Палач в белом Серегин Михаил

– Господи, ну а что уж здесь такого особенного! – взорвался Лешка. – Да, я пошел, да и ты бы на моем месте пошел, да и любой бы пошел! Ничего особо страшного в этом нет! Неприятно, конечно, но, в конце концов, деньги просто так не даются. В каждой работе есть свои издержки!

– Что ты называешь издержками? – почти заорал я.

– Тише ты, не ори! – испуганно одернул меня Лешка.

– Что ты называешь издержками? – уже тихо спросил я. – Видеть, как умирает человек, которому ты был призван помочь?

– Что-о-о-о? – Большие голубые Лешкины глаза стали совсем огромными. Он смотрел на меня с искренним недоумением.

От этого недоумения мне стало немного не по себе.

– Ты что несешь? – продолжал Лешка. – Кто умирает? Ты о чем вообще?

Я мгновенно стушевался. Я видел, что Лешка не играет, он действительно не понимает, о чем идет речь. Видимо, и он заметил мое замешательство, потому что проговорил уже более спокойным тоном:

– Ты, видно, перепутал что-то...

– Леша, – тихо произнес я. – А ну-ка пойдем поговорим.

Мы прошли в мой кабинет и сели возле стола. Оба молчали. Я не знал, с чего начать разговор. Наконец не выдержал сам Лешка.

– Я понимаю, – медленно проговорил он, – что меня кто-то видел, наверное, возле похоронного бюро. Да, я действительно работаю там. Подрабатываю, – поправился он. – И работа в самом деле специфическая. Меня попросили заниматься бальзамированием трупов. Разумеется, за хорошие деньги. Поначалу я отказался – не люблю, знаешь ли, мертвецов. А потом оказался в совершенно безвыходном положении. У меня совсем не было денег, к этому добавились еще проблемы, и я подумал – а почему бы и нет? Попробую. Неприятно, конечно, но привыкнуть можно. Особенно когда знаешь, что получишь за это приличные деньги. Больше всего меня, конечно, волновало, чтобы никто в клинике не узнал о том, что я левачу. У нас же здесь все принципиальные! – фыркнул он. – Хотя я считаю, что то, чем я занимаюсь в нерабочее время, никого не должно волновать.

Я слушал Лешку и думал, каким же был дураком. Как можно было строить выводы на пустом месте? Теперь мне уже казалось, что визит Лешки в похоронное бюро – это такая мелочь, на которую не стоило даже внимания обращать. Мало ли, по каким причинам человеку понадобилось посетить это заведение? Но как бы там ни было, я был рад, что ситуация сложилась подобным образом. По крайней мере теперь я знал, что Лешка Виноградов не убийца, и мне было приятно это сознавать.

– Извини, Леша, – сказал я, протягивая Виноградову руку. – Я действительно немного перепутал. Не волнуйся, о том, что ты подрабатываешь таким образом, никто не знает. А я обещаю, что не скажу никому.

– Спасибо, – ответил Виноградов, пожимая мне руку. – Я всегда знал, что ты нормальный парень.

С этими словами Лешка покинул мой кабинет. Я остался один, думая о том, что мне придется переходить на следующую кандидатуру.

Собственно, она у меня уже вырисовывалась. Это был не кто иной, как Вениамин Павлович Светлышев. Я поймал себя на мысли, что с самого начала хотел заняться Четыкиным, наиболее неприятным мне из этой троицы типом, но так получилось, что как раз Четыкин никаких конкретных поводов для подозрений не давал. Мне просто не к чему было прицепиться. А вот Светлышев недавно меня удивил...

У нашей вахтерши такой зычный голос, что его слышно во всех кабинетах.

И когда я услышал, как она говорит Вениамину Павловичу, что его внизу кто-то дожидается, то сразу же насторожился.

Сделав вид, что направляюсь по важному делу, быстро спустился по лестнице в вестибюль, прошел мимо маленького невзрачного человечка и, выйдя на улицу, спрятался за углом здания. Я знал, что Светлышев выведет своего визитера сюда. Руководство клиники очень не любит, когда в рабочее время сотрудников кто-то навещает. Поэтому мы всегда выводили своих гостей на улицу. А Светлышев был человеком осторожным и очень старался не портить отношений с руководством.

