Палач в белом Серегин Михаил

– Ну смотрите! – тоже не слишком любезно ответил старик. – Ваше легкомыслие может дорого вам обойтись. Но, может быть, в молодости так и должно быть?

И он ушел, ворча себе под нос.

Его туманные предостережения расстроили меня на некоторое время. Если в них была хотя бы доля правды – а она, несомненно, была, – меня мог ожидать новый вызов на ковер. А это уже явный перебор – для рядового врача я слишком зачастил в начальственный кабинет, такое добром не кончится.

Но долго размышлять на эту щекотливую тему я не собирался – впереди у меня была еще целая ночь. Пока же я решил переговорить с Хоменко.

Между тем наша смена начала жить в обычном рабочем ритме. Хоменко уже отправил на вызов надменную Екатерину Игнатьевну. Часов до одиннадцати ночи звонков на «Скорую» будет особенно много. Это правило касается и обычной «Скорой», и нас. В этот момент – перед отходом ко сну – народ особенно чутко прислушивается к собственному организму и выявляет множество недочетов. Затем самые стойкие засыпают и, как правило, держатся до утра. А часов с пяти болезни опять заявляют о себе – с новой силой.

Улучив момент, я проник в диспетчерскую и с решительным видом уселся напротив Хоменко.

– У тебя такой вид, – меланхолично заметил он, – будто ты только что кого-то зарезал.

– Дело у меня к тебе, – заявил я без предисловий. – На миллион долларов.

Начиная какой-нибудь важный деликатный разговор, я клянусь себе, что буду крайне дипломатичен и изворотлив. А потом ляпаю первое, что взбредет в голову.

– Сумма интересная, – откликнулся Хоменко. – Что ты хочешь – угнать реанимобиль? Списать суточный запас наркотиков? Уничтожить главный компьютер?

– Наоборот, – рубанул я сплеча. – Хочу попросить тебя заархивировать для меня всю информацию по вызовам за последние полгода. – И для пущей убедительности выложил на стол дискету.

Хоменко посмотрел спокойно на дискету, потом на меня и осведомился:

– Диссертацию решил писать?

Он подал прекрасную идею – и как я сам не додумался до этого! Я радостно закивал, надеясь, что теперь никаких вопросов ко мне не возникнет. Но я был чересчур наивен.

– Учитывая невысокую сложность задания и некоторую мою симпатию к тебе, – деловито заявил Хоменко, – эта услуга обойдется тебе в ноль-семь шотландского виски «Ройал салют»...

– Это же больше ста долларов! – вырвалось у меня невольно.

Хоменко посмотрел на меня немигающим взглядом.

– Кто-то начинал тут торг с миллиона, – веско заметил он. – Или мне показалось?

– Я слышал, «Белая лошадь» – тоже хорошее виски, – жалобно проговорил я, глядя на диспетчера умоляющими глазами.

– Вот ты его и выпьешь, – тонко улыбнулся Хоменко. – Когда твоя интрига увенчается успехом...

– Интрига? – удивился я. – Какая интрига?

Хоменко деликатно посмотрел на дверь.

– Ну ты же берешь эту информацию не просто так, верно? – замороженным голосом произнес он. – Кому-то ты надеешься вставить через нее фитиль в задницу? И я готов понять влиятельного человека. «Белой лошадью» тут не отделаешься. Тут, знаешь, как в рекламе кофе «Чибо», – мы собрали для вас все самое лучшее.

Первое время у меня попросту отнялся язык – настолько неожиданным оказалось заявление Хоменко. Пока я, как идиот, радовался дурацкой версии о диссертации, дотошный диспетчер раскусил меня, как орех. Он и в самом деле решил, что я под кого-то копаю в карьерных целях.

В каком-то смысле он был близок к истине, поэтому у меня не хватило духу разубеждать его. Судорожно прикидывая в уме свои капиталы, я поклялся, что необходимый «Ройал салют» будет в распоряжении диспетчера не далее как через три дня.

Удовлетворенный моей клятвой, Хоменко милостиво сгреб со стола дискету и обнадеживающе кивнул мне.

– Ночью скачаю, – небрежно пообещал он. – Когда выдастся свободное время. К утру будешь с компроматом. Надеюсь, ты не под меня копаешь? – со смешком добавил он. – Это был бы изящный ход!

Смущенно пробормотав что-то, я поспешно покинул диспетчерскую. Почему-то так происходит, что мне всегда приписывают какие-то дерзкие замыслы и коварные поползновения. Потом выясняется, что все это – плод воображения, но осадок на душе у людей все равно остается.

Исправить я ничего не мог и поэтому пошел в комнату отдыха, где коллеги по неписаной традиции пялились на экран телевизора. Я уселся подальше от всех – в углу – и принялся наблюдать за своей напарницей Инной Васильевной.

Она сидела – юная, изящная, преисполненная достоинства и, как обычно, серьезная – и с этой же непрошибаемой серьезностью отслеживала по телевизору перипетии очередного сериала. Теперь, после намеков Петковского, эта неулыбчивая девушка приобрела в моих глазах некий зловещий ореол. Но, как я ни ломал голову, а постичь суть ее неведомых претензий к моей работе так и не смог.

