Корона Российской империи Галкин Анатолий

14

Багрова была уверена, что Артема Уткина надо брать немедленно. Если он компаньон Трубочиста, то корона вполне может быть на хате у этого Гусака.

Она убеждала Потемкина, но полковник не соглашался.

– Ты пойми, Ирина Романовна, что захват преступника – деликатная акция. Ее нельзя делать наобум. Спешка – мать всех пороков! Не надейся, Багрова на авось… Сейчас семь вечера. Муромцев подготовит операцию на час ночи. В полночь соберемся все на Солянке, получим бронежилеты и поедем на захват злодея.

– А что мне до этого времени делать?

– Есть у меня одно дело для тебя, но боюсь, что ты не согласишься.

– Как я могу! Вы начальник, а я на службе.

– Это, Ирина, не совсем служба… Это так – не в службу, а в дружбу… Ты знаешь, Багрова, что моя жена на даче и очень далеко? Ты знаешь, что ей недавно пятьдесят стукнуло?

– Знаю… Но пока не понимаю ваших намеков.

– Нет никаких намеков! Вчера, Ирочка, я встретил институтского друга. Он очень большой начальник в налоговых органах. Вроде заместителя министра. А у его жены сегодня юбилей – тридцатилетие… Ты поняла, Багрова?

– Пока все понимаю, товарищ полковник… А что дальше?

– А дальше я ляпнул, что и у меня тридцатилетняя жена. А еще дальше он пригласил меня на сегодняшний юбилей, а я согласился быть.

– С женой?

– Угадала, Багрова.

– С тридцатилетней?

– С ней… Выручи, Ирина. Полтора-два часика там посидим и поедем Гусака брать… И не волнуйся насчет супружеских объятий или поцелуев. Ничего такого не будет. Просто смотри на меня хозяйским взглядом и сиди рядышком… Согласна?

– Согласна, товарищ полковник.

– Тогда лети домой, переоденься, нацепи макияж, а я к девяти за тобой заскочу… И в ресторане не называй меня полковником. Там я для тебя просто Петя, твой любимый муженек.

– Поняла, товарищ полковник… Разрешите выполнять?

Через два часа они уже были в клубе «Золотая ящерица». Юбилей у Евдокии Пугиной ожидался грандиозный! На уровне мировых стандартов для миллионеров среднего звена.

Гостей было не более ста. Каждый в отдельности был, вероятно, нормальным и даже милым человеком, но все вместе изображали высшее общество, которое знает себе цену.

Прежде чем сесть за стол, все неторопливо гуляли в китайском зале и в зимнем саду, где птички и фонтан с рыбками. Каждый ходячий держал бокал с жидкостью. При встречах раскланивались и широко улыбались.

Потемкину с Ириной пришлось включиться в эту круговерть – перед банкетом положен фуршет.

Ровно в десять ударили в настоящий гонг, и публика потянулась к столам… Тосты следовали размеренно. Каждый тостующий старался показать свою яркую личность. Никто не желал гражданке Пугиной просто счастья, здоровья и успехов в личной жизни. Получив возможность сказать, все старались, чтоб их запомнили, и чтоб Константин Пугин был доволен. Доброе знакомство с такой личностью – очень полезная вещь!

Поближе к концу вечера пришлось говорить и Потемкину. Вначале он говорил красиво. Заявлял, что красота спасет мир, намекая на Евдокию. Но потом Петр Петрович запутался, сообщив, что все зло от денег и надо беспощадно бороться с коррупцией… Вероятно, это были отрывки из речи полковника в Главке.

Эти слова вначале покоробили гостей, у большинства из которых не только рыльце было в пушку. Но сам Пугин рассмеялся, и все решили, что это такая непонятная шутка.

Они уходили по-английски. Потемкин не очень хотел, но его тащила Ирина, да и время поджимало – пора брать Артема Уткина по кличке Гусак… И надо сразу же провести обыск, сразу же допросить с пристрастием, найти корону и посреди ночи позвонить Вершкову… Об успехах можно сообщать в любое время. Пусть генерал знает, что Служба Особого Назначения всегда на посту! СОН никогда не спит!

Полковник так размечтался, что не заметил, как оказался на заднем сиденье, а за руль без приказа села Багрова.

– Я не понял, Ирина, а почему не я веду машину?