Я не ошибся. Через некоторое время дверь отворилась, и Светлышев вышел на улицу в сопровождении того самого человечка, которого я видел в вестибюле. Мне очень не понравились его глаза, горящие каким-то фанатичным блеском.

К сожалению, я почти не слышал, о чем говорили Светлышев и этот человек, но видел, как последний передал моему коллеге белый конверт. Еще я отметил, что Светлышев после разговора с этим человеком нахмурился, помрачнел. Его явно что-то терзало, причем серьезное. Он сразу прошел к себе и заперся в кабинете.

На следующий день Светлышев появился в клинике хмурым, явно не в себе, и был не в состоянии выехать на вызов. Вернее, это заметили коллеги и сами попросили остаться на месте. Он угрюмо сидел в кабинете, ни с кем не разговаривая.

Из разговора Светлышева с маленьким человечком я успел уловить, что они состоят в одном клубе. Но не тащиться же мне теперь в этот клуб, не становиться же поклонником нетрадиционной медицины? Светлышев, если он и есть тот, кого я ищу, сразу заподозрит неладное. В общем, надо посоветоваться с Юрием Николаевичем Чеховым. Сегодня же вечером съездить к нему домой, рассказать о своих новостях и выслушать его мнение по поводу случившегося. Однако произошедшее в тот вечер событие полностью нарушило мои планы.

Я собирался идти домой, когда услышал громкие крики, доносящиеся из коридора:

– Скорее, скорее, человеку плохо!

Вахтерша с перепуганными глазами бегала от кабинета к кабинету и звала на помощь. Из других дверей уже спешили мои коллеги.

Как выяснилось, плохо стало Вениамину Павловичу Светлышеву. Он лежал на полу в вестибюле, закатив глаза, и тяжело дышал. Макаров первым подбежал к нему и проверил пульс. Потом оттянул веки, осмотрел глаза и отдал распоряжение положить Светлышева на носилки и отнести в отдельную палату. Сам Макаров крупными шагами прошел в свой кабинет. Там он позвонил по телефону, вызвав одного из врачей.

Когда вызванный врач прибыл – это был личный знакомый Игоря Станиславовича, – Макаров отвел его в сторону и что-то сказал. Тот кивнул и поспешил в палату, где лежал Светлышев. Нам Макаров велел расходиться, ничего не объяснив.

Пожав плечами, мы разошлись. Однако ни на второй, ни на третий день нам так и не сказали, что же случилось со Светлышевым. Больше всего меня занимал вопрос: почему Макаров вызвал врача со стороны, если любой из нас мог оказать Светлышеву помощь? И что это за врач?

Прошло несколько дней, и по клинике неукротимыми тараканами поползли слухи. Как выяснилось, в так называемом «Клубе психологической разгрузки», который регулярно посещал Светлышев, клиентам создавали максимально комфортную и расслабленную атмосферу. Сами они считали, что это достигается за счет хорошей работы психологов. Однако все оказалось гораздо хуже. Там, оказалось, их попросту приучали к наркотикам. Сначала зелье подсыпали в питье, которым обильно и совершенно бесплатно потчевали всех участников. Организм человека расслаблялся, он чувствовал себя какое-то время просто великолепно, считая, что это результат общения с гуру.

Через некоторое время организм привыкал к определенной дозе наркотика и уже не мог без нее обходиться. Вот тут-то клиенту и объясняли, что он, просто говоря, попал. Нет, он, разумеется, остается членом клуба и может по-прежнему потреблять в нем любые напитки, но уже не бесплатно.

В эти сети умудрился попасть даже такой, казалось бы, опытный и серьезный человек, как Вениамин Павлович Светлышев. Когда он понял, что с ним случилось, то пришел в ужас. Но воля его оказалась довольно слабой, и он не смог бороться со своим недугом. Дело осложнялось еще и тем, что Светлышев был врач. Он сильно стыдился того положения, в которое попал, и предпринимал отчаянные усилия, чтобы скрыть это как от коллег, так и от домочадцев.

Денег на наркотики ему уже не хватало. Ему какое-то время давали в долг, а потом просто, что называется, перевели на счетчик.

Сопоставив эти факты, я пришел к выводу, что маленький человечек, который к нему приходил, шел затем, чтобы сказать Светлышеву об истечении срока долга. Поэтому Светлышев и впал в депрессию – денег нет, наркотиков тоже.