Наконец Хоменко отправил нас на вызов. И только тут до меня дошло, что наших верных санитаров – Вадика и Славика – нигде не видно. Едва я открыл рот, чтобы выразить недоумение по этому поводу, как моя прекрасная напарница снисходительно объяснила, что Вадик и Славик сдали сессию, закончили практику и отправились на каникулы.

– Но ведь это означает, что носилки ложатся тяжким бременем на нас с вами! – воскликнул я.

Инна смерила меня холодным изучающим взглядом.

– Я не привыкла увиливать от работы! – заявила она гордо. – Какая бы она ни была!

– А я, выходит, привык? – задал я наводящий вопрос не слишком твердым голосом.

Но ответа, разумеется, не получил.

* * *

Когда я шел по коридору, мне навстречу попался Лешка Виноградов. Причем в приподнятом настроении, и я этому слегка удивился – в последнее время Лешка был хмур и неразговорчив.

Сегодня же он остановился, поздоровался со мной за руку, достал пачку сигарет «Мальборо» и, небрежно протянув ее мне, предложил:

– Угощайся.

– Шикуешь, Леша? – удивленно спросил я, отказываясь от сигареты. – Я не курю, ты же знаешь.

– Забыл, – беспечно махнул рукой Леша.

– Ты же, помнится, еще недавно бегал в поисках кредитора? – снова напомнил я. – А теперь «Мальборо» куришь.

– Все эфемерно в этом мире, – со снисходительной улыбкой ответил Леша. – Вчера не было денег – сегодня есть.

– Где же ты взял? – не удержавшись, спросил я.

– Ну, знаете ли, батенька, – с пафосом ответил Леша. – Есть вопросы, ответы на которые я предпочитаю держать при себе.

И, откланявшись, Леша Виноградов зашагал по коридору. Я некоторое время в задумчивости смотрел ему вслед, потом пошел к себе. То, что Леша сегодня угощал меня «Мальборо», могло ровным счетом ничего не значить, он и раньше предпочитал эту марку сигарет. Да и тот факт, что у него появились на них деньги, ничего еще не доказывал. Леша часто кредитовался у кого попало, так что вполне мог в очередной раз занять небольшую сумму, из которой легко можно было выкроить на сигареты. Вот если бы он вдруг приобрел машину, этим уже можно было заинтересоваться. Но на всякий случай я зафиксировал эту мелочь в своем мозгу.

Вечером я решил проследить за Лешкой, посмотреть, куда он отправится после работы. Зная, что он никогда не задерживается, я собрался побыстрее, чтобы выйти сразу следом за Виноградовым. Я видел, как Лешка зашел в свой кабинет, снимая на ходу шапочку. Значит, уйдет максимум через пять минут.

Я решил не дожидаться его в клинике и выскользнул на улицу. Встав за углом, стал ждать. Лешка вышел очень быстро – и пяти минут не прошло – и, весело насвистывая что-то, зашагал к дороге. Там он остановился и, подняв руку, стал ловить машину. Я на миг растерялся. Если Лешка сейчас укатит, что делать мне? Нужно тоже срочно ловить машину.

Почти сразу же перед Лешкой остановилась серая «восьмерка». Он, не торгуясь, согласился на цену, названную водителем, и небрежно опустился на переднее сиденье, откинувшись на подголовник.

Едва машина отъехала, я выскочил из своего укрытия и, выбежав на дорогу, поднял руку. Чуть не сбив меня с ног, тормознулся старенький «Москвич». Сидевший за рулем дедуля возмущенно завопил:

– Тьфу, мать твою, ненормальный! Куда ты выскакиваешь?

– Папаша, миленький, – скороговоркой заговорил я. – Позарез нужно вон ту «восьмерку» догнать. Будь другом, выручи! Плачу, сколько скажешь.

Дед подозрительно оглядел меня, ворча что-то под нос, потом буркнул:

– Садись.

Я с облегчением плюхнулся на переднее сиденье.

– Пристегнись! – строго сказал дед.

– Папаша! – взмолился я, перекидывая ремень безопасности через плечо. – Быстрее, потеряем же!

Старик, ворча что-то под нос, нажал на педаль акселератора, и «Москвич» тронулся за удаляющейся «восьмеркой». Конечно, машину я поймал неудачно – ездить с водителем-стариком очень напряженно, к тому же «Москвич» по мощности – это не «восьмерка», но, на мое счастье, водитель, который вез Лешку, не очень спешил.

Что меня беспокоило в ту минуту больше всего – это необходимость расплачиваться за проезд. С этими расследованиями я бездумно тратил деньги и теперь понял, что если так будет продолжаться и дальше, то зарплата моя ахнет вмиг.

Погруженный в невеселые мысли, я не заметил, как «восьмерка» остановилась.

– Слышь, приехали, похоже, – сказал мне водитель, останавливая машину.

Я встрепенулся, выглянув в окно. Лешка Виноградов уже направлялся к одному из зданий. Я хотел расплатиться и тоже выйти, но заметил, что «восьмерка» не уезжает. Значит, Лешка просил водителя подождать его. Я сделал то же самое.

Дед посмотрел на меня совсем уже недоверчиво. Чтобы успокоить его, я достал деньги и со вздохом спросил:

– Сколько с меня сейчас и сколько за то, что подождете?

