишком много нестыковок. Но батя почему-то уперся в эту историю с Немовым и слышать ничего не хочет. Ту заложницу ведь убили.

– А я на ее похороны ходила, – ни с того ни с сего выдала я, истерически рассмеялась и затараторила со скоростью пулемета, словно боялась, что Павел помешает моей исповеди. – Летела из Англии на свадьбу, а прилетела на похороны. Мы ведь должны были пожениться. Я его целый год не видела. Думала, увижу и буду самой счастливой в мире. До самой смерти. Так и получилось – до смерти. Только чужой. Меня допрашивали всего один раз, даже на суд свидетелем не вызвали. А потом я уехала. И решила, ты только не смейся, решила хоть чем-то искупить его вину. Наверное, потому что сама чувствовала себя виноватой. Наплюй я тогда на эту заграничную стажировку, останься с ним – ничего не случилось бы. Вот тогда-то мне и взбрело в голову стать детским телохранителем. Я поехала в Москву, нашла соответствующие курсы, получила «корочку». И семь лет бегала от самой себя, не задерживаясь подолгу на одном месте. Пока черт не занес меня сюда.

– Ника, – Павел внимательно рассматривал свои руки, – скажи, ты о нем думала, когда была со мной?

– Можно сказать и так.

– А почему имя называла другое. Толя, по-моему.

– Не Толя, а Таля. Сокращение от Виталия. Мне тогда казалось, что я придумала ему жутко красивое прозвище…

– И ты его любила?

– Да.

– А меня? – это звучало так наивно, словно ему было не двадцать шесть, а шестнадцать.

– Что?

– А меня ты любишь?

– Нет, – усилие, с которым я произнесла это «нет», могло бы сдвинуть стотонную каменную глыбу.

– Ага, – Павел удовлетворенно кивнул и перешел к изучению ногтей, – а теперь слушай внимательно. Я помогу тебе бежать, и ты сейчас же исчезнешь из города. Уедешь в самое дальнее захолустье и месяца два не будешь высовывать оттуда нос. А лучше полгода. За это время, я думаю, все прояснится, и ты сможешь вернуться.

– Куда? – захлопала я расширившимися от удивления глазами.

– Ко мне, Ника. Ко мне. Не фыркай! Лучше послушай дипломированного юриста: если хочешь кого-нибудь обмануть, разучись сначала краснеть.

Кажется, после этих слов я покраснела еще больше. Во всяком случае, уши мои горели нещадно.

– Если ты меня выпустишь, тебя отец в порошок сотрет, – пробормотала я, пытаясь унять радостно заколотившееся сердце.

– А кто говорит, что я тебя отпущу? – Павел присел на корточки и провел рукой по моей щеке. – Ты сама сбежишь. Возьмешь меня в заложники. Вот здесь в правом кармане у меня нож. Приставишь к моему горлу и позовешь охранника. Пригрозишь, что убьешь меня, если он не бросит тебе ключ от наручников и пистолет. Он бросит. Возьмешь пистолет в левую руку, направишь на меня, а правой отомкнешь наручники. Кинешь ему наручники и прикажешь приковаться ко второй батарее. Потом выйдешь отсюда и попадешь в другую комнату. Там охране пост оборудовали: телевизор поставили, стол. На этом столе лежит твоя сумочка, а в ней пара тысяч долларов. Я как раз видел, как охранник их пересчитывал. Заберешь сумку и по коридору до лифта. Поднимешься на первый этаж, пойдешь к выходу. Там стоит еще один охранник. Но, думаю, ты с ним справишься. Даже без оружия. Из офиса выйдешь и сворачивай налево. Там закоулки – сам черт ногу сломит. Домой не возвращайся, денег тебе на первое время хватит, документы у тебя с собой. Из города выбирайся на попутке. Только сначала зайди в какой-нибудь магазин и переоденься во что-нибудь менее… – он окинул меня цепким оценивающим взглядом, – менее заметное. Ясно?