Организм донимал его, требуя свою порцию отравы, и в итоге Светлышев решился на должностное преступление – позаимствовал наркотические средства в клинике. Но, не рассчитав, переборщил с дозой. То есть получилась обычная передозировка, от которой умирают многие наркоманы.

На счастье, Светлышев выжил. Он лежал в наркологической клинике, и вопрос о его дальнейшей судьбе был открыт. Как выяснилось, он рассказал о клубе сам, и этим рассадником заразы заинтересовались правоохранительные органы. Подозрительный гуру был арестован, то, что он являлся наркоторговцем, доказано. Члены клуба разбрелись кто куда – кого отправили на лечение, кто просто скрывался от врачей и милиции.

Руководство клиники предпринимало все усилия, чтобы эта некрасивая история не выплыла наружу. Но сотрудники все равно перешептывались между собой, и руководству пришлось смириться с этим, понадеявшись только на то, что этот инцидент не выйдет за стены больницы.

Конечно, это печальное событие еще не являлось доказательством того, что со Светлышева автоматически снимались подозрения в убийствах – если таковые и были, разумеется. Но, проанализировав ситуацию, я решил, что такое вряд ли возможно. Прежде всего потому, что у Светлышева не было денег на наркотики. Будь он врачом-убийцей, он бы не дошел до того, чтобы воровать в клинике...

У меня оставался только один подозреваемый – Четыкин, – и именно его персоной я собрался заняться в ближайшее время. И как только приступил, на меня, точно из мешка, посыпались неприятности.

Увы, предсказания старика Петковского начали сбываться даже раньше, чем я успел их как следует обдумать. Точнее, не прошло и недели. За это время я успел сделать многое – получить от Хоменко дискету с информацией, купить ему на последние деньги бутылку дорогущего виски, просмотреть вместе с Мариной информацию на ее персональном компьютере и обнаружить нечто, за что можно было уцепиться. Но едва я попытался это сделать, как мне подставила свою стройную ножку светловолосая Инна – в полном соответствии с гипотетическим сценарием Петковского.

Накануне мы отстояли ночное дежурство – достойно и без происшествий. Ничего примечательного, пожалуй, не случилось, если не считать незапланированного визита на Маленковскую улицу, который я организовал по собственной инициативе. Мне нужно было проверить некую информацию. Отклонение от маршрута было небольшим, но Инна, как оказалось, немедленно взяла на заметку мою самодеятельность.

В глаза она мне ничего не сказала. Мы холодновато распрощались, и я отправился в свое отделение – мне предстояло пробыть в больнице еще шесть часов. Это самая неприятная сторона совмещения должностей – когда после ночного дежурства ты вынужден снова приступить к работе, хотя глаза у тебя слипаются и в голове гудит улей. Я уже успел сделать утренний обход и посмотреть всех своих пациентов – слава богу, у нас их на душу врача приходится не более пяти-шести человек, – как меня потребовали к начальству.

Выглядело это сначала не слишком угрожающе. Просто в палату, где я осматривал последнего пациента, заглянула старшая медсестра и негромко предупредила совершенно нейтральным и даже извиняющимся тоном:

– Владимир Сергеевич, пожалуйста, как только освободитесь, зайдите к Игорю Станиславовичу. Он давно вас спрашивал.

Я немного удивился. Макаров редко вызывал сотрудников к себе в кабинет. Руководителем он был весьма демократичным, общение предпочитал ненавязчивое и без подчеркивания своего начальственного положения. Отношения в терапевтическом отделении между коллегами были скорее товарищескими, чем служебными. Может быть, этому способствовал и сам Игорь Станиславович, державшийся ровно и доброжелательно с самой последней санитаркой, а в кадровой политике делавший упор на привлечение в отделение сотрудников молодых, энергичных и коммуникабельных.

Обилие в отделении молодых, спортивного вида врачей-мужчин в сочетании с мягкостью и утонченностью манер Игоря Станиславовича давало пищу для злых языков, которые усматривали в этом весьма нетрадиционную подоплеку. Своего мнения по этому вопросу у меня еще не сложилось, поскольку никаких доказательств ни в пользу традиционного, ни в пользу нетрадиционного варианта попросту не было. Мы общались с Макаровым довольно часто, но беседы наши касались исключительно рабочих моментов. Как говорится, ничего личного.