Дед назвал сумму, от которой меня мороз прошиб по коже, но спорить я был не в силах. Молча протянув старику деньги, я мрачно уставился в окно, ожидая выхода Лешки. Бросив взгляд на табличку на двери, за которой он скрылся, увидел надпись: «Похоронное бюро "Реквием".

Признаться, у меня мурашки пошли по коже. Какие дела у Лешки могут быть в похоронном бюро? Найти хоть какой-то ответ на этот вопрос я не успел – дверь отворилась, и Лешка вышел на улицу, держа в руке небольшой пакет. Когда он входил туда, пакета у него не было. Он снова сел в «восьмерку», она сорвалась с места, следом запыхтел и «Москвич».

«Восьмерка» довезла Виноградова до ночного клуба «Восток». Он расплатился – при этом я заметил, что деньги Виноградов достает из своего пакета – и спокойной, уверенной походкой направился к клубу.

Я потоптался на месте, видя, как закрылась за ним дверь, и думая, что же делать дальше. Если я начну еще и ходить по ночным клубам, то тогда мне точно пора менять место работы. Позволить себе такую роскошь я просто не мог.

Устало опустившись на лавочку в сквере напротив клуба, я стал смотреть, как подъезжают к клубу автомобили, из них выходят солидные, респектабельные мужчины, ведя под руку женщин в шикарных нарядах, коротко стриженные ребята в одежде спортивного стиля и с массивными цепями на бычьих шеях, одинокие молодые люди щеголеватого вида – типа Лешки Виноградова.

Глядя на них, я понимал только одно – мне в этот клуб путь закрыт. И остается только сидеть и ждать, что будет дальше. А дальше ничего интересного и не произошло.

Примерно в первом часу ночи, когда я почти засыпал на своей лавочке, умирая при этом от голода и проклиная Лешку Виноградова, он сам появился в дверях клуба. Под руку он вел высокую, стройную девушку с высокой прической из светлых волос. На ней было длинное вечернее платье темно-зеленого цвета. Она слушала Виноградова, который с ироничной улыбкой рассказывал ей что-то, и мило улыбалась в ответ.

Они перешли через дорогу и остановились у обочины, рядом со сквером, чтобы поймать машину. Лавочка моя находилась совсем близко к этому месту. Я уже приготовился проститься с остатками денег, но тут услышал, как Лешка спросил девушку:

– Я надеюсь, тебе не нужно торопиться?

– Нет, – покачала головой девушка. – Только надо позвонить домой и предупредить, что я не приду ночевать.

– Это без проблем, – кивнул Лешка, целуя девушку в губы.

Вскоре они сели в машину, Лешка назвал свой адрес, и они уехали. Я остался сидеть на лавочке. Ехать за Виноградовым не имело смысла. Очевидно же, что он повез девушку к себе с определенной целью, поэтому до утра там ничего интересного – для меня по крайней мере – происходить не будет. Так что сидел я здесь, пожалуй, зря. Но зато не зря поехал за Виноградовым с работы. Теперь я знал, что у него какие-то дела в похоронном бюро. И это наводило на очень нехорошие мысли. Решив, что поговорю с Лешкой при первой же возможности, я поплелся домой.

* * *

Вениамин Павлович Светлышев только что вернулся с вызова и прошел в кабинет, как его позвали с вахты:

– Вениамин Павлович, вас там какой-то человек спрашивает.

Спустившись, он увидел в вестибюле своего одноклубника. Тот стоял с озабоченным видом и в нетерпении покусывал ногти.

Это был маленький, плюгавенький мужичонка лет сорока, с редкими волосами непонятного, какого-то серого цвета и водянистыми глазами. Было в этих глазах что-то такое, что заставляло думать, будто у их обладателя не все в порядке с головой. И фамилия у него была такая же непонятная и безликая – Мелин.

Светлышев не любил этого человека, но сейчас, увидев его у себя на работе, понял, что случилось нечто важное.

– Вениамин Павлович! – Увидев Светлышева, он ухватил его своей маленькой потной ручонкой. – Срочное дело. Мне нужно было связаться с вами именно сегодня.

– Что за спешка? – поморщился Светлышев. – Я, знаете ли, не очень люблю, когда меня отрывают от работы, уж извините.

– Это вынужденно, вынужденно, – заговорил Мелин и добавил, понизив голос: – Меня прислал гуру.

Светлышев смягчился.

– Но ведь у нас завтра занятия, – напомнил он. – Неужели нельзя было подождать?

– Нельзя, – категорично заявил Мелин. – Вы же знаете, раз гуру сказал...

– Хорошо, что он просил передать? – нетерпеливо спросил Светлышев.

Мелин вытащил из-за пазухи белый конверт и протянул его Светлышеву.

– Вот здесь все написано, – многозначительно сказал он. – И постарайтесь, чтобы было готово к завтрашнему дню.

– Хорошо, я постараюсь, – принимая пакет у Мелина, ответил Светлышев и поспешил уйти, бросив на ходу: – Всего доброго.

Мелин ничего не ответил. Он постоял немного, глядя вслед Светлышеву своими маленькими глазками, затем вышел из клиники.

