Палач в белом Серегин Михаил

Молодой человек был самоуверен и представлял собой в этот момент идеальную мишень. Удар получился отменным. Кулак так удобно лег на предназначенное ему место, что о лучшем и мечтать было нельзя. Он словно прилип к челюсти – с глухим стуком, – как магнит прилипает к железной болванке. Молодой человек не отлетел – он был слишком тяжел. Просто голова его мотнулась, как резиновая, и он стал медленно заваливаться назад. Я успел подхватить его и осторожно усадить, привалив спиной к стене. Теперь он был похож на подгулявшего студента, не добравшегося до теплой постели. Предоставив нокаутированного его судьбе, я вышел из дома и не спеша, словно ничего не случилось, направился к машине. Степаныч, уже издали углядев белый халат, завел мотор. Едва я захлопнул за собой дверцу, как мы уже мчались по ночной Москве. В ту минуту мне казалось, что я необычайно ловко вывернулся из затруднительного положения, и я был уверен, что не оставил никаких следов.

Но теперь, похоже, мне предстояло убедиться в преждевременности своих надежд. После беспредметного разговора с Макаровым мы с ним отправились в кабинет Бориса Иосифовича. Я держался с виду довольно уверенно, широко расправлял плечи и лучезарно улыбался, хотя на душе у меня скребли кошки.

Коллеги, попадавшиеся нам в коридорах, коротко здоровались и отводили глаза, будто знали, что мы направляемся на ковер. Впрочем, ничего удивительного, если они действительно об этом знали, – новости в медицинских коллективах распространяются, как пожар в сосновом лесу.

Пожилая секретарша, караулившая кабинет Штейнберга, попросила нас секундочку обождать и пошла узнать, не раздумал ли Борис Иосифович вставлять клизму. Он не раздумал, и нам предложили заходить.

С момента последнего моего визита в кабинете Бориса Иосифовича ничего не изменилось. Старинный заматеревший фикус в углу был тщательно протерт и сверкал лаковой влажной зеленью. Кто-то за ним ухаживал, и очень старательно. Все остальные фикусы, которые мне доводилось видеть в жизни, выглядели гораздо хуже.

Сам Борис Иосифович неподвижно сидел за столом и с каменным выражением на лице следил за нами. Он даже не счел нужным ответить на наше «здравствуйте». По случаю жары одет Штейнберг был в тонкий светло-серый костюм, почти белый, и в целом производил впечатление какого-то плантатора из южных американских штатов, властного, деспотичного и полного предрассудков.

Он довольно долго рассматривал нас, не предлагая садиться, и, как мне показалось, объектом его наблюдений была именно моя персона. Вальяжный и полный достоинства Макаров переминался с ноги на ногу, как какой-нибудь мальчишка. Чувствовалось, что Игорь Станиславович не привык к подобному обращению и оно вызывает в нем ощутимое раздражение, которое впоследствии неминуемо выльется на меня.

Наконец Штейнберг объяснил нам причины столь дорогой паузы.

– Я пытаюсь припомнить, – скрипуче сказал он, – знаю ли я кого-то из рядовых врачей нашей клиники так же хорошо, как господина Ладыгина? И отвечаю себе – нет, не знаю! Да я и не хочу, и не должен знать! Хороший рядовой врач должен быть неощутим – как воздух! Или, может быть, я что-то путаю? – вдруг подозрительно спросил он у Макарова.

– Нет, что вы! – поспешил успокоить его Макаров. – Мысль очень верная!

Борис Иосифович нетерпеливо кивнул, давая понять, что и не сомневался в верности своих размышлений, а вопрос был задан на засыпку. И тут же продолжил:

– И еще я пытаюсь вспомнить, сколько раз я побывал в кабинете главного врача, когда только начинал работать скромным ординатором в маленькой провинциальной больничке... И не могу вспомнить! Да мы и помыслить не могли, что это значит – переступить порог такого кабинета! Катастрофа, чрезвычайное происшествие. Наверное, мы были какими-то ненормальными, да? – задал он еще один провокационный вопрос.

Но нашего Игоря Станиславовича на такой мякине провести было невозможно.

– Субординация была у нас в крови! – убежденно заявил он, незаметно, но решительно дистанцируясь от меня и перекочевывая на позиции начальства.

– Но, видно, мои понятия теперь устарели! – печально заключил Штейнберг, будто не замечая его усердия и продолжая страдать в одиночестве. – Ординатор Ладыгин, например, чувствует себя в моем кабинете как дома! Он тут, можно сказать, прописался!

Это было явным преувеличением, но мы с Макаровым деликатно потупились, сраженные силой этой тирады. Однако, опустив голову и разглядывая узорчатую паркетную плитку, я тревожно гадал, что меня ждет в конце этих цветистых увертюр – старик не спешил выкладывать карты.

– Нет-нет, я и слова бы не сказал, если бы Ладыгин пришел ко мне, скажем, с предложением – как улучшить работу отделения! – вдруг мечтательно заявил Штейнберг. – Или принес разработанное им средство от СПИДа... Я бы только приветствовал! Но... – Борис Иосифович развел руками, ладно обтянутыми светлой плантаторской тканью. – Ладыгин является в этот кабинет единственно затем, чтобы пообещать не нарушать больше дисциплину. – Глаза у начальника при этом сделались как у обманутого ребенка.