В кабинет Макарова я вошел безо всяких задних мыслей. Он сидел на вертящемся полукресле за письменным столом и курил тонкую ароматную сигару, аккуратно стряхивая пепел в изящную маленькую пепельницу из горного хрусталя. Окно было открыто, и синий дымок ленивой струйкой уплывал наружу, где развеивался теплым августовским ветром, несущим в комнату вяжущий аромат дубовой листвы.

Курение в нашей клинике абсолютно не поощрялось, но некоторые сотрудники благополучно предавались этому пороку, не афишируя его, но и не особенно скрываясь. Я знал нескольких таких людей – все они занимали различные должности, необязательно начальственные. Каким закономерностям подчинялось снисходительное к ним отношение, мне так и не удалось понять. Но Макаров был одним из этих счастливцев. Увидев меня, Игорь Станиславович отложил сигару, поднялся и, шагнув из-за стола, радушно пожал мне руку.

– Привет, Володя! – сказал он бодро, но с некоторым смущением. – Может быть, присядешь?

– А кто хозяин? – удивился я. – Мое дело маленькое, прикажете – присяду, прикажете – по стойке «смирно» буду стоять.

– Да брось ты! – рассмеялся Макаров и хлопнул меня по плечу. – Но, пожалуй, ты прав – садиться не обязательно. Разделаемся уж сразу...

– С чем разделаемся? – поинтересовался я.

Макаров посмотрел на меня внимательными мудрыми глазами.

– Да вот, понимаешь, вызывают нас с тобой на ковер. Штейнберг вызывает.

Я вытаращил глаза.

– А в чем я провинился? – В голову мне почему-то сразу пришли компьютер, коварный Хоменко и приказ об увольнении.

– Вообще-то это я хотел у тебя спросить – в чем, – улыбнулся Макаров.

– Я чист, как новорожденный младенец, – категорически заявил я. Мое гражданское сознание еще не созрело для добровольных признаний.

– Ну, тем лучше, – с облегчением вздохнул Макаров. – Тогда пойдем, так и скажем старикану...

– Но ты в самом деле не знаешь, Игорь Станиславович, чего он от меня хочет? – подозрительно допытывался я по пути.

– Абсолютно, – отвечал Макаров. – Но тон у старика был весьма суровым.

Мне оставалось только гадать. Однако интуиция подсказывала, что причина может быть только одна – я со своими поисками где-то засветился. Тогда я размотал в памяти всю цепочку.

Четыре дня назад я появился у Марины с букетом цветов и с дискетой в кармане. Она открыла дверь, явно меня не ожидая. На ней был простой ситцевый халат, а волосы влажны и не расчесаны. Как всякая женщина, она прежде всего была раздосадована, что ее застали в таком неподготовленном виде.

– Я тебя не ждала! – заявила она с упреком. – И затеяла стирку. Будешь теперь сидеть один и терпеливо ждать, пока я закончу и приведу себя в порядок. Положи цветы на тумбочку – у меня руки мокрые.

Я послушно выполнил распоряжение и поспешил ее обнять, пока она не скрылась в ванной комнате, где с негромким шумом работала стиральная машинка.

– Да отпусти же! – сердито сказала Марина, уворачиваясь от моих объятий.

В разрезе халата на мгновение мелькнула маленькая острая грудь. У меня перехватило дыхание, и я сейчас же забыл о цели своего визита.

– Ты сумасшедший! – пробормотала Марина немного погодя, когда мы сумели прервать наш затянувшийся поцелуй. – Ты живешь беззаботно, как птица, подчиняясь только своим желаниям. Но я не собираюсь идти у тебя на поводу. Сегодня у меня хозяйственный день, и планов я не изменю, учти это!

Я подумал, что, если не удастся отвлечь Марину от хозяйственных забот, вечер действительно будет окончательно потерян. Тогда я сделал загадочное лицо, запустил руку в карман и помахал в воздухе дискетой.

– Сегодня у тебя будет день экспертиз, – заявил я категорически. – Мне удалось раздобыть то, о чем мы с тобой говорили. Здесь информация за шесть последних месяцев.

Марина посмотрела на дискету и обреченно вздохнула.

– Все равно, – сказала она упрямо. – Пока не закончу дела, даже пальцем не шевельну. Сиди и жди!