Поднявшись к себе, Светлышев вскрыл конверт. Записка была короткой. В ней были лишь проставлены цифры и еще несколько слов. Но Светлышеву этого было достаточно. Он прекрасно понимал, что это означает. И понимал, что действительно успеть нужно до завтра, иначе... Иначе ему будет очень плохо.

Ему уже сейчас было плохо. Светлышев чувствовал, что попал в западню, но боялся признаться в этом даже самому себе. До последнего момента не осознавал, как он, врач, мог дойти до такого...

Он с тоской посмотрел на ясное светлое небо, потом бросил взгляд на конверт и подумал, как отличается радостная картина за окном от той мерзости, что царит сейчас у него в душе.

* * *

Всю дневную смену он чувствовал себя как на иголках. Не мог дождаться конца рабочего дня и одновременно страшился его. Утром, в начале смены, его позвали к телефону. Ничего не подозревая, он взял трубку. Смутно знакомый голос с вопросительной интонацией выговорил его фамилию, имя и отчество.

Екнуло сердце, и доктор, помедлив, с тревогой спросил:

– Да, а вы кто?

– Это говорит Артур, – медленно и внятно произнес голос. – Сообразили? Ну так слушайте внимательно...

У него перехватило дыхание и застучало в висках. Он ждал появления этого загадочного Артура уже несколько дней – с тех пор как окончательно попал в мышеловку. Ожидание тяжело давалось ему. Он отмечал за собой нервозность и раздражительность, ранее ему не свойственные, стал невнимателен и рассеян в работе, с трудом выслушивал больных и путался в назначениях – это почти скандал. Нужно было взять себя в руки. Но запутавшийся врач никак не мог справиться с пугающей неизвестностью, которая окружала его со всех сторон, потерял аппетит, стал плохо спать. В каждом сотруднике больницы ему мерещился Артур. Взгляд у доктора сделался подозрительным и измученным.

Он так долго ждал и готовился, что, когда неведомый Артур наконец дал о себе знать, врач растерялся. Потной рукой прижимая трубку к уху, он вслушивался в этот странно знакомый голос и не понимал ни слова. В результате получился конфуз.

– Все поняли? – произнес Артур, закончив речь.

– Простите... э-э... – беспомощно протянул доктор, с ужасом сознавая, что не понял ничего. – Нельзя ли... повторить?

– Экий вы валенок! – после секундной паузы сказал недовольно Артур. – Повторяю последний раз... Зайдите в мужской туалет своего отделения. Третья кабинка. Посмотрите за сливным бачком. Все. Отбой.

– А-а... – пробормотал он, но в трубке уже звучали короткие гудки.

Врач повернулся и вышел. Не останавливаясь, он промаршировал до конца коридора, где находился мужской туалет – со стороны могло показаться, что у него внезапно прихватило живот. Войдя в помещение, освещенное неоновыми лампами и выложенное голубым кафелем, доктор подозрительно огляделся. В туалете никого не было. С бьющимся сердцем он зашел в третью кабинку и пошарил рукой за сливным бачком. Пальцы наткнулись на какой-то пакет, приклеенный скотчем. Волнуясь, он оторвал липкую полоску и вытащил длинный узкий конверт. Еще раз оглянувшись, распечатал конверт и заглянул внутрь – там лежали какие-то бумаги. Доктор пробежал их глазами. Это оказалась распечатанная на компьютере выписка из истории болезни. Особым шрифтом был выделен домашний адрес и число. Число сегодняшнее. Значит, сегодня снова...

Он сунул бумагу в карман и опять заглянул в конверт – пусто. Посмотрел на просвет и опять ничего не увидел.

– Позвольте, – прошептал он с обидой. – А где же деньги?

Денег ему так и не уплатили. Ни за тот раз и, выходит, ни за этот. Такого удара он не ожидал. Скривившись, точно от зубной боли, он прислонился к стене и бессильно обмяк. Его обманули. И, самое страшное, обман грозил стать явлением постоянным и не имеющим конца. Если бы доктор мог хотя бы выговориться, излить кому-нибудь душу! Но даже этой возможности он был лишен. Он даже не мог бросить в лицо Артуру слова упрека – тот был невидим и неосязаем, словно злой дух, растворившийся в простерилизованном, наполненном больничными запахами воздухе.

«Что же делать, что же делать?» – беззвучно бормотал он, шаря бессмысленным взглядом по гладким, отливающим голубым блеском стенам. Но вопрос этот тоже был бессмыслен – выбора не было.

Он постарался взять себя в руки и приступил к работе. Нужно было думать, как выжить. Прежде всего не привлекать к себе внимания, превратиться в прежнего доктора частной клиники, холодного, циничного и отстраненного, внутреннюю сущность которого сотрудники клиники никогда не знали.

Это было похоже на сеанс психотерапии – он подавлял вспышки гнева и раздражения, рвавшиеся откуда-то из глубин подсознания, логически очерчивая наиболее выгодную линию поведения, убеждал сам себя в необоснованности страхов. Трудно сказать, насколько ему удалось убедить самого себя, но по крайней мере в глазах коллег он не видел недоумения и любопытства.

Сложнее обстояло дело с тем заданием, которое он получил. Требовалось покончить с клиентом сегодня же. А ведь он должен находиться на работе до восьми вечера, и служебную машину использовать нельзя ни в коем случае.