– Вы произносили тост, Петр Петрович, и автоматически фужер с коньяком опрокинули.

– Куда?

– В себя… Вы не очень пьяный, но не совсем трезвый. А нам сейчас не нужны приключения с ГАИ. Я поеду аккуратненько, а вы поспите, товарищ полковник.

15

Гусак жил сбоку от Пироговской улицы, там, где за больничными корпусами стояли бараки с еще царских времен.

Кирпичный двухэтажный дом с крыльцом из витых чугунных загогулин… Сложность в том, что этот гусь имел квартиру на втором этаже с окнами на обе стороны. И там, и там под окнами скверики со столетними кустами. Если в ночь глухую бандит нырнет в эту чащу – дальше можно не искать. Только друг друга перестреляешь…

Поскольку операцию готовил Паша Муромцев, то полковник притих и вел себя как рядовой боец. А кроме того – коньяк смягчил душу Потемкина, и ему хотелось не командовать, а спать.

Группа захвата из двух человек осторожно пошла наверх. Хилькевич встал под одним окном, Петр Петрович расположился с другой стороны дома, а Ирина охраняла машины с включенными двигателями.

В Москве никогда не бывает полной темноты. Но это на улицах, где светятся окна домов, где фонари и реклама. А здесь в кустах под кирпичным бараком – хоть глаза выкалывай!.. Потемкин на ощупь вытащил пистолет и передернул затвор. Теперь, когда патрон сидит в патроннике – жить стало веселее.

Кусты располагались так густо, что под кухонным окном второго этажа лишь было маленькое местечко на одного худого человека. Полковник поместился там, но с большим трудом… Он знал, что именно сейчас начинается операция. Договорились так, что на первых минутах Муромцев с Кузькиным не будут ломиться в дверь, а начнут переговоры типа: «Верни, Гусак, корону, а мы тебя за это не арестуем».

Окно на втором этаже было темным, и это давало надежду, что все обойдется без Потемкина… Не обошлось! Кто-то зажег наверху свет, кто-то открыл окно и кто-то прыгнул на тот самый пятачок, где примостился полковник.

На него летела громадина! И не одна, а с сумкой… Непонятно, какой уловкой немолодой уже Петр Петрович врос в кусты, освобождая место. Гусак приземлился, лишь слегка чиркнув по его парадному костюму с запахом коньяка и духов именинницы.

Полковник закричал и обхватил злодея в охапку… Конечно, он должен был применить прием самбо, но эту борьбу Потемкин изучал в училище тридцать лет назад. Сдал зачет – и забыл!

Гусаку было чуть за тридцать, и был он крепким и юрким… Этот тип локтем врезал Петру Петровичу в ребро. А еще он как-то изловчился и пяткой ударил в пах… Соперники рычали и барахтались пока не упали на землю. Полковник завалился на три тонких пенька – каждый размером со стакан. А Артем Уткин лег сверху, вдавливая Потемкина в косые срезы деревянных обрубков.

Падение их разъединило. Гусак вскочил и как лось поперся через кусты… Полковник тоже встал, но двигался вяло и со стонами, пробиваясь через проторенную тропу. Это было подвигом, что он до сих пор не выронил пистолет.

Артем знал, куда бежал. Здесь его не догнала бы группа захвата – от подъезда слишком большой крюк по кустам… Но именно здесь стояли оперативные машины, а около них – Ирина.

Выйдя на дорогу, Потемкин увидел, как злодей приближается к Багровой. Сейчас он прибьет девушку, прыгнет в казенную машину – и поминай, как звали! Тем более, что Гусак с сумкой, в которой корона… Конечно она там! А где же ей еще быть?

На последних секундах перед трагедией полковник вскинул пистолет и выстрелил… Стрелял он так же, как боролся в стиле самбо. Но и на старуху бывает проруха – Петр Петрович попал!

Гусак замер на бегу и свалился у ног Багиры…

Уже от первого крика Потемкина в бараках стали зажигаться окна. А после выстрела все заголосили, грозя милицией.

Подбежавший Муромцев быстро обыскал труп, закинул в машину сумку Темы Уткина и скомандовал:

– Быстро все по машинам… Шевелитесь, Петр Петрович! Сейчас менты понаедут и возьмут вас со стволом на трупе. Эти заморочки нам не нужны – у нас других хватает.