Я попытался что-то сказать, но Штейнберг тут же перебил меня:

– Было, Ладыгин? Было? Ну вот. Было... А вы говорите... – Он перевел взгляд на Макарова и сказал деловито: – Считаю такое положение недопустимым! Конечно, это не твой вопрос. Но в отделении «Скорой», сам знаешь, нет сейчас заведующего...

– Там же вроде Романов... – почтительно напомнил Игорь Станиславович.

– Романов, во-первых, и.о.! – отмахнулся Штейнберг. – А во-вторых, он же избран депутатом в муниципальное собрание! Мы его не видим...

– А в чем суть проблемы? – произнес Макаров, преданно заглядывая Штейнбергу в глаза. – Может быть, решим без Романова?

– Да вот, понимаешь. – Борис Иосифович завозился на стуле и уничтожающе посмотрел на меня. – Использует служебный транспорт в личных целях! Едет вроде на вызов, а сам – налево!

Макаров поднял брови и сделал укоризненное лицо. Однако спросил:

– Ошибки быть не может, Борис Иосифович?

– Да какая там ошибка! – пробурчал Штейнберг. – Он, понимаешь, с моей племянницей ездит, с Инкой... Та уже не первый раз жалуется – путает, говорит, служебный транспорт с личным... Вчера вот тоже... – Штейнберг поднял голову и с досадой уставился на меня. – Вдруг заставил водителя свернуть на Маленковскую. Было, Ладыгин? Было... Ну вот. Не знаю, может быть, на обычной «Скорой» так принято... не знаю, какие там традиции. Но ведь ты понимаешь, Ладыгин, в каком месте работаешь! Пусть ты на пять минут машину взял – но на тебя же все смотрят, Ладыгин! Все смотрят и ждут, когда ты ошибешься, понимаешь ты это?! А мы ошибаться не имеем права! Хочешь ошибаться – ступай обратно. Где ты там работал? На «Скорой»? Вот и отлично!

Он болезненно поморщился, сделал пальцами такое движение, будто стряхивал со стола пепел, и повторил:

– Ступай-ступай! Видеть тебя больше не могу! Не могу и не хочу! А ты, Игорь Станиславович, задержись пока.

Покинул кабинет я без особых сожалений. У меня не было даже желания сказать что-нибудь в свое оправдание. Я испытывал, пожалуй, даже некоторое облегчение – такое облегчение испытывают, наверное, все запутавшиеся люди, когда кто-то берется распорядиться их судьбой. Но какова моя скромная помощница! Оказывается, она неотрывно следила за каждым моим шагом и регулярно информировала о моих промахах дядю. Разумеется, он не мог оставить без внимания критику снизу, хотя, по-моему, ему самому активность племянницы была не слишком приятна.

Я вернулся в отделение и не спеша принялся собирать свои вещи – вопрос о моем пребывании в этой больнице был, кажется, решен. Вещей было немного – рецептурный справочник, личный фонендоскоп и карманный приемник «FM», в котором села батарейка, – но копался с ними я так долго, что за этим занятием меня застал Макаров.

На лице его было написано обычное выражение уверенности и довольства жизнью. Он заглянул в ординаторскую, подмигнул мне, а потом с веселым изумлением уставился на мой стол, где кучкой лежало подлежащее эвакуации имущество.

– Ты куда это собрался? – спросил он как ни в чем не бывало.

Я пожал плечами. Игорь Станиславович зашел в ординаторскую и по-приятельски уселся на край моего стола.

– Выбрось все из головы! – сказал он. – Ты чего расстроился? Я все уладил.

Я посмотрел на Макарова с недоверием, но он победоносно усмехался, небрежно покачивая ногой, обутой в модельный башмак.

– Я убедил старика, что он не прав, – сообщил Макаров. – Не знаю, чего тебя понесло на Маленковскую, но имей в виду, я сказал Штейнбергу, что у тебя там живет престарелая тетка, за которой нужно постоянно присматривать. У него явная склонность ко всякого рода племянникам и племянницам – он без труда поверил. Вопрос, таким образом, исчерпан. – Он лукаво посмотрел на меня и хлопнул по плечу. – А кто у тебя там на самом деле, а? Женщина? Любовь?

– Скорее дружба, – ответил я, убирая в стол имущество.

* * *

Роман Ильич, подслеповато щурясь, смотрел на ослепительно сверкающий прямоугольник окна и ждал конца утренней пятиминутки, которая по традиции проводилась в кабинете заведующего отделением. Ночная смена закончилась, и теперь можно было с чистой совестью отправляться домой, только дождаться окончания разбора, который сегодня проводил и.о. заведующего Романов.

Голос старшего смены, докладывающего об итогах дежурства, звучал монотонно и неторопливо. Романа Ильича неудержимо тянуло в сон. Он встряхивал головой и зевал, прикрывая рот рукой, но это не помогало. Раньше даже после тяжелой смены он чувствовал себя значительно бодрее, чем сейчас. Видимо, сказывалась постоянная нервотрепка.

В окне была видна асфальтовая площадка, ярко-желтые бока реанимобилей, зеленые пятна травы на газоне и высокая стена, огораживающая эту часть двора. В центре асфальтовой площадки о чем-то спорили и лениво переругивались водители.