Так же неясно, как воспримет больной поздний визит врача. Правда, проживал он неподалеку – на Варшавском шоссе. Видимо, заказчики учли и это. И тем не менее раньше чем в десятом часу он попасть к больному не мог. Нужно было добраться после работы до дома, захватить необходимые медикаменты, самому выкручиваться из щекотливой ситуации.

Но горше всего было то, что ему, кажется, не собирались платить денег. Едва он вспоминал об этом, как опускались руки. Будущее представлялось ему беспросветным, точно затянутое пеленой осеннего дождя. Он мог, конечно, взбунтоваться, он мог попытаться бежать, но и тогда впереди его ждали туман и неопределенность.

Рабочий день прошел словно в бреду. Измученный сомнениями, но внешне все-таки спокойный, доктор ехал домой в метро по Замоскворецкой линии. Он хотел было поймать машину, но потом все-таки пошел к метро. Час пик давно миновал, в вагоне было свободно. Расслабленный, с обвисшими плечами, он безучастно пялился в окно вагона, где чернота туннеля периодически сменялась вспышками одиноких электрических лампад, свисающих с каменных стен, и короткими сверкающими панорамами станций, наполненных пассажирами и теплым ветром – они менялись так быстро и часто, что казались нереальными.

На «Павелецкой» народу прибавилось. Вместе с обычными пассажирами в вагон ввалился милицейский патруль. Молодые парни в новенькой сизой форме из гладкой ткани, в щегольских кепочках и высоких шнурованных ботинках по-хозяйски расположились напротив врача. Один из них – совсем юный сержант – повис на поручне совсем рядом, его колено касалось колен доктора. Тот явственно ощущал запах кожи, ваксы, дезодоранта и ружейного масла – кобура, из которой выглядывала рифленая рукоятка пистолета, располагалась на уровне его глаз. Кроме пистолета, на широком офицерском ремне красовались наручники из серой стали уоки-токи в черном футляре.

На какое-то мгновение глаза сержанта и врача встретились. Молодое скуластое лицо милиционера было перепахано следами бесчисленных прыщей. Видимо, осознание собственного безобразия портило парню жизнь, потому что смотрел он вокруг с неприятной враждебностью и вызовом. Врач поспешил отвести свой взгляд в сторону, опасаясь, что сержант невольно может прочесть в нем насмешку или мелочное удовлетворение. Ему сделалось не по себе.

На минуту он довольно явственно представил себе картину собственного ареста – жилистые сизые парни без труда и с молодеческим удовольствием скручивают его, зажимают запястья в стальные тугие браслеты, матерясь, пинают тяжелыми коваными башмаками и торопливо выдыхают в плоскую коробочку с антенной: «Шеф, мы взяли этого серийного убийцу!» Картина была настолько яркой, а ее гипотетические участники были так близко и так реальны, что ему сделалось по-настоящему дурно, и он опустил голову, чтобы не было видно, как побледнел.

Однако хитрость ему не помогла. В следующую секунду он ощутил на своем плече тяжесть чужой мосластой руки и услышал молодой неробкий голос, спросивший врастяжку:

– Э, тебе плохо, что ли?

Врач поднял голову и увидел склонившееся над ним бугристое лицо, показавшееся ему отражением его собственного. Однако в глазах сержанта уже не было ничего, кроме сочувствия, и у него немного отлегло от сердца.

– Нет, ничего... спасибо... – слабо пробормотал он, пытаясь улыбнуться. – Переутомился просто... Сейчас пройдет.

– Может, врача нужно? – не отставал сержант. – Вы не стесняйтесь. Мы поможем, если что...

– Врача? – переспросил он. – Зачем же врача...

Ситуация вдруг показалась ему невероятно комичной. Он неожиданно для себя расхохотался, приведя в недоумение патрульных и обращая на себя внимание всего вагона. Понимая неуместность смеха, он тем не менее был не в силах остановиться и продолжал хохотать, прослезившись и истерически повизгивая. На лицах милиционеров сочувствие сменилось отчуждением, а прыщавый сержант, налившись краской, спросил уже совершенно по-иному:

– У тебя что, с головой не в порядке? Чего я смешного сказал?

Врач слабо махнул рукой и, пытаясь подавить рвущиеся откуда-то из живота конвульсии, виновато пробормотал:

– Не обращайте внимания... Просто смешно получилось... Дело в том, что я и есть врач...

Это заявление вызвало у него новый приступ смеха. Не выдержав, он вскочил и, опустив глаза, стал пробиваться к выходу, извиняясь и посмеиваясь. Сержант с осуждением посмотрел доктору вслед, а его товарищ вздохнул и повертел пальцем у виска.

Врач сошел на первой же станции – ему все равно надо было пересесть на другой поезд. Истерический смех все еще клокотал у него в груди и сотрясал по временам все тело, словно приступ лихорадки. Однако было ему уже совсем не смешно, а тошно. «Осторожнее надо быть, осторожнее, – уговаривал он себя сосредоточенно и строго, – нельзя так распускаться».