Уже в дороге Паша прощупал сумку Гусака. В ней были крупные деньги, но короны там не было.

– Похоже, товарищ полковник, что Уткин продал вещь. А кому – как теперь узнаешь?.. Зря вы его убили насмерть. Теперь у нас только на Трубочиста надежда.

– Но он, Паша, тертый калач. Он будет молчать!

– Я вотрусь к нему в доверие.

– В качестве еще одного адвоката?

– Нет! Как друг, товарищ и брат… Я пойду в его камеру. Посадите меня, товарищ полковник!

16

В соседней комнате запела канарейка. Не будильник с ее голосом, а настоящая желтая птичка с Канарских островов… Это значит, что уже ровно девять утра. Это значит, что горничная услышала свой будильник, сняла с клетки темное покрывало, и обученный во Франции кенар запел, лаская слух хозяина… Хозяйка еще спала. От вчерашних поздравлений Евдокия Пугина утомилась и не могла проснуться.

Константин Федорович сполз на мягкие ковры и легким шагом обошел огромную кровать. Теперь окно было за спиной, и он мог любоваться спящей женой во всех подробностях.

Дуня лежала на спине. Шелковое одеяло соскользнуло на пол, а легкая ночная рубашка задралась сверх всякой меры… Возможно, ей снилось прошедшее торжество в ее честь – на лице блуждала легкая улыбка, а грудь радостно поднималась при каждом вздохе, натягивая кружевную ткань… Это бесспорно, что Евдокия красавица! Пусть это было десять лет назад, но не зря ей тогда дали корону Мисс Россия.

Еще в детские годы Костя Пугин знал, что будет очень богатым. Ему мечталось о всяких чудесах. Например, о случайно найденном кладе. И не о горшке с монетами, а о сундуках в пещере. Открываешь, а там все блестит и сверкает. И в центре этой горы самоцветов – корона с кучей огромных бриллиантов.

Друзья знали о его настрое, отчего в старших классах Костя Пугин получил кличку Хапугин. Этот псевдоним перескочил и в финансовый институт, и потом в НИИ, где Константин Федорович начал делать карьеру…

Когда он брал в жены Евдокию, он не представлял, что может случиться такая любовь… Тогда, десять лет назад, Пугин уже вышел на орбиту. Он не брал взяток!.. Почтенная публика сама впихивала ему огромные суммы. И робкая девочка Дуня с короной Мисс Россия на первых порах была тоже взяткой. После победы в конкурсе ее связали долгосрочным контрактом, который за определенную услугу переписали на Пугина.

Он же не мог тогда знать, что случится любовь… Евдокия выросла в деревне, но в семье учителей. Она совсем не была серым валенком. Многие московские свистушки дурнее ее.

Только с Евдокией Пугин понял, что есть что-то важнее денег. С ней он полюбил делать подарки… Дунечка удивилась, вероятно, что к тридцатилетию он не преподнес ей ничего. Ничего, кроме самого банкета, нового платья к нему и комплекта соответствующих безделушек с рубинами… Константин предупредил, что подарок будет утром.

Она все еще спала. Пугин с восхищением смотрел на ее красивое и спокойное лицо. Смотрел и жгуче жалел, что ему уже за пятьдесят, и что он может значительно меньше, чем хочется… Но любовь, она не только в физической близости. И не в ласковых словах. И не в подарочках… Но, кстати, его подарок будет хорош! Очень даже достоин такой красавицы.

Просыпалась она неторопливо, не изменяя доброго и счастливого выражения лица. И это правда – она обрадовалась, увидев его около кровати!

– Ты давно проснулся?

– Нет. Я пять минут, как встал.

– Я так довольна. Ты такой праздник устроил вчера… Иди ко мне. Давай еще полежим, пообнимаемся.

– Чуть позже, дорогая. Сейчас я вручу тебе свой подарок… Встань вот сюда, поближе к свету. Встань и сними с себя рубашку.

– Совсем снять?

– Совсем! На тебе ничего не должно быть. Только ты и все… Теперь закрой глаза.

Она выполняла все безропотно и с легкой застенчивостью… Понятно, что он тысячи раз видел ее в такой форме одежды. Но было приятно, что каждый раз это волнует, как в первый раз… И она действительно красавица. А сегодня станет королевой.