Романов, которого в отделении не видели уже месяц, был необычайно активен, задавал язвительные вопросы, заставляя по несколько раз повторять одно и то же, и с удовлетворением утверждал, что в его отсутствие все распустились.

– Ничего, – сказал он в заключение. – Я теперь за вас возьмусь! Вольница закончилась. А то взяли моду... Вот, например, Ладыгин... Что, Ладыгин в другой смене? Ну что ж, поговорим и с другой сменой! Займемся, будьте уверены... А пока все свободны!

Роман Ильич с облегчением поднялся со своего места и направился к выходу. По правде сказать, ему было любопытно, на чем засыпался Ладыгин. Чужие неприятности он воспринимал с искренним удовлетворением, они странным образом помогали Четыкину самоутверждаться в собственных глазах. Может быть, причины лежали в далеком детстве, когда он был болезненным и слабым и обвинения в никчемности сыпались на него со всех сторон. Он был хуже всех в учебе, в труде, в спорте, и даже курить он так и не смог научиться. Впоследствии ему удалось обойти многих своих сверстников и кое-чего добиться, однако чужие неудачи по-прежнему приятно волновали Романа Ильича. Особенно он ликовал, когда впросак попадали такие везунчики, как Ладыгин. Этого смазливого, широкоплечего и легкомысленного типа Четыкин терпеть не мог.

«Нужно будет порасспрашивать в смене, – решил он. – Все равно кто-нибудь расскажет, в чем там дело». Он ленивой походкой шел по коридору, предвкушая ожидавшие его впереди два блаженных дня свободы и ничегонеделания, как вдруг сзади его окликнули. Четыкин оглянулся.

– Ну-ка, Роман Ильич! – нетерпеливо крикнул ему заведующий, выходя из кабинета. – Возьми-ка там у меня трубку! Кто-то тебя спрашивает! – И, моментально забыв о Четыкине, бодро устремился по коридору, подхватив под руку старшего врача смены и в чем-то его громогласно убеждая.

Роман Ильич застыл, будто споткнувшись, неуверенно оглянулся по сторонам и нехотя отправился обратно. Настроение у него мгновенно испортилось – будто его внезапно и намеренно окатили жидкой грязью.

Конечно, он ждал этого звонка. Он ждал его уже больше суток, но опять был застигнут врасплох. Если бы ему хотя бы дали сначала выспаться! Беззвучный стон вырвался из груди Романа Ильича.

В кабинете заведующего уже никого не было. Снятая телефонная трубка лежала на середине стола. Через раскрытую форточку доносилось рычание санитарных машин.

Роман Ильич подошел к столу и обреченно взял трубку.

– Четыкин слушает, – ровно сказал он.

– Это Артур, – сообщили ему. – Зайдите сейчас в библиотеку, посмотрите свежие газеты. Я к вам подойду.

В трубке сразу же послышались короткие гудки. Роман Ильич положил ее на рычаг и с тоской поглядел на беззаботных людей, копошившихся возле машин. Сейчас он ненавидел их всех. Он был лишен покоя, которым они обладали, и даже солнце над ними светило ярче, чем над Романом Ильичом.

Но выбора не было – он отправился в библиотеку. Официально она называлась трескуче и гордо: информационно-методический центр – и располагалась в том же крыле, что и кабинеты начальства. Врачи ходили в центр неохотно и подолгу там не задерживались, хотя выбор специальной литературы там обширнейший.

Скромно, придерживаясь места поближе к стеночке, Роман Ильич добрался до библиотеки и вошел в просторный, залитый светом зал. Возле стеллажей, набитых книгами, в окружении каталогов и компьютеров сидела библиотекарша – молодая и очень интересная женщина. Поговаривали, что она любовница главного, поэтому даже самые отчаянные ловеласы не делали попыток с ней сблизиться. Так что она была обречена на каждодневное одиночество и скуку.

Кроме библиотекарши, в зале находились двое врачей, которые, сидя порознь за полированными столами, заваленными книгами и научными журналами, усердно что-то писали в толстых тетрадях, изредка вскидывая голову и глядя по сторонам невидящими глазами. Наверное, они готовили диссертации.

Поколебавшись, Роман Ильич направился к отдельному столику, на котором лежали подшивки газет. Выбрав «Медицинскую газету», Четыкин плюхнулся на стул и принялся невнимательно перелистывать широкие, пахнущие типографской краской листы.

Время тянулось невыносимо медленно. Никто не обращал на Романа Ильича внимания. Красивая библиотекарша колдовала над клавишами компьютера, периодически бросая в окно мечтательный взгляд голубых разочарованных глаз.

Через окно в зал лилось щедрое солнце и доносились призывные звуки отъезжающих машин. У Романа Ильича опять начали слипаться веки. Он клевал носом, зевал и вскоре впал в полусонное оцепенение.

Он даже не услышал осторожных шагов подошедшего к нему человека. И лишь когда тот опустился рядом на стул, вздрогнул и открыл глаза. Человек придвинул к себе подшивки газет и сделал вид, что погрузился в чтение.

Роман Ильич потер лоб ладонью, тряхнул головой и виновато улыбнулся соседу.

– Здравствуйте, – не поворачиваясь, сказал тот. – Я – Артур.

– Вы?! – растерянно произнес Четыкин.

– Я, я! – сказал сквозь зубы сосед. – Ведите себя спокойнее.