Какое-то время я сидел и ждал, разглядывая одинокую женскую обитель, полную соблазнительных запахов и милых безделушек. Какой контраст она представляла по сравнению с моей холостяцкой берлогой! Я попытался вспомнить, убрал ли я наконец валявшееся на виду ружье для подводной охоты, но даже эта подробность не всплывала в моей памяти.

Наконец появилась хозяйка. Она уже успела переодеться в синее облегающее платье, причесаться и подкрасить губы. Но вид у Марины после этого сделался еще более неприступным.

– Тебе сделать кофе? – деловито спросила она и, когда я отказался, так же деловито объявила: – Тогда начнем! Где твой компромат?

Я достал дискету, и Марина уселась за компьютер. Включив его и введя дискету, она строго посмотрела на меня и уточнила:

– Итак, что ищем?

– Все! – решительно ответил я.

Марина знаком показала мне, чтобы я сел рядом. Пальцы ее забегали по клавиатуре. Цепочки знаков и букв побежали по экрану монитора.

– Будем надеяться, что у вас не принято шифровать информацию, – произнесла Марина. – Как зовут твоего неприятного человека?

– Четыкин Роман Ильич, – ответил я.

– Ищем Четыкина, – заявила Марина, снова принимаясь за клавиатуру. – Вот он. Теперь смотри внимательно и решай, что представляет в данном случае интерес. То, что тебе нравится, мы можем распечатать.

На экране компьютера одно за другим стали появляться сведения о каждом вызове Романа Ильича – с адресами, диагнозами, проведенным лечением и прочими подробностями. Следует отдать ему должное – поездил он за эти полгода немало и многим помог, оказывая помощь квалифицированно и своевременно. Пожалуй, придраться было сложно – действовал Четыкин, как правило, квалифицированно и безошибочно. Да что там – как правило! Он был на высоте постоянно.

Я уже чувствовал легкое разочарование от бесплодности своих поисков и всматривался в экран не так внимательно. Пересмотрев бездну информации, я к тому же несколько подустал. Неожиданно Марина спросила:

– Что такое «смерть до приезда "Скорой"?» Что это означает?

– Да то самое и означает, – встрепенулся я. – Вызов поступает, когда больной еще жив, но, пока «Скорая» передвигается по городу, он благополучно отдает богу душу. Иногда такое происходит.

– И что в таких случаях предпринимает врач «Скорой помощи»?

– Если смерть наступила менее чем полчаса назад, врач обязан проводить реанимационные мероприятия, вызвав на подмогу реанимационную бригаду. Однако в большинстве случаев помочь уже не удается... А в чем дело?

Марина кивнула на экран:

– Видишь, здесь именно такой случай. Написано, что реанимационные мероприятия эффекта не дали. Но на подмогу твой Четыкин никого не вызывал. Это может что-нибудь означать?

Я пожал плечами:

– Строго говоря, инструкция в какой-то мере нарушена. Но бывают разные обстоятельства. Может быть, у него не было времени сделать вызов. И потом, Четыкин – опытный врач, он может безошибочно предполагать, что больному уже не поможет никакая бригада. Такие решения остаются без последствий, особенно если родственники не предъявляют претензий.

– Или если родственники с самого начала преследуют определенные цели, да? – проницательно взглянула на меня Марина.

– Ты полагаешь... – пробормотал я, с недоверием разглядывая застывшие на экране строчки.

Вызов касался некоей больной по фамилии Смирнова, страдавшей, как и покойный Зелепукин, опухолью печени в последней стадии. Метастазами, видимо, были затронуты уже многие внутренние органы, и больная была, несомненно, обречена. Но, пожалуй, Марина права – этот случай заслуживал внимания хотя бы потому, что был похож на предыдущий.

– Распечатываем? – уточнила Марина.

Я кивнул, она нажала какую-то кнопку, и из принтера вылезла полоса белоснежной бумаги с отпечатанным на ней текстом.

– Ищем что-то похожее? – спросила Марина.

Искать теперь пришлось недолго – у Четыкина за один месяц случилась еще одна смерть до приезда «Скорой», и эта смерть показалась мне еще сомнительнее. Больной Саврасов, состояние после острого нарушения мозгового кровообращения – однако смерть наступила, по заключению Четыкина, от острого инфаркта миокарда. А самое главное, что настораживало, больной был одинок и пользовался услугами неизвестной сиделки. То есть неизвестной нам, а не ему. Полагаю, что больному она была знакома, но в тексте об этом не было ни слова.