Костя Пугин подбежал к шкафу, вытащил что-то, завернутое в кусок яркой ткани и поспешил к жене. Он подошел вплотную, отбросил на кровать шелковую тряпку и надел на головку своей Евдокии золотой обруч с зубцами и с множеством крупных бриллиантов. Это и была корона царицы Елизаветы…

17

Специалист по тюремным татуировкам склонился над Муромцевым… Это только непосвященным кажется, что блатные наколки – свободное искусство. Хочешь, так натюрморт нарисуют, а то – всадника на слоне или белый пароход. Нет! Тут свои правила, своя символика.

На спину Павлу особой краской наносили храм с пятью куполами – это количество ходок или судимостей. На груди предстояло изобразить льва с короной и словом «кот» – коренной обитатель тюрьмы. И еще предлагалось масса картинок на руках и других частях тела.

Муромцев лежал на столе в одних трусах с розовыми ромашками на голубом фоне. Он лежал, а на нем рисовали врата, стены и главки с крестами. Он лежал и мужественно переносил щекотку.

В комнате был еще Лева Кузькин. Он суетливо бегал вокруг стола и проводил инструктаж… Так получилось, но сам Паша не сидел и вообще не был специалистом по тюремным делам. А Лев был!.. В молодости он активно ловил уголовников и часто вел допросы в Бутырке и других «крытках». В те времена Кузькин просто не вылезал из тюрем.

При татуировщике Лев решил соблюдать конспирацию и называть Муромцева величественно – Ильич. Обычно, когда наедине шеф был для него просто Пашей. А при начальстве – товарищ Муромцев или Павел Ильич.

– Важно, Ильич, в первые секунды себя поставить королем. Ты входишь в камеру, и никто не знает, что ты за фрукт. Общество решает, где тебя поселить – у параши или на почетных нижних нарах справа от окна… Очень сложен блатной мир, и нет в нем порядка!

– Ой, щекотно… Ты, Лев, не философствуй, почеши под левой лопатой.

– Нельзя, Ильич! Картина смажется… Так вот, в камере тебя начнут проверять, строить тебе подлянки. Это называется – прописывать… Например, кто-то пройдет мимо и уронит полотенце…

– Ой, щекотно!

– Бросит он полотенце, а ты не должен поднимать и показывать, что ты вежливый мальчик… Если поднял, значит поклонился и опустился на нижнюю ступень. Просто какой-то тихий ужас. Понял?

– Понял… Щекотно до ужаса.

– Терпи, Ильич… Или, например, нарисуют мелом фигуру на стене и предложат тебе с ней подраться. Так ты не лезь лбом на стену, а скажи так: «Пусть он первый ударит». Понял?

– Понял. Там у них все, как в мыльной опере… Только очень щекотно. Теперь под правой лопаткой зудит. Почеши, не будь гадом.

В последующий час Муромцев узнал, что ложку называют веслом, а тарелку – шлюмкой. Койка в камере не нары – это шконка. А телевизор, так это шкафчик со шторками, где лежит посуда и всякие общие припасы… Кузькин просто засыпал Пашу информацией из блатной жизни. Всего сразу и не запомнишь…

Трубочиста заранее перевели в «правильную хату». Это такая тюремная камера, где все люди живут по понятиям. Здесь нельзя было применять мат. Нельзя плевать на пол или использовать парашу при открытых шторках «телевизора»… Все очень культурно и пристойно.

Пока открывалась дверь, Паша вел себя гордо и нагрубил конвоиру. Поэтому Муромцев влетел в камеру от резкого тычка в спину… На него устремились девять пар глаз.

Плешивый сорокалетний мужик встал, подошел к стене и начал куском серого мела подновлять фигуру боксера с мощными кулаками.

А другой парень, постриженный на манер призывника, прошел к умывальнику и «случайно» у ног Павла уронил полотенце.

Предупрежден – значит вооружен! Муромцев наступил на рушник и долго вытирал об него ноги. Затем он подскочил к Плешивому, прижал к стене и его лицом попытался стереть фигуру боксера… У мужика пошла из носа кровь, заливая грязную майку. Он осел на пол и заныл, временами всхлипывая и подвывая.

Паша повернулся к Призывнику… Тот не стал ждать, а сам опустился на кафель под рукомойником и ладонями закрыл нос. Он что-то говорил, но очень быстро и невнятно. Муромцев разобрал только повторяемое многократно: «Простите, дяденька».