В руке его неизвестно откуда появился конверт, который Артур незаметно сунул между страниц «Медицинской газеты».

– Это вам, – скупо сообщил он. – Спрячьте. Там найдете адрес. Поедете туда немедленно. У руководства есть к вам вопросы.

– А-а... – растерянно начал Роман Ильич.

– Все. Идите, – буркнул Артур, не отрывая глаз от газеты. – Когда будет нужно, я вас найду.

Роман Ильич судорожным движением спрятал в карман плотный белый конверт и захлопнул подшивку, из которой вылетело облачко пыли. Артур бросил на него короткий укоризненный взгляд и тут же отвернулся.

Четыкин встал и быстро пошел к выходу. Сон как рукой сняло. Голубоглазая библиотекарша даже не подняла головы, когда он протопал мимо. «Ну и черт с тобой», – подумал Роман Ильич.

Ему еще нужно было зайти в отделение за чемоданчиком. Шагая по коридорам, он пытался на ощупь определить, что находится в плотном конверте. Это у него плохо получалось, и он бросил бесполезные попытки. Он решил заскочить в туалет, где ему никто не помешает.

– Вы еще не ушли? – удивился и.о. Романов, натыкаясь на него в коридоре.

– Я... я заходил в библиотеку... – с кривой улыбкой признался Четыкин.

Но Романов, пропустив ответ мимо ушей, уже скрылся за дверью своего кабинета. Четыкин тоже скрылся в мужском туалете, и, запершись в одной из кабинок, раскрыл конверт. В нем лежали двадцать стодолларовых бумажек и визитная карточка. «АО "Воздаяние", – прочел Роман Ильич. – Луньков Кузьма Алексеевич. Отдел менеджмента и координации. Ул. Писцовая, 12».

Постепенно его отпускало волнение, и страх как-то притупился, стал будто компактнее и незаметнее. Роман Ильич понял, что свою роль здесь сыграли деньги, в появлении которых он уже отчаялся. Однако доллары нашли его, и это придало жизни осмысленности, а Роману Ильичу уверенности.

Правда, ему не очень хотелось встречаться с мордастым Кузьмой, но возможность увидеть офис своих работодателей искупала все неприятности, связанные с предстоящим свиданием. Кажется, ему начинали больше доверять, и это открывало новые перспективы. Романа Ильича успокоило также и то, что гонорар был двойной – значит, и в последнем случае он не дал осечки, и претензий к нему не будет.

Четыкин забрал свой чемоданчик, попрощался с коллегами и покинул территорию больницы. Он чувствовал себя значительно бодрее и решительнее, чем полчаса назад.

Однако встреча с Кузьмой не оправдала ожиданий Романа Ильича. Прежде всего он испытал разочарование, когда по адресу, указанному в визитной карточке, обнаружил не роскошный офис, нарисовавшийся в его воображении, а переоборудованную трехкомнатную квартиру. Вдобавок теперь эта переоборудованная квартира возвращалась почему-то в исходное состояние. Вся оргтехника была демонтирована и вывезена, а в комнатах стояли лишь жалкие остатки конторской мебели. Повсюду лежал мусор и пыль от осыпавшейся штукатурки. Табличка на дверях была сорвана и болталась на одном гвозде.

Роман Ильич не сразу решился переступить порог странной квартиры. Дверь оказалась незапертой, в прихожей горел свет – это придало Четыкину уверенности, и он все-таки вошел, с сомнением озираясь по сторонам.

В пустых стенах шаги раздавались гулко и странно – точно водолаз шел по железной палубе. На звук шагов из комнаты выбежал сердитый и деловитый Кузьма. Увидев Четыкина, он сосредоточенно выругался матом и спросил:

– Ты думаешь, я тебя весь день здесь буду ждать?

– Я сразу поехал, – оправдываясь, сказал Роман Ильич. – Сразу, как мне сказали.

– Ладно, иди сюда! – приказал Кузьма и увел Четыкина в дальнюю комнату.

Там он сел верхом на стул, положил подбородок на спинку и, глядя Четыкину в глаза, требовательно спросил:

– Скажи мне быстро – у тебя есть друг, который хочет купить квартиру?

Роман Ильич сделал удивленное лицо.

– У меня вообще нет друзей, – сдержанно ответил он. – Я привык надеяться на себя.

– Мне насрать, что ты там привык, – сдержанно ответил он. – Ты предлагал кому-нибудь квартиру на Маленковской?

Лицо у него сделалось по-настоящему злым.

Роман Ильич испугался. Он не понимал задаваемых вопросов, не знал, куда клонит Кузьма, и от этого неприятное чувство неизвестно откуда надвигающейся беды начинало вползать в его душу.

– Простите, – волнуясь, произнес он. – Как я мог предлагать кому-то квартиру? Я же не идиот!

– Я очень на это надеюсь, – мрачно сказал Кузьма. – Только непонятка получается, док! На Маленковскую на днях мужик заявился, как и ты – в белом халате. На тебя сослался – сказал, ты ему эту квартиру обещал.

– Мужик? В белом халате? – потерянно забормотал Четыкин. – На меня сослался? Не может быть!

– Чего не может! – рявкнул Кузьма. – Может! Он мне чуть челюсть не сломал! Я десять минут в отключке был... А ты говоришь – не может!