В черном проеме туннеля появилось слабое, нарастающее свечение, и через минуту оттуда выкатился грохочущий огненный шар. Перед доктором замелькали голубые вагоны, из-за обилия окон казавшиеся прозрачными. Ему же хотелось сейчас спрятаться, скрыться с глаз, забиться куда-нибудь в нору, куда не проникает даже луч света. Едва дождавшись, когда поезд затормозит и с шипением распахнет двери, врач запрыгнул в вагон и смешался с толпой пассажиров. Садиться он уже не рискнул, да и ехать ему оставалось недолго.

Выбравшись из подземки на поверхность, он торопливо пошел домой. Вокруг сгущались беззаботные летние сумерки. Свистело и шуршало шинами Варшавское шоссе. Далеко за домами в темнеющем небе дотлевал закат.

Из больничной выписки, переданной ему Артуром, следовало, что объект уже дважды перенес инфаркт миокарда, осложнившийся кардиогенным шоком, и вообще был склонен к нестабильному уровню артериального давления. Перебирая коробки с ампулами в своем шкафу, врач подумал, что это именно то, что нужно. Кое-что отобрал и сложил в чемоданчик вместе с набором шприцев и флакончиком спирта. Потом оглянулся, словно увидел свою комнату впервые. Жилье он запустил. Везде – на полках, на подоконнике, на экране телевизора – лежал слой пыли. Грязные рубашки висели на спинках стульев, кое-как была заправлена постель. Нужно взять себя в руки. В его ситуации это трудно, но совершенно необходимо. «Ты должен держаться», – сказал он себе. Завтра же он организует генеральную уборку и в дальнейшем не позволит себе распускаться.

Доктор посмотрел в зеркало, поправил галстук и пригладил волосы. Выглядел он неважно, но вполне пристойно. И однако же поздний визит не вызывал у него энтузиазма. Ну что ж, заказчикам виднее, решил он. Педантично проверив в карманах ключи, он сделал непроницаемое лицо и вышел из квартиры.

Вдоль тротуаров уже затеплились фонари. Между домами легли густые и гулкие тени. Шоссе наполнилось переливающимися, мчащимися наперегонки огоньками. В кронах деревьев бормотал полусонный вечерний ветерок.

Доктор прошел пешком два квартала и обогнул башню девятиэтажного дома, сверкающего пирамидой освещенных окон. К его удовольствию, возле нужного подъезда никого не было, и он незамеченным вошел в кабину лифта.

Квартира находилась на восьмом этаже. Врач-убийца покинул лифт и мягкими шагами подошел к двери – она была обита хорошим дерматином и украшена узорчатой бронзовой ручкой. Из-за двери не доносилось ни звука. Доктор нахмурился и сделал строгое лицо, хотя чувствовал себя очень неуверенно. Но время колебаний и сомнений прошло. Он поднял руку и надавил на кнопку звонка.

В квартире тренькнуло, а потом послышались размеренные тяжелые шаги. Замок щелкнул, и дверь с легким скрипом отворилась. На пороге стоял грузный, еще далеко не старый мужчина с багровым отечным лицом и измученными глазами. Волосы у него были черные, как уголь, и резко контрастировали с абсолютно седыми висками и усами. Дышал он тяжело, надсадно и, по всей вероятности, чувствовал себя неважно, но во всем его обличье была видна забота не только о здоровье – одет аккуратно и чисто, волосы тщательно причесаны, щеки гладко выбриты. Менее всего он походил на человека, готового расстаться с жизнью.

– Здравствуйте! – строго произнес врач, чуть-чуть наклонив голову.

– Добрый вечер! – одышливо сказал мужчина и с надеждой воскликнул: – А вы, наверное, доктор? Слава богу, что пришли! Понимаете, как ночь наступает, я буквально делаюсь сам не свой! И душит меня, и мотор колотится, и кажется вот-вот – и душа вон! Однако что мы стоим? Проходите, пожалуйста.

Он попятился, уступая врачу дорогу и при этом не переставая говорить:

– Понимаю, что отнимаю у вас время, и, поверьте, постараюсь компенсировать... Но, сами посудите – что же мне делать? Два тяжелейших инфаркта! Из дома практически не выхожу – до магазина не добираюсь, в глазах темнеет. Живу один, никому не нужен. Пока в силах был – везде требовался. На Севере десять лет оттрубил, в Афганистане служил, в Чернобыле успел побывать... А как вышел в тираж – все! Пенсию назначили, и гуляй, Вася!

Последние слова он договаривал уже в зале, обставленном уютно и с большим вкусом. Доктор обратил внимание на дорогую светлую мебель, никелированные панели радиоаппаратуры, пушистый ковер под ногами, а еще на фотографию в простой металлической рамке, которая одиноко стояла посреди столика из карельской березы. С нее смотрела женщина с миндалевидными глазами и чуть печальной улыбкой.

– Жена, – поймав его взгляд, со вздохом сказал хозяин. – Восемь лет как умерла. Рак. А я вот все копчу небо... – развел он руками. – А зачем, и сам не знаю. Ни детей, ни друзей...

Доктор наконец решился раскрыть рот.

– Не нами устанавливаются сроки, – суховато заметил он. – Небесная канцелярия решает, кому и сколько...

– Это верно! – легко согласился хозяин. – И вы знаете, что ведь любопытно? И жить невмоготу, и помереть страшно! Я ведь, между прочим, неробкого десятка, бывал в разных переделках, сознательно на смерть шел! А теперь дрейфлю, цепляюсь за жизнь, как щенок за титьку... Самому противно.