Поскольку за поверженных никто не вступился, стало ясно, что новичок не просто в авторитете. Теперь он становился смотрящим в камере, генералом местного масштаба… А до этого здесь смотрящим был парень с погонялом – Трубочист. Он тоже резвый, но не такой крутой, как Паша по кличке Бригадир.

18

Для короны они приспособили коробку от итальянской шляпки. В прошлом году элитный головной убор погиб во время морского круиза. Как-то ночью Евдокия выбежала на палубу, встала над волнами и раскинула руки… Ну точно, как в том «Титанике».

А Пугин прижался сзади, обнял жену и замурлыкал. Он так активно вертел головой, изображая страсть, что сшиб шляпку, улетевшую в воды Ла-Манша…

Коробка была деревянная с мягким бархатом внутри.

– Ты знаешь, Дуня, почему я не подарил тебе корону вчера?

– Почему?

– Хочу, чтоб это было нашей тайной… Ты завтра собиралась в свою деревню? Вот и захвати корону с собой. Спрячь и никому не показывай. А я приеду, будем ходить в лес, и ты там будешь надевать подарок.

– Что, как сегодня? На голое тело?

– Зачем так? Мы для этого дела самые красивые платья купим. Царские наряды… Только ты никому об этой вещице не говори. Я ее у одного ювелира купил на Арбате. Он такие короны подпольно мастерит… Красавица ты моя! Королева!.. Ты и внешне очень похожа на императрицу.

– На Екатерину Великую?

– Нет, на Елизавету Петровну.

19

Конвоир вызвал двоих. На допросы обычно выводят по одному. А тут по окрику было ясно, что их поведут на работы – или грязное белье сортировать, или овощи в подвале перекидывать с места на место.

Это было на следующий день после посадки Муромцева. А вчера вечером Паше удалось установить контакт с Трубочистом…

Они уединились на угловой шконке и вели размеренную беседу за жизнь. Трубочист оказался веселым и добрым парнем. Он был вор и бандит, но совсем не сволочь.

Они долго говорили о разных разностях – о природе, о свободе, о женщинах, о бабах… На третьем часу беседы Паша начал раззадоривать клиента. Он начал плести небылицы о своих воровских успехах. Многие факты он знал из учебников, кое-что из сводок, а остальное сочинял – плел косичку из правды, фантазии и лжи!

Трубочист, тот который Гриша Посевин, он терпел долго, но потом выдал одно из своих старых дел. Он описывал все красочно, со смаком… Несколько месяцев он наблюдал за ювелирным магазином, который располагался в старом доме. Строил его немец и очень давно, еще при царе Николае. Или Первом, или Втором… Так вот, у немцев все не как у нас! Так просто с крыши в трубу не пролезешь. Пришлось разбирать кладку на чердаке… Гриша из осторожности не назвал место действия, а сказал очень уклончиво – где-то там, у Петровских ворот.

Потом опять Муромцев около часа лепил горбатого, вспоминая свои гоп-стопы… Наконец Трубочист сдался, раскололся, но лишь частично.

– Я ведь, Бригадир, сейчас первый раз на нары загремел. И знаешь почему?

– Говори.

– Жаба меня заела… Дали мне наводку на одну вещицу. Очень дорогая штука – бриллиантов – немереное число!.. Я чисто сработал, отдал заказ, получил бабки, а клиент предлагает за год моей отсидки еще столько же.

– Наивный ты, Трубочист! Прямо как дите малое… Твой заказчик тебя боится и хочет убрать. Где ему удобней это сделать? Здесь, где ты под присмотром… Бежать нам надо, Гриша! Пристрелят тебя или отравят…

Муромцев знал все, что произойдет на следующий день… Утром ввели новенького со странной фамилией Хилькевич. Бригадир лично принял робкого парня, лично оформил ему прописку в камеру и произвел легкие издевательства с мордобоем… Эту сцену Паша с Вадимом репетировали еще на вилле Икар.

А вот вслед за этим открылась кормушка – это такая маленькая форточка в двери под глазком. Такая дверца размером с книгу. Чаще всего через нее суют миски с баландой. Но сегодня был день почты – надзиратель выкрикивал фамилии и бросал в кормушку письма или маленькие бандерольки – посылочки с куревом и другим самым необходимым.