Эта информация также подверглась распечатке, и я, пряча листки в карман, предложил Марине немедленно съездить на ее машине хотя бы по одному адресу. Во мне проснулся инстинкт охотника – в том или ином виде он присутствует в душе каждого мужчины.

Час был уже довольно поздний, не слишком подходящий для неожиданных визитов, но Марина неожиданно легко согласилась – видимо, охотничий инстинкт присущ и некоторой части прекрасной половины человечества.

Но Марину, видимо, кое-что смущало, потому что по пути на улицу Добролюбова она меня спросила:

– И что же ты собираешься сейчас сказать наследникам гражданки Смирновой? Мол, не злодеи ли вы, уважаемые наследники? – Она с интересом покосилась на меня и слегка улыбнулась.

Вопрос был далеко не праздным – я действительно не знал, что сказать предполагаемым наследникам. Но мне казалось, что я сумею прочитать ответ на их лицах, даже не задавая никаких провокационных вопросов, – поскольку был убежден, что преступление должно оставить на них какой-то отпечаток. Во всяком случае, судьба квартиры тоже представляла известный интерес.

Когда мы добрались до места, было уже десять часов вечера. Марина остановила машину возле основательного семиэтажного здания и выжидательно посмотрела на меня.

– Подожди меня здесь, – предложил я. – Я мигом поднимусь – и обратно.

Марина отрицательно покачала головой.

– Одного я тебя не отпущу, – возразила она. – Вдруг тебя опять ударят чем-нибудь тяжелым по голове, и ты забудешь, кто ты и откуда... Только этого мне еще не хватало!

– Хорошо, я согласен, – ответил я. – Но любые переговоры предоставь вести мне. У меня нюх на преступников.

– У них, к сожалению, на тебя тоже, – сказала Марина. – Поэтому я и взялась тебя сопровождать.

Мы поднялись на третий этаж. Еще на лестнице до нас донеслись чуть приглушенные звуки безудержного веселья, возбудившие во мне смутные подозрения. Подозрения переросли в уверенность, когда мы вышли на лестничную площадку. Музыка доносилась из-за двери именно той квартиры, где недавно проживала несчастная Смирнова. Музыка была блатной и очень громкой. Вдобавок она сопровождалась раскатами смеха и пьяными выкриками. Собственно, способность веселиться под такую музыку вызывает у меня оторопь. Песня, в которой мужественный баритон повествует о том, как он, отсидев пятнадцать лет, зарезал неверную подругу и сел еще на пятнадцать, может развеселить разве что того, кому присудили гораздо меньший срок.

Однако обитатели квартиры не разделяли моих сомнений и веселились на всю катушку. Марина посмотрела на меня с тревогой и вцепилась в мой рукав.

– По-моему, нам лучше отсюда уйти, – сказала она.

Мне и самому так казалось, но жаль было потраченного времени.

– Мы только спросим, не дома ли хозяйка, – пробормотал я. – Выдадим себя за дальних родственников. И выразим соболезнование, когда узнаем печальную новость.

– Звучит довольно кощунственно, – недовольно произнесла Марина.

– Не ехать же обратно с пустыми руками, – не слишком убедительно возразил я и нажал на кнопку звонка.

Долгое время никто не открывал, а потом дверь внезапно и с грохотом отворилась, точно отброшенная взрывом, и на пороге возникла пьяная в дым девица в черной ажурной кофточке, под которой колыхалась спелая грудь, и в огненно-зеленых фосфоресцирующих сланцах.

– Какой красавчик, м-м-м! – безо всякого вступления промычала она и властным движением привлекла меня к своим вздрагивающим жарким полушариям.

Освободиться мне удалось далеко не сразу – девица оказалась упрямой и липкой, как патока. Пока я, как Лаокоон, боролся со змеями, в которые превратились ее наманикюренные потные руки, на площадку выскочил коренастый и кривоногий парень в белых шортах и майке без рукавов. У него были шалые нерассуждающие глаза и синяя татуировка на дельтовидных мышцах.