Он смущенно улыбнулся и замолчал, хватая ртом воздух. Наметанным глазом врач уловил, что причиной одышки является не только органическое поражение сердечно-сосудистой системы, но и психогенный фон пациента. Хозяин действительно был напуган, раздавлен болезнью – она не отпускала его ни на мгновение, – он день и ночь жил словно под прицелом снайпера и смертельно боялся. Но даже теперь его удивительная сила воли позволяла ему преодолевать этот бесконечный страх и сохранять достоинство.

Врач подумал, что при необходимости хозяин еще может запросто свернуть ему шею.

«Специально, что ли, они его мне подсунули? – зло подумал врач-убийца. – Чтобы я засыпался? А я ведь, если засыплюсь, молчать не буду – расскажу на следствии все, до мельчайшей детали».

– Хорошо, нашлись добрые люди, – доверительно сказал вдруг хозяин. – Девушка вот ко мне ходит. Из фирмы «Воздаяние». По хозяйству чего... в магазин. Вот с вами сумели договориться. Я сбережений не жалею. Все равно уже недолго, наверное. Вот и квартиру, знаете, фирме этой завещал. Мне-то она после смерти ни к чему, а люди ведь должны интерес какой-то иметь, верно? Без интереса сейчас никто и пальцем не шевельнет. Отошли те времена! Кто знает, может, оно и к лучшему? Вы как считаете?

Он пожал плечами. Разговорчивый больной, сам того не желая, задел слабое место доктора. Фраза об интересе наполнила его душу ядом. «Знал бы ты, – мстительно подумал он, – какую работенку мне придется выполнять сейчас за бесплатно! Между прочим, и слова о заботливой фирме не ускользнули от его внимания. Теперь он по крайней мере знал название и мог разыскать их контору. Он тоже хочет иметь свой интерес.

– Вы знаете, давайте сразу перейдем к делу, – стараясь придать голосу оттенок любезности, проговорил врач. – Мне не пришлось наблюдать вас ранее, и анамнез мне известен в общих чертах. Вы хотели бы, чтобы я вас осмотрел или выполнил какие-то конкретные назначения?

На красном лице хозяина отразились сомнения, которые бередили его душу. Забавно было видеть какую-то почти детскую робость в чертах этого усатого, много повидавшего человека.

– Знаете, доктор, ужасно неловко, но, если у вас есть такая возможность, я просил бы, чтобы вы меня посмотрели... Понимаю, что лишний осмотр ничего не изменит и моя болезнь никуда от меня не денется, а все-таки надеюсь – вдруг? – Он смущенно рассмеялся. – Вдруг вы сжалитесь и отмените свой приговор...

Врач кивнул и молча поставил на столик свой чемоданчик. Фотографию он передвинул на край стола, стараясь не смотреть в глаза красивой женщины, хотя и не понимал, почему он боится это сделать – ведь ее уже давно не было на этом свете...

– Попрошу раздеться! – бесстрастно произнес он, доставая из чемоданчика фонендоскоп и аппарат для измерения давления.

Хозяин, сопя, принялся расстегивать пуговицы на рубашке.

– На что вы сейчас жалуетесь конкретно? – спросил доктор, подходя ближе.

– Страх, доктор! – искренне сказал хозяин, торопливо отбрасывая рубашку на диван. – Перебои, одышка, давит тут вот... – Он показал на грудь. – В общем, полный набор. Если не сочтете нужным назначить что-то свое, я попросил бы вас ввести анальгин и реланиум – у меня уже все готово...

– Посмотрим! – неопределенно пообещал он, вставляя фонендоскоп в уши и приступая к выслушиванию.

Больной был коренаст и некогда, видимо, очень мускулист. Теперь тело его обрюзгло и заплыло жирком, но он все еще был достаточно силен. Доктор снова с неудовольствием подумал, какие неприятности могут его ожидать, если хозяин почувствует неладное. Однако он старался не показать, что волнуется, и держался официально и сурово, будто медицинское светило.

Сердце у хозяина действительно работало с перебоями. Оно с натугой ворочалось в грудной клетке, хрипя и задыхаясь – то испуганно замирая, то пускаясь вскачь, – и его истонченные стенки дрожали под напором горячей, настойчивой крови.

– Присядьте, пожалуйста, – попросил врач. – Нужно измерить давление.

Хозяин послушно подчинился и сел, положив на стол волосатую руку. Врач обернул вокруг могучего бицепса манжету и принялся накачивать воздух. «Силен, дьявол, – тоскливо подумал он. – Точно свернет мне шею!»

Стрелка манометра показала давление, не слишком отклонившееся от нормы, – всего сто шестьдесят на девяносто. Доктор на секунду задумался, а потом решительно, с треском снял с руки больного манжету.

– Давление у вас великовато, – равнодушно сообщил он, складывая аппарат. – Двести на сто двадцать. Я вам сделаю внутривенное вливание, чтобы снизить давление... Вы все медикаменты переносите, аллергии нет?

Хозяин отрицательно покачал головой, глядя на доктора с признательной робостью.

– Надо же, – осторожно заметил он. – Обычно у меня, если давление, голова раскалывается... А тут – двести на сто двадцать – и ничего!