Муромцеву от какой-то Ирины Багровой достался блок сигарет, а Трубочист от жены получил коробочку с конфетами под названием «Трюфель».

– Вот дура-баба! Я сладкое не люблю. Употребляю, но не так, чтоб очень… Лучше б воблы прислала или семечек. Держи конфетку, Бригадир.

– Спасибо. Только я есть не буду и тебе пока не советую. Давай на новеньком испробуем… Хилькевич, иди ко мне! У тебя, брат, кликуха есть?

– Нет… Правда, в институте меня Хилем звали.

– Не пойдет! Хиль был певец, а ты замухрышка из мыльной оперы… Я буду твоим крестным. С этого момента ты Трюфель! Держи, братан, конфетку.

– Спасибо.

– Ох, какие мы вежливые…Ты ешь!

– Я не хочу.

– Ешь!.. Жри, я сказал!

Муромцев встал, насупился и начал надвигаться на робкого новичка с французской кликухой Трюфель. Всей камере стало ясно, что время слов закончилось. Следующим аргументом будет удар в челюсть…

Хилькевич задрожал, быстренько развернул бумажку и засунул в рот всю конфетку. Он жевал ее и старался поскорее проглотить.

Все это продолжалось пять секунд – не более! Затем Трюфель закатил глаза, рухнул между нар, задергался, и из его рта пошла пена… Кто-то начал колотить в дверь с криком: «Врача»! А остальные тупо смотрели, как новенький затих и замер…

Сначала в камеру вбежали пупкари. Это на местном жаргоне – надзиратели. Они пинали Хилькевича ногами и долго решали, а стоит ли вызывать медиков. И надо ли торопиться с этим делом – если парень живой, то и сам встанет. А если жмурик – то ему все равно!

Камеру заперли, и еще четверть часа Трюфель лежал неподвижно. Да и все остальные не шевелились – жались к стеночкам подальше от тела и зажмуривались… Смерти все боятся!

Потом прибежали мужики в белых халатах. Быстренько разложили носилки, погрузили на них «труп» и уволокли его в мир иной….

К обеду разговоры в камере оживились, но были нервные – с надрывом и слезой… В конце коридора уже начали разносить баланду, и неожиданно в их двери с грохотом открылась кормушка. Туда просунулись губы пупкаря, которые прокричали:

– Посевина – к следователю! Срочно выходи. Обедать будешь в ужин.

И Трубочист ушел, явно удивленный неожиданным вызовом. По карманной краже он во всем признался, и следователю просто не о чем было спрашивать. И незачем! Направляй в суд, и дело в шляпе.

Вскоре рядом с камерой остановилась тележка с гремящими баками. Открылась кормушка, и постояльцы выстроились в очередь. В окошко пихают пустую миску, а им она возвращается с жидким супчиком. Серым, мутным и вонючим… Паша взял для себя и для того парня, для Трубочиста, который сейчас получает очень важную информацию.

Муромцев даже не собирался есть это пойло из селедочных хвостов… А в камере стоял перезвон ложек по мискам. Все быстренько смолотили обед за милую душу.

20

В коттедже Пугиных летом обедали на закрытой веранде. На столе стоял изумительный сервиз английского фарфора – белоснежный, с легким орнаментом, с ободком из виноградных листьев.

Константин Федорович не любил кулинарные выверты, которыми грешили все его коллеги. У каждого соседа были свои фишки – или повар француз, или японец. У первого устрицы с лягушачьими лапками, а у второго – комочки риса с сырой рыбой под названием «суши».

Нет, у Пугиных повариха была наша, российская – из Одессы. Не совсем еврейка, но что-то чуть-чуть есть… Правда, она говорила, что происходит из смеси крымских татар и запорожских казаков.

Одним словом, пока любители понтов давились луковым супом и палочками ковыряли морскую капусту, Константин с Евдокией вкушали борщ с чесночными пампушками, фаршированную курицу и чебуреки с парной бараниной.

Сегодняшний обед был в некотором смысле прощальным. За время их совместной жизни Дуня ежегодно на месяц уезжала в деревню Дюкино, что за Можайском. Там у леса стоял крепкий дом, где она родилась, где когда-то жили ее родители.

Все это было не так далеко от Москвы, и Пугин не собирался расставаться надолго. Он планировал два-три раза в неделю приезжать в Дюкино и ночевать с женой. С одной стороны – любовь, но и корону не хотелось надолго оставлять без присмотра.