– Да я не мог никому про ту квартиру сказать! – плачущим голосом проблеял Четыкин. – Вы сами подумайте! Для этого самоубийцей нужно быть!

Кузьма нахмурился и долго разглядывал Романа Ильича.

– Да нет! Я тоже думаю, что ты никому не говорил! – неохотно признался он. – Но вот вопрос – откуда он узнал, а? Может, он следит за тобой?

– Да кто следит-то? – спросил Четыкин.

– А вот у вас в больнице есть один такой... Боксер, кстати... Ладыгин фамилия. Ты не вместе с ним работаешь?

– Ладыгин?! – выпучил глаза Роман Ильич. – Это был он? Вы уверены? Не может быть! Да я за всю жизнь с ним десятком слов не перекинулся! Мы друг друга и видим-то редко – он в другой смене работает...

– А он тобой почему-то интересуется, док! – с упреком сказал Кузьма. – Вот, например, откуда он узнал, что ты на Маленковскую ездил? И что квартира освободилась? – Это же фиксируется, – растерянно объяснил Четыкин. – Вы же «Скорую» вызывали...

– Ну так что ж из этого, – упрямо сказал Кузьма. – Ты же, к примеру, не интересуешься, куда это боксер ездит? А он, выходит, интересуется! С чего бы это?

Четыкин потерянно пожал плечами. Лихорадочно перебирая в памяти то, что он знал о Ладыгине – а знал он очень немного, Четыкин не мог найти никакого разумного объяснения.

– Ладно, – хмуро заключил молодой человек. – Собирайся. Поедем сейчас в офис, к хозяйке. Пусть она сама решает...

– В офис? – пробормотал Четыкин. – А мы разве не в офисе?

– Был офис... – неопределенно ответил Кузьма, вставая.

Они вышли из разгромленной конторы, и Кузьма запер дверь на ключ. С Четыкиным он больше не разговаривал, и Роман Ильич опять впал в уныние, ощущая себя вконец запутавшимся и никому не нужным.

Кузьма, оказывается, был на машине – они сели во дворе в желтый «Форд» и поехали в сторону Кутузовского проспекта. Там, не доезжая парка Победы, Кузьма затормозил возле большого здания, состоявшего, казалось, сплошь из одних окон. Ко входу в здание вела широкая бетонная лестница, а возле стеклянных дверей висело не менее полутора десятка различных вывесок. Видимо, это были названия фирм, арендующих здесь помещения.

Кузьма вылез из машины и, не запирая ее, пошел в здание. Похоже, здесь он чувствовал себя достаточно уверенно. Роман Ильич торопливо шел за ним следом, ощущая, как все больше потеет его ладонь, сжимающая ручку «дипломата».

Кузьма провел его на третий этаж, где у входа в общий коридор среди других фирменных табличек Роман Ильич увидел знакомое: «АО "Воздаяние". Офис занимал три или четыре большие комнаты в конце коридора. Обставлены помещения с претензией на некую домашность – с обилием комнатной зелени и нестандартной мебели ярких, веселых тонов. Но тем не менее человек, попадая в офис "Воздаяния", испытывал тягостное гнетущее чувство, чему виной была неудачная архитектура здания, из-за которой практически на всех этажах царили жара и духота. Кондиционеры помогали мало.

В приемной, куда Кузьма заглянул вначале, никого не было – лишь молоденькая девушка с рыжей челкой сидела за компьютером, отключившись полностью от окружающего мира и возвращаясь в него лишь затем, чтобы отхлебнуть пепси из большой бутылки, стоящей на подоконнике.

– Где Терновских? – бесцеремонно спросил у нее Кузьма.

Девушка, не глядя, махнула куда-то в сторону остреньким подбородком и пробормотала: «Там... у начальницы...» Кузьма выругался и пошел в следующую дверь. За следующей дверью опять сидела девушка, и опять перед ней был компьютер. Однако она на нем не работала и встретила вошедших вполне осмысленным взглядом.

– Он сейчас у начальницы, – ответила она на вопрос о Терновских. – Подождите, пожалуйста, Кузьма Алексеич! Она не велела никого пускать...

Кузьма опять выругался и с мрачным видом упал в кресло. Четыкину он садиться не предлагал, но и не запрещал, и, немного поколебавшись, Роман Ильич тоже опустился в кресло, чувствуя, как гудят уставшие ноги.

Долго сидеть ему не пришлось. В соседней комнате послышались громкие голоса, шаги, дверь распахнулась – и из нее вышел необычайно высокий человек. Все у этого человека было необыкновенно длинным – тело, руки, шея, точно флагшток, торчащая из воротника рубашки, нос, свисающий чуть ли не до верхней губы, и даже ботинки были длинными, как у клоуна на манеже. Выходя из дверей, он был вынужден согнуться чуть ли не пополам.

Увидев его, Кузьма немедленно вскочил и сделал шаг навстречу.

– Ну вот, Дмитрич, – нервно сказал он. – Я его привел. Чего делать – не знаю. Решать надо.

– Решать? – задумчиво произнес длинный человек и почесал свой выдающийся нос. – Надо, значит, будем решать!