Врач-убийца, не слушая его, сосредоточился на содержимом своего чемоданчика. Он намеревался вкатить больному адскую смесь из дроперидола, клофелина и лазикса, заведомо превысив допустимые дозы. Такая смесь в считаные минуты должна была резко понизить давление и если уж не умертвить больного, то сделать его абсолютно беспомощным. Последнее было немаловажным, потому что для себя доктор уже решил, что немедленно смоется, если попытка его окончится провалом. Он не будет состязаться с этим здоровяком в армрестлинге – у него другая весовая категория.

Шприц был уже полон. Хозяин доверчиво протянул врачу руку, на которую тот наложил жгут, внимательно наблюдая, как врач протирает кожу спиртом, вкалывает в вену иглу.

Доктор заставлял себя не суетиться, но нервы не выдержали – он ввел смесь слишком быстро, и это сказалось незамедлительно. Хозяин застыл, словно прислушиваясь к чему-то, и на глазах начал катастрофически бледнеть.

– Как вы себя чувствуете? – дрогнувшим голосом осведомился врач.

Хозяин тряхнул головой и с трудом разлепил губы.

– Знаете, доктор... – виновато пробормотал он. – Что-то мне нехорошо... Может быть, я прилягу, а?

– Не возражаю, – быстро сказал убийца, зорко следя за своей жертвой.

Хозяин с усилием поднялся и, безвольно уронив руки, попытался шагнуть к дивану. Внезапно глаза его закатились, грузное тело накренилось и начало неудержимо валиться на пол. Врач едва успел подхватить его. Однако удержать такой вес ему не удалось – не хватило сил, – и он только сумел несколько заглушить шум падения. Потом он вскочил и бросился собирать вещи – использованный шприц, ампулы, манометр, клочки ваты. Он складывал все в «дипломат» и время от времени бросал настороженный взгляд в сторону неподвижного тела. Жив или мертв хозяин, он не знал, а проверить – не хватало смелости.

Собрав барахло, он на всякий случай протер платком все предметы в комнате, которых касались его руки, выключил свет в зале, а затем в прихожей, прислушался, не стоит ли кто на лестничной клетке. Собравшись с духом, выскользнул из квартиры и быстро направился к лестнице, не рискнул на этот раз воспользоваться лифтом.

Как он спустился вниз, доктор не помнил. В полутьме двора он словно очнулся и растерянно оглянулся вокруг. Прохладный ночной воздух охладил его разгоряченное лицо. Стараясь держаться в тени деревьев, врач-убийца вышел на улицу и, не оглядываясь по сторонам, поспешил домой.

Ему казалось, что, покинув квартиру очередной жертвы, он почувствует облегчение. Но ничего подобного. К страху перед содеянным вдруг добавился страх перед возможной ошибкой. Если больной все-таки сумеет выкарабкаться, ему, исполнителю, этого не простят. Эта мысль жгла и сверлила мозг, лишая врача покоя и рассудительности. Ему хотелось сейчас одного – избавиться от изматывающего, непрерывного страха, но он вдруг понял, что сделать этого ему не удастся уже никогда.

* * *

О Лешке Виноградове я не забывал с тех пор, как проследил за ним и видел, что он посетил похоронное бюро «Реквием». И почти уверился, что Лешка и есть тот самый человек, которого я ищу. Меня раздирало желание вызвать милицию и указать на Лешку пальцем, сказав при этом: «Вот он, убийца», но я понимал, что большей глупости не мог бы совершить.

Мне очень хотелось посоветоваться с Чеховым, я уже собирался съездить к нему домой, но все не находилось времени. Может быть, я все-таки навестил бы его, но тут произошло событие, нарушившее мои планы.

Лешка Виноградов, отдежурив смену, собирался домой. Он переоделся и вышел из кабинета, запирая его на ключ. В этот момент я как раз проходил по коридору.

– Чего домой не идешь? – спросил Лешка, опуская ключ в карман дорогой шелковой рубашки.

– У меня дежурство, – ответил я.

– А-а-а, – протянул Лешка. – Сочувствую. Ну что ж, пока! Мне пора.

– А ты сейчас куда? – спросил я, следя за Лешкиной реакцией.

– У меня сейчас одно дело, – посмотрев на часы, сказал Лешка. – А потом куда-нибудь прошвырнуться...

И тут я решился. Мне вдруг захотелось одним махом покончить с этой историей. Я не знал, правильно ли поступаю в данный момент, да и не задавался таким вопросом. Желание немедленно расставить все точки над i возымело верх, и я выпалил:

– Дело по заказу похоронного бюро?

Такой реакции от обычно невозмутимого Лешки я не ожидал.

– Откуда ты знаешь? – помертвевшими губами прошептал он.

– Да уж знаю, – усмехнулся я. – Тоже мне секрет!

– Ты что, хочешь сказать, что кто-то еще об этом знает?

Он схватил меня за руку и вперил в меня застывший взгляд немигающих глаз.

– А ты как думаешь, – уклончиво сказал я. – Думаешь, ты уж такой конспиратор?

Лешка отошел от меня и остановился, прислонившись к стене и закрыв глаза.

– ...твою мать! – вырвалось у него.

– Я никогда не думал, что ты сможешь пойти на такое! – тихо произнес я.