Константин Федорович и сам полюбил этот деревенский дом за Можайском. Он сюда приезжал как в тыл с фронта. В Москве напряжение не оставляло ни на секунду. Это была постоянная игра в казаки-разбойники. Все вокруг воровали, но все боялись, что их поймают… А здесь, в благословенной деревне Дюкино, все было чисто, чинно и благородно. Полное слияние с природой окрыляло душу. Хотелось порхать бабочкой и скакать козликом…

Тяжелый джип был загружен под завязку. Кроме одежды и подарков аборигенам, там были все продукты, включая хлеб и воду.

Евдокия была в кроссовках, джинсах и в простой льняной рубашке за восемьсот баксов… Последние минуты, когда они молча стояли рядом с машиной, Пугин проронил три слезы. Он смотрел в лицо жены, а первая крупная слеза медленно сползла и задержалась на щеке… Вторая и третья потекли быстрее – по проторенной дорожке бежать сподручней.

Константин обнял жену и любовно прошептал:

– Родная моя, я буду так скучать… Ты береги шляпную коробку. Как приедешь, спрячь в погреб и без меня не надевай.

Жаль, что эту сцену не видел Паша Муромцев. Он бы непременно сказал: «Смех, да и только! Прямо, как в мыльной опере»…

21

Трубочист вернулся мрачный – чернее черного. Забился в угол и отказался от еды.

Павел подсел и попытался разговорить:

– Чего вызывали-то? Чего следак от тебя хотел?

– Ты был прав, Бригадир… Меня на допрос вызывали. Показали фотки моего корешка – лежит Гусак в морге, весь голый и дырка в груди.

– А это точно он?

– Нет сомнений!

– Ты, Трубочист, с ним на последнее дело ходил?

– С ним.

– Тогда понятно… Вчера его пристрелили, а сегодня тебя конфеткой чуть не отравили… Бежать тебе надо, Трубочист!

– Я готов! Но как?

И в это самое время лязгнул замок, вошел конвой, и их обоих вызвали на хозяйственные работы.

Они шли в затылок друг другу. Впереди охранник с пистолетом на боку, затем двое заключенных с руками за спиной, а потом надзиратель с автоматом… Странно, обычно внутри здания пупкари с оружием не ходят.

В коридорах не было окон и создавалось впечатление, что они идут не на пятом этаже, а где-то в подвалах, в казематах и катакомбах.

Для выхода на лестницу надо было пройти через две двери из стальных прутьев. Все это сопровождалось звоном ключей и лязганьем замков… Стук каблуков по лестнице глухо звенел и надолго повисал в воздухе.

Они спустились до первого этажа и прошли куда-то вбок, в полуподвал. Там было помещение величиной со школьный спортивный зал.

Здесь никогда не проветривали. Здесь было сыро и смрадно. Аромат был такой, как от солдатских портянок после недельных учений… Вокруг внавалку лежали старые телогрейки, обувь и тряпки, которые когда-то были полотенцами.

Конвоиры остались у двери, устроив себе лежбище из почти новых одеял. А арестанты получили команду – все тряпье скручивать в тюки, связывать и грузить в дальний угол.

И вот там, в дальнем углу, Паша Муромцев по кличке Бригадир уже на первых минутах ударного труда обнаружил люк. Обычный канализационный люк!

Непонятно – куда он вел, но через окошко под потолком было видно, что в пяти метрах забор с колючкой наверху. А за забором вольная воля и улица, где чугунные крышки люков намекают на лабиринты подземных ходов подо всем городом.

Трубочист тоже не был дураком – он указал на металлический диск и злорадно подмигнул. В том смысле, что шанс есть и он сам к ним в руки плывет… Оставалось лишь одно препятствие.

Даже два! Они чутко дремали у двери на куче старых одеял…

Весь следующий час Муромцев отвлекал бдительность конвоиров. Он постепенно приближался к ним, а потом удалялся с очередной кипой телогреек. Пупкари должны привыкнуть, что он ходит в метре от них.

При очередном заходе Трубочист замер. Паша подмигнул ему так, что стало ясно – настала минута «Икс». Вместе с «Игреком» и «Зетом»!