– Куда яснее, гражданин начальник. Только все это – бред сивой кобылы. Охранник нас сразу в сговоре заподозрит. Думаешь, он поверит, что омоновец, хоть и бывший, не справится с женщиной, прикованной к батарее? Позволит приставить себе нож к горлу и не сумеет скрутить ее в бараний рог?

– Конечно, не сумеет, – улыбнулся Павел. – Потому что будет валяться на полу без сознания. Видишь ли, Ника, наверное, полгорода знает, что если ударить меня сюда, – он раздвинул волосы надо лбом, открывая шрам на темени, – даже совсем не сильно, то я просто вырублюсь и буду в отключке не менее получаса. Так что давай, бей. Время дорого.

Он склонил голову так, будто укладывал ее на плаху, и на долю секунды мне почудилось, что сейчас произойдет непоправимое. Что если я ударю по голове, подставленной Павлом с какой-то мрачной торжественностью, то ему уже никогда не подняться. «Я убью его, – промелькнуло в голове. – Боюсь, он погибнет из-за меня». Должно быть, это моя цыганская кровь в очередной раз подала свой голос. Она всегда была горазда на различные предчувствия.

– Да быстрей же! – Павел нетерпеливо дернул головой. – У меня сейчас шея затечет!

Я чертыхнулась и ударила. Не изо всех сил, но с душой. И едва успела подхватить на руки разом обмякшее тело.

– Прости. Прости меня. Прости, – шептала я, извлекая из кармана маленький, но острый складной нож. – Я приеду к тебе, слышишь. Обязательно приеду. Потом. Когда-нибудь. Наверное… – и, смахнув с глаз натекшую воду, заорала в закрытую дверь: – Помогите! Ему плохо!

В комнату влетел охранник, увидел прижатый к шее сына Челнокова нож и впал в ступор, а я состроила кровожадную рожу и скомандовала:

– Положи пистолет на пол и ногой подтолкни его ко мне. И ключи от наручников не забудь…

Дальше все пошло как по писаному. Оставив беспамятного Павла в компании прикованного к батарее охранника, я захлопнула дверь и, схватив со стола сумку, бросилась к лифту. Я нажала на кнопку с полустертой цифрой «1», пальцы немного дрожали, но в остальном я была полна решимости любой ценой вернуть себе незаконно отнятую свободу. Зайдя в тыл скучающему у входа молоденькому секьюрити, я ловко оглушила его рукояткой пистолета, выскочила на улицу и свернула в лабиринт пустынных переулков. Еще бы не пустынных. Три часа ночи – все же спят! Но очень скоро выяснилось, что спят отнюдь не все.

За спиной послышалось тихое урчание мотора и шорох шин. Я обернулась и в кромешной тьме, ибо ни одной целой лампочки в закоулках не осталось, разглядела догоняющую меня иномарку. Машина неслась на меня с выключенными фарами, и мне оставалось только шмыгнуть в ближайший подъезд в надежде, что там есть черный ход. Мама дорогая, кого еще на мою голову принесло! На челноковских орлов не похоже… Торопливые шаги за спиной не внушали никакого оптимизма. Я уперлась в закрытую дверь черного хода и вытащила из сумочки пистолет, благоразумно прихваченный в качестве компенсации за моральный ущерб.

Я не знала, сумею ли нажать на курок. По крайне мере не раньше, чем не станет ясно, что другой возможности спасти свою жизнь у меня нет. Все-таки убить человека совсем не просто. Во всяком случае, для меня. В таких неопределенных ситуациях я предпочитаю газ. И как выяснилось, не я одна.

Что-то влетело в подъезд, освещенный единственной лампочкой, тлевшей где-то на уровне третьего этажа, и зашипело, как рассерженная кошка. Все заволокло белесым туманом, и думать ни о чем другом, кроме разрывающего грудь удушья, сделалось невозможным. Я скорчилась на полу, сотрясаемая кашлем, и почувствовала, как из ослабевших пальцев выскальзывает пистолет, как грубые руки хватают меня, плотно прижимая локти к бокам… А потом уже ничего не чувствовала.