Роману Ильичу стало не по себе от взгляда его тяжелых, припухших глаз. Ему было ясно, что от решения этого безразмерного Дмитрича будет зависеть очень многое. Но неожиданности не прекращались. Вдруг дверь соседнего кабинета опять распахнулась, и на пороге появилась женщина – довольно молодая и стройная. На ней была кроваво-красная юбка и белая блузка с кружевными манжетами. У женщины были прямые платиновые волосы и миловидное лицо с удивительно гладкой матовой кожей. Однако властное, честолюбивое выражение портило это лицо настолько, что делало его почти отталкивающим. Впечатление усугубляли глаза – равнодушные, цепкие и требовательные. Но хуже всего был голос – он звучал резко и чересчур громко, так разговаривают люди, не привыкшие выслушивать собеседника.

– Что вы собираетесь тут решать? – подозрительно осведомилась женщина, быстро оглядывая лица мужчин.

– Да вот, Ирина Владимировна, – спокойно проговорил долговязый Дмитрич. – Кузьма доктора привел. Помните, мы вчера с вами обсуждали?

– Помню. Ну и что? – отрезала женщина.

– Проблемы какие-то, – медленно пояснил Дмитрич. – Трудноразрешимые.

Ирина Владимировна нетерпеливо тряхнула платиновой головкой.

– Ну-ка, проходите в кабинет! – распорядилась она.

Все трое гуськом переступили порог и по знаку хозяйки расселись вокруг стола. Сама она садиться не стала, предпочитая порывисто прохаживаться у них за спиной, из-за чего мужчинам приходилось постоянно вертеть головой, до боли выкручивая шею.

Роман Ильич чувствовал себя ужасно неловко – из-за того, что стал объектом всеобщего и отнюдь не благосклонного внимания, и из-за того, что приходилось сидеть в присутствии такой эффектной женщины, а больше всего из-за того, что женщина произвела на него сильнейшее впечатление.

Таких откровенно хищных и выхоленных особей Четыкину не доводилось встречать еще ни разу в жизни. Они охотились совсем в других угодьях. Эта неожиданная встреча стала для Романа Ильича откровением.

То, что другого непременно оттолкнуло бы – строгое, надменное лицо, повелительный голос, холодные глаза, полное отсутствие улыбки, – наполняло душу Четыкина странным сладким томлением. Психоаналитик наверняка бы отыскал у Романа Ильича задатки мазохиста, берущие корни во мраке все того же униженного детства. Но сам Четыкин был сейчас очень далек от стремления классифицировать и анализировать. Его просто безумно влекло к этой необыкновенно ослепительной женщине, и он был уже готов выполнить любое ее желание, любую прихоть, стоило бы ей только приказать. Он чувствовал себя ягненком, безнадежно влюбившимся в тигрицу.

Но буря, внезапно разыгравшаяся в душе Четыкина, осталась незамеченной. И менее всего она интересовала как раз сам объект его вожделений. Ирина Владимировна, погруженная в собственные мысли, расхаживала по кабинету, а потом вдруг выпалила:

– Ну ладно! Чего там у вас, выкладывайте!

– Ну вот, значит, – торопясь, принялся объяснять Кузьма, кивая в сторону Четыкина. – Это тот самый доктор, который с нами работает, вот...

– Это я уже поняла, – отрезала Ирина Владимировна, бросая на Романа Ильича абсолютно равнодушный взгляд – словно он был неодушевленным механизмом. – Дальше!

Этот взгляд наполнял душу Четыкина болью, но одновременно и неистовым восторгом. Ему хотелось принадлежать этой великолепной женщине, принадлежать немедленно – но было непонятно, как это сделать в присутствии двух отвратительных жлобов, которых Роман Ильич ненавидел и боялся.

– Ну а дальше я его спрашиваю, – немного раздраженно продолжал Кузьма. – Откуда тот, второй, знает про квартиру на Маленковской?

– И откуда? – впиваясь в него взглядом, спросила Ирина Владимировна.

Кузьма развел руками и пухлым подбородком показал в сторону Четыкина. Хозяйка повернулась на каблуках и оказалась совсем рядом с Романом Ильичом. До хруста вывернув шею, он преданно уставился на женщину, едва не теряя сознания от незнакомого аромата духов, который окатил его внезапной и жаркой волной.

– Так что вы нам скажете? – не спросила, а отчеканила Ирина Владимировна над самым ухом Четыкина. – Откуда ваш коллега знает про квартиру? Кто ему сказал? Вы?

Ее обтянутое алой тканью бедро покачивалось в угрожающей близости от физиономии Романа Ильича, которая постепенно приобретала сходный пунцовый оттенок.

– Ни в коем случае! – горячо воскликнул он, преодолевая спазм в пересохшем горле.

– Откуда же? – настаивала Ирина Владимировна, нетерпеливо постукивая ножкой по затянутому линолеумом полу.

Роман Ильич беспомощно развел руками.

– Нет, так не пойдет!

Ирина Владимировна уже сердилась.

Зашевелился в своем кресле долговязый и, обернувшись к Четыкину, попытался подстегнуть его мыслительный процесс:

– Вы вот что, милейший... Подумайте хорошенько – откуда Ладыгин мог узнать о вашем выезде в принципе? Это важно!

Роман Ильич отвлекся от женских прелестей и, наморщив лоб, предположил:

– Данные о выездах хранятся в документации, которую мы заполняем, а также в памяти компьютера. В принципе, это единственный вариант. Я никогда не общался с Ладыгиным близко, да и он мной не интересовался... Мы абсолютно чужие люди!