– Ты какого... – сказал он с гневным недоумением, – лапаешь мою бабу?!

– Нужна мне твоя баба! – с досадой ответил я, отрывая наконец от себя неугомонную девицу. – Я по делу пришел.

Едва я успел одернуть пиджак, как из дверей вывалились еще трое разгоряченных хлопцев, внешность которых была ненамного привлекательнее и которым очень хотелось закончить вечеринку чем-то особенным.

– Кого, Толян? – загалдели они, шныряя глазами. – Наезжает кто?

Я почувствовал на своем локте прикосновение хрупкой ладони.

– Пойдем отсюда, я тебя умоляю! – тревожно прошептала Марина. – Ты не видишь...

Увы, моя миссия в данном случае оборачивалась конфузом, если не чем-то похуже. Я примирительно поднял руки и отступил назад, сказав громко и добродушно:

– Все, пацаны! Исчезаю! Произошла ошибка! Приношу свои извинения!

Компания застыла на месте. Мой вежливый тон ошеломил их и сбил с толку. Видимо, в своей повседневной жизни они привыкли к иным оборотам, и моя речь прозвучала для них, как китайский язык.

Пока они приходили в себя, мы спустились этажом ниже и дальше уже бросились бегом, хохоча по пути, как безумные. Мы вылетели на улицу и бросились к машине. Марина смеялась так, что никак не могла попасть ключом в замок зажигания.

– Ой, не могу! – стонала она. – Твой нюх тебя не подвел! Это называется – не зря съездили! Ты пользовался оглушительным успехом...

К моему смеху примешивалась изрядная доля смущения. Я представил себе, насколько нелепо и комично выглядел, сражаясь с ополоумевшей девицей, – это была сильная картина!

– Зато меня не успели ударить по голове! – с удовольствием заметил я. – Поэтому нашу поездку нельзя считать совсем уж неудачной.

Как оказалось, я несколько поспешил с выводами – неожиданно в полумраке мелькнули два зеленых фосфоресцирующих пятна, и симпатизирующая мне девица, пошатываясь, выбежала на тротуар. Заметив нашу машину, она, не раздумывая, рванула на себя заднюю дверцу и плюхнулась на сиденье. Салон наполнился сложным, но определенно пьянящим ароматом.

– Поехали отсюда! – решительно объявила девушка, вызвав своим заявлением новый приступ смеха у Марины.

Она хохотала, опустив лицо на руки, скрещенные на рулевом колесе. Наша непрошеная пассажирка посмотрела на нее с неприкрытой обидой и неуверенно сказала:

– Чего она ржет? Красавчик, скажи ей, чтоб перестала! Мне здесь уже надоело... Нужно ехать!

Мне тоже показалось, что нужно ехать. Вдогонку за девицей из темного двора выбежала вся свора – впереди на кривых ногах переваливался разъяренный Толян. Мы стояли на самом виду, на освещенном месте, и искать нас долго не надо было.

– Заводи машину! – взмолился я. – Иначе мы пропали!

Марина, все еще посмеиваясь, оглянулась назад и вдруг неожиданно и быстро взялась за дело. Движения ее сделались ловкими и точными. Мотор взревел, и «Жигули», как мне показалось, одним прыжком оторвались от тротуара и помчались вперед. В тылу раздались негодующие крики, и пустая банка, пущенная вдогонку, прогремела, ударившись о багажник.

– Ну, милая, – холодно осведомилась Марина, когда мы отъехали на безопасное расстояние. – И куда же вас везти?

Девица легкомысленно махнула на меня.

– Ты какой предпочитаешь, а, красавчик? – спросила она.

Я резко обернулся и, перегнувшись через спинку сиденья, пристально посмотрел на пассажирку. У нее было бледное, расслабленное лицо, перемазанное тушью и помадой, глаза пьяно косили.

– А зачем ты сбежала от своих друзей? – спросил я.

Девушка попыталась изобразить на расползающемся лице снисходительную гримасу.

– Они мне на-до-е-ли! – раздельно произнесла она.

– А по какому случаю гуляли? – не отставал я.

– По случаю... новоселья... – икнув, ответила девушка. – Квартиру видели? Вот Толян ее... ик!.. купил... а теперь отмывает...

– А у кого он ее купил?