Я приходила в себя постепенно. Первыми вернулись ощущения. Ровно. Мягко. Удобно. Только руки почему-то подняты вверх, как у сдающегося фрица. После титанических умственных усилий я поняла, что лежу на спине, и запястья опять охватывают стальные браслеты, приковав меня к спинке кровати. Потом вернулся звук. Он приближался откуда-то издалека, донося до меня шум падающих капель, приглушенные ковром шаги и неторопливо текущий разговор двух мужчин.

– Еще не очухалась. А пора бы… У какого перепившего прапорщика ты купил эти газовые гранаты? У них небось срок годности лет десять назад истек.

Голос показался мне смутно знакомым, но в сознании еще плавал белесый дым, похожий на тот, что выплюнула мне в лицо эта чертова граната, и я плохо соображала.

– Что вы, Владимир Александрович, – с показной обидой ответил второй мужчина, – новейшие разработки, опытный образец…

– Ладно, не дуйся. Она здесь, и это главное. А он точно придет?

– Придет-придет. Куда денется. Я сказал ему, что заказчик хочет срочно обсудить сложившуюся ситуацию. Минут через десять будет здесь…

– Устроим им очную ставку и посмотрим, что он запоет. Это надо же, как последнего лоха меня развел, – сокрушался обладатель знакомого голоса. – Ну, ничего. Я ему эту двойную игру еще припомню. Пусть не думает, что меня можно водить за нос.

– Наверное, он готовился заранее. Даже сам об этом говорил: мол, у меня в этом городе свои дела. Теперь понятно какие. Представляю, как он веселился, когда узнал, что его нанимают украсть девчонку, которую ему уже заказали!

– Ловко он все провернул. Телку эту телохранительницей устроил. Вынюхал что нужно. А как только она уволилась – раз-два и в дамки! Ничего. Теперь, когда она у нас, он мне Эльку на блюдечке принесет, бантиком перевязанную.

Сквозь неплотно прикрытые ресницы проник неяркий свет настольной лампы. Наконец-то зрение вернулось! Я лишь чуть-чуть приоткрыла глаза, не желая показывать, что уже очнулась. И когда звук соединился с изображением, узнала в сидевшем за столом мужчине лучшего друга бизнесмена Челнокова – Владимира Александровича Хамисова. Который, очевидно, исключительно из дружеских чувств пытался украсть его дочь. Я даже вздрогнула, разглядев на его одутловатом лице плотоядную улыбку. Второй человек находился в тени, и мне была видна только его рука с зажатой в тонких пальцах сигаретой.

– А вот мы и проснулись, – обрадовался прячущийся в темноте мужчина, наверно, заметивший мое непроизвольное движение. – Как раз вовремя. Кажется, я слышу шаги.

– Накрой ее, Борис, – приказал Хамисов. – Поиграем немного.

Я собиралась было возразить и только тут заметила, что мне опять заклеивают рот. Мое мычание вызвало довольные улыбки на лицах присутствующих.

– Заткнись, – прикрикнул на меня Хамисов. – Будешь лежать тихо – останешься жива.

Подошедший Борис набросил на меня цветастое покрывало, так, что мне оставалось только внимательно слушать.

Дверь за моей головой тихо скрипнула, и в комнату вошли сразу несколько человек.

– Прошу прощения, но мы вынуждены были вас разоружить, – донесся голос Бориса. – Сами понимаете, безопасность клиента прежде всего…

Наверное, тут Борис развел руками.

– Разумеется, понимаю, – последовал неторопливый ответ.

Мама дорогая! Голос вошедшего тоже был мне знаком. И слышала я его совсем недавно. Интересное, однако, получается кино.

– Итак, уважаемый, дело вы благополучно провалили, – недовольно бросил Хамисов.

– Я ничего не провалил. Просто не повезло, и какой-то идиот нас опередил. Как же у него руки чесались, если он эту сумасшедшую девчонку выкрал на глазах у сотни людей!