Приблизившись к конвоирам, Бригадир бросился на того, который беспечно держал на коленях автомат. Короткая борьба, и Калашников в руках Павла… Он отскочил на пять шагов и направил ствол на охранников. Если бы они были нормальные ребята, то подняли бы лапки и дали себя связать. Трубочист уже шел к ним с мотком веревки… Но у одного из этих парней вдруг заклинило башню. Было видно, что у него крыша поехала – он потянулся за пистолетом. Успел, дурак, расстегнуть кобуру, вытащить ствол, передернуть затвор и вскинуть руку…

Нет, а что еще мог сделать Бригадир в такой ситуации? Только стрелять!

В полуподвале звуки выстрелов глухие, бьющие по ушам… Паша бил короткими очередями – сперва в левого, потом в того, что с поднятыми руками…

Трубочист видел, как на форме надзирателей в районе груди взрывалась ткань, выплескивая струйки крови.

Охранники красиво упали, и в этот момент рожок автомата опустел. Павел отцепил штык-нож и отбросил остальное, как ненужную железяку… Он уже хотел бежать, но взглянул на «трупы». На глазах у Трубочиста он наклонился и вырвал из еще теплой руки пистолет – тот, из-за которого и начался весь этот сыр-бор со стрельбой.

Штыком подцепили крышку люка и нырнули в сырую тьму. Шли на ощупь, изредка зажигая спички… Если мерить шагами, то они давно пересекли линию тюремного забора. А значит, они уже на свободе.

На перекрестке они повернули направо – это подальше от тюрьмы… Но идти становилось душно, страшно и спички кончались.

Они остановились на очередной площадке, где у стены ржавела лестница, ведущая наверх – к колодцу и люку над ним.

Посовещались, но недолго. Если над головой тихий дворик, то хорошо. Если людная улица – снова спуск вниз и долгий путь по лабиринтам! В любом случае им светило увидеть свет и глотнуть свежего воздуха.

Первым по лестнице полез Трубочист… Последние ступеньки давались особенно тяжело. Он нагнул вперед голову и плечами уперся в люк, как Атлант у входа в Эрмитаж.

Чугунный диск с трудом приподнялся, и в глаза резанул яркий солнечный свет. Он слепил! Было видно, что кругом улица, но ничего больше. Когда глаза привыкли, Гриша Посевин приподнял крышку еще выше… И это действительно была улица – справа дома и слева дома. По тротуарам идут люди, а по центру едут машины. Нет – всего одна машина. И она не едет, а стоит… Это не машина вовсе, это милицейский УАЗ.

Трубочист попытался закрыть люк, но диск переклинило. Он повернулся боком и, как щит, загораживал колодец от бегущих ментов. А те не только бежали, но и стреляли из своих укороченных автоматов… Пули лязгали по чугуну, гремели, рикошетили и выбивали снопы искр.

Было красиво и празднично – почти Новый год! Только не полночь и лето кругом… Но Трубочист не видел этого великолепия. Он летел вниз и орал не совсем благим матом!

Потом они опять бежали по неглубокой болотистой жиже. А над ними был грязный и замшелый свод… Только ребята ничего этого не видели – они двигались на ощупь, чуть касаясь руками скользких стен…

22

Садясь в машину, Евдокия видела слезы на глазах мужа… Приятно, когда тебя так любят! Пусть Пугин старше ее на двадцать с лишним лет, пусть немного плешив и в постели противно урчит, как кот на сметане… И других недостатков у него много. Но есть и достатки! Костя богатый – это раз. Он ее обожает – это два. Он верный – ни разу за все десять лет Евдокия не слышала о его связях на стороне. О других слышала, а о Пугине ни словечка… В переводе с древнего языка Константин – это постоянный. Или очень скрытный…

Он вышел на дорогу и махал рукой, пока машина не скрылась за холмом… Теперь он свободен на три дня. Кроме записи передачи на Первом канале у него других дел не было. И значит можно устроить себе легкое развлечение.

Нет, Евдокию он очень любил! Восхищался, обожал и боготворил. Но это была возвышенная любовь. Так тонкие люди любят фуги Баха или квартеты Вивальди. Но и они, которые эстеты, тоже хотят иногда поплясать под Сердючку или погрустить под блатной шлягер… Если человека вечно кормить омарами и гусиной печенкой на французский манер, то он вскоре сбежит туда, где черный хлеб и сало с чесноком.