– Почему же тогда ему вдруг понадобилась информация о вас? – возмущенно спросила Ирина Владимировна. – Концы с концами не сходятся!

– Я сам ничего не могу понять! – искренне воскликнул Четыкин. – Абсурд какой-то!

– Так... Что он вообще за человек, этот Ладыгин? – деловито спросила Ирина Владимировна. – Что можете о нем сказать?

– Да что сказать? Довольно заурядный врач. Звезд с неба не хватает. Кажется, увлекается спортом... Практически ничего больше о нем не знаю... Да, у него были недавно какие-то неприятности по работе. Он довольно недисциплинированный человек.

Дмитрич, вытягивая длинную шею, повернулся к хозяйке и негромко сказал:

– Артур сообщил примерно то же самое... Что-то тут действительно непонятное.

– Вот что! – уверенно заявила Ирина Владимировна. – У нас сейчас очень большой объем работы. Самый сезон! Мы не можем терять драгоценное время. Если он представляет серьезную угрозу – немедленно сообщите нам сюда.

– Да в любом случае – сообщайте! – уточнил Дмитрич. – Верно, Ирина Владимировна? Как разузнает чего, так пускай сразу и сообщает...

– Обязательно! Обязательно! – округлив глаза, подтвердила Ирина Владимировна. – Сейчас же разыщите его и займитесь!

После этих слов Кузьма наклонился к уху долговязого и что-то озабоченно зашептал.

– Чего вы там шепчетесь? – высокомерно поинтересовалась Ирина Владимировна.

– Тут такое дело, – осторожно сказал Дмитрич. – Лучше не торопиться. Пусть наш док встретит Ладыгина после работы – завтра, скажем. А мы его подстрахуем. Мало ли чего – вдруг этот Ладыгин сразу в ментовку махнет, а?

Хозяйка нахмурилась, но, подумав, согласилась с долговязым.

– Значит, сделаем так, – обстоятельно заговорил он, глядя в глаза Четыкину и делая руками завораживающие округлые пассы, словно рисуя в воздухе картину. – Завтра за вами заедут, и вы встретите Ладыгина где-нибудь у больницы...

Роман Ильич слушал его, внимательно кивая и поддакивая, но при этом работала как бы одна половина его мозга, а вторая целиком сосредоточилась на вылавливании будоражащих эротических флюидов, исходивших от поразившей его женщины.

Потом его отпустили, порекомендовав сохранять спокойствие и не поддаваться панике. Он и не собирался поддаваться какой-то там панике, ему сейчас история с Ладыгиным казалась вообще незначительным эпизодом. Настоящую тоску и смятение чувств вызывал в нем теперь образ женщины с платиновыми волосами и глазами царицы. Чем руководствовалась насмешница-судьба, устроив ему встречу с этой недосягаемой красавицей, трудно было понять. Скорее всего она пожелала лишний раз поиздеваться над стареющим неудачником.

Эта банальная мысль обожгла Четыкина, как глоток кипятка. Теперь, не видя предмета вожделения, Роман Ильич особенно остро ощущал пустоту, которая образовалась рядом. Ему вдруг захотелось заглушить нежданную боль – и он испытал сильнейшую потребность выпить. Вообще-то у него никогда не было склонности к спиртному, но именно сейчас ему показалось, что если он немедленно не выпьет, то, может быть, умрет. В коридоре здания толкалось много народу, и Роман Ильич, смущаясь, остановил одного мужчину – потного толстячка, розовую плешь которого окружал венчик золотистых кудрявых волос, – и спросил, нет ли здесь какой-либо закусочной или буфета. Толстяк наморщил лоб и вспомнил, что на первом этаже имеется что-то типа кафе, где продаются напитки.

Роман Ильич поблагодарил и побежал искать забегаловку. Он обнаружил ее в самом конце коридора. Это была узкая комната с окном, выходившим во двор. Напротив прилавка, заставленного пластиковыми бутылками с пепси, стояли три высоких столика со следами пролитого кофе.

Роман Ильич поинтересовался, не подают ли здесь спиртное, и в конце концов получил полстакана дрянного коньяка и заветрившийся бутерброд. Он выпил коньяк, приложив для этого некоторое усилие, занюхал бутербродом и некоторое время таращился в окно на штабель отработанных батарей парового отопления, сложенный у забора. Наконец он почувствовал, как опьянение начинает обволакивать мозг, постепенно притупляя гнездящуюся там боль, подумал и взял еще порцию коньяка.

Здание он покинул не слишком твердой походкой, но в улучшившемся настроении. Жизнь казалась теперь вполне приемлемой, горе преходящим, а проблемы разрешимыми. Немного пофланировав по улицам, Роман Ильич набрел на станцию метро и поехал домой.

За время поездки произошло то, что хорошо известно пьющим людям, но Роману Ильичу показалось новостью – уровень алкоголя в крови стал падать, и приподнятое настроение постепенно вытеснялось черной меланхолией. Такое положение никак не устраивало Романа Ильича, и он принял единственно верное решение – добавить.

В первом попавшемся баре он выпил стакан какого-то густого и ужасно дорогого вина, а потом раздобыл где-то бутылку водки – где именно, стерлось у него из памяти совершенно – и, основательно набравшийся, заявился домой.