– А также шести профессиональных охранников, – вставил Борис, пока Хамисов многозначительно молчал. – Из них двое сейчас в больнице. И все описывают похитителя одинаково: высокий худощавый мужчина, в совершенстве владеющий приемами восточных и еще хрен знает каких единоборств. Они так и говорят: «хрен знает каких».

– Что вы так смотрите на меня, уважаемые? – усмехнулся знакомый голос. – Ростом меня, конечно, бог не обидел, и мясца на мои кости неплохо бы нарастить. Но неужели вы действительно думаете, что я мог устроить такое нелепое похищение?

– Именно так мы и думаем, – заявил Хамисов и предупредил: – Только не делайте резких движений, Дмитрий Николаевич! Вы, конечно, профессионал, но мои парни все равно сумеют вас успокоить.

Ба, знакомые все лица! В смысле – голоса. Так вот кто подсыпал мне в вино наркотик – коллега, журналист из «Веритас». Впрочем, какой он журналист… Это же надо, меня в его сообщницы записать! Да у этого Хамисова ни ума, ни фантазии, если вообразил такое.

А Владимир Александрович Хамисов, выдержав многозначительную паузу, продолжил:

– Вам очень повезло, Дмитрий Николаевич. Из-за странного каприза Челнокова вам удалось внедрить к нему в дом своего информатора. Нам, кстати, тоже повезло, и наш информатор возник, можно сказать, ниоткуда. Совсем как ваш.

Эх, Сережа, Сережа! А я-то симпатизировала ему и сочувствовала, когда бедному секретарю перепадало на орехи от строгого шефа или приходилось нянчиться с упившейся до беспамятства хозяйкой. Все-таки права народная мудрость – «в тихом омуте черти водятся».

– Что за чушь вы несете, – Понизов явно решил стоять на своем. – Мой информатор? Какой?

– Высокий. Стройный. Очень симпатичный. Вот этот! – Борис сдернул с меня покрывало, и я наконец смогла рассмотреть, что творится в затянутой полумраком комнате. А если бы не скотч, то наверняка раскрыла бы рот от удивления. Высокий седой мужчина, на которого были нацелены три автомата, не сводил с меня горящего взгляда, в котором явственно читался страх. Страх за меня. Да что с ним творится?! Он ведет себя так, как будто мы действительно давно знакомы, и я нанялась телохранителем к Челнокову для того, чтобы подготовить похищение его дочери. Бред какой-то.

– Уважаемые, это же глупость несусветная, – Понизов с трудом отвел глаза от моего обездвиженного тела. – Я познакомился с этой женщиной на дне рождения Эли Челноковой. Уверяю вас, она ничего не знала о планируемом похищении.

– Зато теперь точно знает, – отчеканил Хамисов, и стало яснее ясного, что после всего услышанного и увиденного никто не выпустит меня отсюда живой. – Возможно, я сумею сделать исключение и отпустить ее. Но только в том случае, если вы все мне расскажете. Кто заказчик похищения, где сейчас находится дочь Челнокова, ну и так далее. В противном случае…

Я уже покрылась холодным потом, представив, что же произойдет в этом противном, очень противном случае, когда сотовый Бориса огласил комнату начальными тактами похоронного марша.

– Ну что там еще? – недовольно бросил он в трубку. – Ах, вот как? Хорошо, я сейчас перезвоню.

Борис рассеянно сунул мобильник обратно в карман и повернулся к Хамисову:

– Неожиданный поворот, Владимир Александрович. Наш информатор вышел на связь и в туманных выражениях намекнул, что знает, кто выкрал девчонку. Но сообщит только при личной встрече.

– Действительно странно. Вот уж не думал, что наш затворник решится покинуть дом.

– Ну так что? Пусть приезжает?

– А пусть! – неожиданно рассмеялся Хамисов, утерев лысину белым платком. – Вот будет сюрприз. Я Челнокова не мытьем так катаньем достану. Посмотрим, что он запоет теперь…

Борис кивнул и, набрав номер, передал распоряжения шефа по телефону. А я, наблюдая, как завороженная, за суетой его тонких пальцев, честно пыталась переварить услышанное. Однако процесс шел крайне медленно и ни к чему меня не привел. Вдруг за моей головой послышался странный булькающий звук. До отказа вывернув шею, я расширившимися глазами наблюдала за тем, как оседает на пол охранник, сжимая руками распоротое горло, а высокий седой человек, отшвырнув второго автоматчика на Хамисова, сворачивает шею третьему. Потом хватает автомат из разжавшихся рук уже мертвого охранника и поверх него короткой очередью прошивает уцелевшего секьюрити заодно с лежащим на полу Хамисовым.

Все произошло почти мгновенно, так что я даже не сумела как следует испугаться. Испугалась позже. Когда тонкие, но удивительно сильные пальцы сомкнулись у меня на шее.

– Брось автомат, – очень спокойно сказал Борис, обращаясь к «журналисту», который только что отправил на тот свет четверых вооруженных человек. – Или я раздавлю твоей суке горло.

И когда он только успел спрятаться за кровать и дотянуться до меня своими цепкими руками?

– Допустим, брошу, – стал рассуждать стоящий вполоборота Понизов, явно прикидывая, успеет ли он развернуться и пристрелить Бориса, прежде чем тот выполнит свою угрозу, – и что дальше?

– А дальше стой и не дергайся, пока я открою наручники и вместе с ней выйду из комнаты. Постоишь минут пять, а после делай все, что хочешь. Дай мне уйти, и когда я буду в безопасности, то отпущу ее на все четыре стороны.

– Согласен, – кивнул Дмитрий и резким движением отшвырнул автомат в угол комнаты.

Лязг врезавшегося в стену автомата перекрыл тихий щелчок замка в наручниках. «Надо же! Одной рукой держит, а как крепко», – отрешенно подумала я, как будто вовсе не мою шею грозили сломать эти аристократические пальцы. Щелкнул второй замок, и Борис рывком сдернул меня с кровати. Вот тут бы и пустить в дело все, на что я была способна, да только руки повисли безвольными плетьми, а ноги совсем отказывались держать мои несчастные шестьдесят пять килограммов. Похоже, газ, которым я надышалась, все еще удерживал меня в состоянии нестояния. Воспользовавшись этим, Борис поудобнее перехватил меня и потащил к двери, но тут моя правая «шпилька» решила зацепиться за какой-то гвоздь, торчавший из голого деревянного пола. Борис на секунду отвел глаза от напряженно застывшего Понизова, дабы выяснить, что же мешает нам двигаться, но не успел. Свист рассекаемого воздуха, короткий вскрик Бориса и его ослабевшая хватка подсказали мне, что все кончено. Державший меня мужчина еще несколько секунд стоял на ногах, а потом начал медленно заваливаться на бок, увлекая за собой мое безвольное тело. Но упасть окончательно мне не позволил мгновенно подскочивший Дмитрий. Он подхватил меня на руки и повернулся так, чтобы я не могла видеть лежащего на полу Бориса с торчавшим из основания шеи блестящим треугольником.

– Не бойся, Нини. Не бойся, маленькая моя, – шептал мне на ухо этот странный человек, крепко прижимая к груди. – Уже все кончилось. Все кончилось…

Он говорил что-то еще, а я только вздрагивала от каждого его поцелуя, не понимая, нахожусь ли еще на этом свете или уже попала на тот. Потому что прозвище Нини дал мне когда-то горячо любимый человек, которого я называла Таля. Человек, который отправился в вечность и никак не может быть этим совершенно седым мужчиной, в чьих руках я чувствую себя, как в колыбели. Уютно и спокойно.

– Знаешь, Нини, – выдохнул он, вынося меня из кровавой комнаты в пропахший плесенью коридор старой пустой коммуналки, – слухи о моей смерти оказались сильно преувеличенными. Что? Ах да, прости!

Он резким движением сорвал скотч, закрывавший мне рот, и улыбнулся, отвечая на мой протестующий крик:

– Неправда! Этого не может быть! Вы не он! Я же не слепая!..