Он так долго копался ключом в замке, что соседка Лариса вообразила, будто в дом лезут воры. Когда Роман Ильич ввалился наконец в квартиру, она встретила его с утюгом в руке.

– Ничего себе! – изумилась она, сообразив, что утюг в данном случае не понадобится. – Где это вы так нализались?

Роман Ильич попытался ответить ей холодным и высокомерным взглядом, но в поле зрения ему почему-то все время попадали то полушария грудей, распиравшие хлопчатобумажную ткань спортивной майки, то смуглые мощные бедра, резко контрастирующие с черными атласными трусами, туго врезавшимися в упругую плоть, и он растерялся, а мысли его потекли совсем в другом направлении.

Пошатываясь, он добрался до кухни и, по-хозяйски швырнув на свой столик «дипломат», достал оттуда бутылку водки. Когда донышко бутылки стукнуло по крышке стола, Лариса присвистнула и с выражением глубочайшего интереса на лице уселась на кухонный табурет. Слегка сгорбившись и опустив подбородок в ладони, она разглядывала Романа Ильича с немым изумлением.

Он же, стараясь держаться независимо и гордо, достал из шкафчика чистый стакан и раскупорил бутылку.

– Вы собираетесь пить без закуски? – удивилась Лариса. – Слетите с катушек! Подождите, там у меня оставалось немного колбасы...

И она полезла в свой холодильник.

Роман Ильич хотел было возразить, что ни в чем не нуждается, но, посмотрев на соседку, осекся. Лариса рылась в холодильнике, наклонившись и выставив в сторону Четыкина мощный зад, на котором едва не лопались узкие черные трусы. Майка с пятеркой на спине слегка задралась и приоткрыла загорелую гибкую талию, перечеркнутую мягкой линией позвоночника.

Роман Ильич, причиной пьянства которого были как раз неутоленные инстинкты, был ошеломлен. Он, пожалуй, впервые осознал, что живет рядом с женщиной – с хозяйкой роскошного крепкого тела, которое таит в себе неисчислимые наслаждения. Неуправляемое, животное желание внезапно охватило Четыкина, и он только чудом удержался, чтобы не наброситься на застывшую в соблазнительной позе Ларису. Однако из глотки его вырвался короткий жалобный хрип, напоминавший призыв о помощи.

Лариса удивленно обернулась, сжимая в руке полбатона колбасы. Выражение глаз соседа выдавало его с головой, но Лариса лишь слегка приподняла брови и участливо спросила:

– Вам что, плохо?

Четыкин не сразу нашелся что ответить. Губы его покривились, глаза беспомощно заморгали. Лариса смотрела на соседа со странным интересом и удовлетворением – она тоже, в свою очередь, не видела в нем раньше мужчину, – и эта внезапная вспышка страсти в нем ужасно ее забавляла.

– Может быть, выпьете со мной, Лариса? – с пьяной галантностью произнес Четыкин, стараясь правильно выговаривать неподатливые слова.

– Это с какой такой радостью? – грубовато поинтересовалась она. – У меня режим.

Роман Ильич хотел напомнить о винной бутылке и неубранных фантиках, но внутренний голос удержал его от этой ошибки.

– Режим иногда нужно нарушать! – убежденно заявил он. – Об этом говорит и врачебная наука!

– Так это вы по науке сегодня нарушили? – с легкой усмешкой спросила Лариса.

Роман Ильич печально покачал головой, плеснул в стакан водки и залпом выпил.

– Сегодня я выпил из-за любви! – торжественно объявил он.

– В самом деле? – Лариса округлила смеющиеся глаза. – Интересно, к кому это?

Образ пепельноволосой волшебницы мелькнул перед взором Четыкина, но сейчас рядом с ним были семьдесят или восемьдесят килограммов живой, горячей плоти, и они перевесили.

– К тебе, Лариса! – вдохновенно соврал Четыкин.

Девушка презрительно фыркнула и смерила Романа Ильича уничтожающим взглядом.

– Надо же, маленький, страшненький, а туда же – с глупостями!

– Я не с глупостями! – запальчиво воскликнул Роман Ильич. – Ты... ты не веришь?

Ему ужасно хотелось сейчас доказать, что он вовсе не маленький, не зашуганный человечек, что он по-своему грозен и всемогущ, что... И тут его осенило. Роман Ильич сунул руку в карман и с победоносным видом вытащил пачку долларов.

– Смотри! – крикнул он. – Ты и теперь скажешь, что я ничего не стою? А вот еще! Смотри!

Он бросил купюры на стол, и они рассыпались веером. Лариса невольно приоткрыла рот и посмотрела на соседа с уважением. Сегодня он, кажется, решил ее по-настоящему удивить! Она осторожно подвинула банкноту, упавшую на самый край стола, и задумалась. В голову ей пришла шальная, но остроумная мысль. Четыкин, конечно, не подарок, но ей позарез требовались деньги. Он сейчас не в себе, и этот момент нужно использовать на всю катушку. Лариса была вполне современной девушкой, без предрассудков, и считала, что от полового акта еще никто не умирал, а деньги с неба не падают.

– Давайте выпьем, Роман Ильич! – предложила она неожиданно.

Голос ее сделался неожиданно загадочно-волнующим, а глаза подернулись поволокой. При взгляде на нее у Четыкина перехватило дыхание. Он выпил водку, не замечая вкуса.