– Эх, Нини, – знакомый-незнакомый мужчина для большего удобства перекинул меня через плечо и начал спускаться по крутой деревянной лестнице. – Если бы ты только знала, каких успехов достигла наша пластическая хирургия.

Я сидела на заднем сидении «москвича», стоящего за углом дома, который чуть не стал для меня последним приютом, и вслушивалась в непривычное звучание его когда-то родного голоса. Этот голос тоже обманул меня, измененный стараниями пластического хирурга, за отдельную плату согласившегося добавить в него хрипотцы. И пыталась соединить в своем сознании Виталия Немова и Дмитрия Понизова, двух абсолютно разных людей, которые похожи только одним – умением втравливать меня во всякого рода неприятности. А моя голова удобно покоилась на их (его) плече.

– Знаешь, Ника, а я ведь действительно умер, – Виталий выговорил это так буднично, будто попросил стакан воды. – Как раз после Нового года. К нам на лесоповал медведь-шатун вышел. Подранок. Злой, как три тысячи чертей. Охрана, вместо того чтобы его пристрелить, побежала так, что только пятки засверкали. И остальные тоже. А у меня тогда как раз проблемы с ногами были. В общем, не повезло: шатун шибко прытким оказался, а все мое оружие – ржавая пила «Дружба». Не успел сосчитать до двух, а зверюга уже рядом. И полетели из меня пух и перья. Мне и пластическая операция понадобилась не столько для того, чтобы изменить лицо, сколько для того, чтобы его восстановить. Короче, потрепыхался я у него в лапах на красном от крови снегу и отключился, после того как он меня головой о дерево приложил. А потом, как в книжках – черный тоннель, белый свет в конце тоннеля, где стоят все, кто уже ушел: и родители, и ребята из моего отряда, которых я не уберег… И, вообще, много всякого народу. Зовут меня, а я головой мотаю. «Не могу, – говорю, – к вам. Дело у меня еще одно осталось. Вот закрою его и с дорогой душой вольюсь в ваш дружный коллектив». А потом пришел кто-то. Белее света. Посмотрел на меня, повздыхал, так что солнечные зайчики вокруг заскакали, и рукой махнул. И тут меня обратно по тоннелю потащило. Очнулся я вечером в лесу. А там такое – света белого не видно. Вернее, наоборот, вокруг все бело, как на том свете. Разыгралась такая метель, какой за все семь лет не было. Попытался встать – не смог, ноги чем-то придавило. Потрогал – шерсть. Оказалось, я этого медведя в конце концов завалил. Вернее, запилил. А что и как – не помню. В общем, стал я тихо замерзать и уже почти уснул, когда на меня егерь местный наткнулся. Он уже три дня по тайге бродил, чтобы шатуна отстрелить. Мне просто повезло, что следы снегом до конца не засыпало и егерь меня еще до темноты нашел. Спирту мне в горло влил, укрытие из снега сделал и всю ночь чаем горячим отпаивал. А когда метель закончилась, к себе на кордон отнес и всю зиму со мной возился, пока я на ноги не встал. Вот такие дела, моя боевая подруга.

– Я не твоя подруга! – будь у меня чуть больше сил, я бы смогла оторваться от его удобного плеча и демонстративно отодвинуться. – Ты мою жизнь под откос пустил, партизан хренов! Ненавижу тебя!

До сих пор не знаю, в какой пропорции были смешаны ложь и правда в моем заявлении, но прозвучало оно не слишком убедительно. Может быть, поэтому вместо того чтобы покаяться, Виталий по-отечески чмокнул меня в макушку. Потом задумался и, ободренный моим молчанием, поцеловал в висок.

– Никогда тебя не прощу, – проговорила я, закрывая глаза и пытаясь представить, что этих долгих лет не было, и официальное предложение он сделал мне только вчера.

– Я сам себя не прощу, – очень серьезно ответил родной человек с чужим лицом. – А тебе нужно просто ехать вместе со мной.

– Куда?