– У Сашки Смирнова, – объяснила пьяная девушка. – Он там был прописан. Вообще-то он там не жил... Там у него мать жила... Ик! Он ее, значит, угробил... а хату продал...

Я схватил ее за плечо.

– Постой-постой! А откуда ты знаешь, что он ее угробил?

Пьяная фыркнула:

– Подумаешь. Это все знают! Этот Сашка такая сволочь – родную мать не пожалеет. Вот он и не пожалел...

– Так он ее сам, что ли? – недоверчиво спросил я.

– Зачем сам? – возразила девушка. – Человека нанял, и все. Сейчас за деньги кого хочешь можно угробить. Вот, например, тебя, красавчик.

– Послушай! – ласково и почти умоляюще проговорил я. – А, может быть, ты знаешь того человека – ну, которого Сашка нанял?

Девушка капризно столкнула со своего плеча мою ладонь и очень усталым голосом пробормотала:

– Да не знаю я никого! И Толян не знает. И никто. С этим Сашкой Смирновым никто дружить не хочет, потому что он – сволочь!

Я охотно поверил в это, хотя и насчет Толяна у меня тоже были определенные сомнения. Больше из девицы вытянуть ничего не удалось, она раскисла, понесла уже полную околесицу, и мы с удовольствием избавились от нее, высадив в районе Тверской.

– Ну, что скажешь? – не в силах сдержать торжество, спросил я у Марины.

– Скажу, что по второму адресу не поеду, – ответила она. – Я элементарно боюсь.

– Заскочу завтра на «Скорой», – заявил я. – Но тебе не кажется, что мы на верном пути?

Марина пожала плечами.

– Может быть, да, а может быть, нет, – безразлично проговорила она. – Что, собственно, мы сегодня узнали? Что Сашка Смирнов – сволочь? По-моему, эта характеристика слишком субъективна, ты не находишь?

– Может быть, разыскать его? Как ты думаешь? – неуверенно предположил я. – Спросить напрямую, известна ли ему фамилия Четыкин?

– А если он прямо ответит, что незнакома? – возразила Марина. – Знаешь, я подумала – а что, если этот твой Четыкин вообще ни при чем? Если эти случаи не имеют ничего общего с преступлением?

– Я нутром чувствую, что имеют! – горячо сказал я.

– Ах да, у тебя же нюх! – пропела Марина, невольно усмехаясь.

– Смейся-смейся, – обиженно сказал я. – Вот увидишь, что я был прав!

– Это как раз тот случай, – заметила Марина, – когда мне хотелось бы, чтобы ты ошибся.

Но я придерживался иного мнения. У меня действительно было ощущение, что я брожу совсем рядом с разгадкой и просто не знаю, с какой стороны вход.

Я попробовал повторить попытку уже на следующий вечер, едва заступив на дежурство. Я был слишком нетерпелив и заехал по второму адресу на «Скорой». Мы выполнили вызов и ехали назад в больницу. Нам было практически по пути, и я просто сказал водителю:

– Степаныч, будь другом – заскочим на минутку по одному адресу!

– Нет проблем! – ответил Степаныч и покатил туда, куда я ему указывал.

Праведная Инна поджала неодобрительно губы, но я на правах старшего позволил себе проигнорировать такой неопределенный жест. В конце концов, мои помыслы направлены на достижение благородной цели, и не юным девам судить меня.

В дом номер четыре по улице Маленковской я отправился, разумеется, налегке, но не снимая белого халата. В ночном сумраке моя одинокая фигура приковывала внимание окрестных жителей, но я и не собирался прятаться. Мне просто хотелось взглянуть на обитателей квартиры, где умер больной Саврасов – если, конечно, таковые имелись.

Я еще раз сверился с адресом и, найдя нужный подъезд, поднялся на четвертый этаж. Табличка с фамилией покойного еще продолжала украшать дверь квартиры.

Я позвонил, не особенно надеясь, что мне удастся кого-то застать. Однако почти сразу же в прихожей послышались торопливые шаги, и дверь открылась. Я увидел молодого человека с круглым сытым лицом и прозрачными глазами, которые смотрели на меня внимательно, но без особого любопытства. Молодой человек надевал на ходу пиджак, с некоторым усилием натягивая его на хорошо развитые плечи и помогая себе неловкими судорожными движениями шеи.

– Вы к кому? – спросил он, справившись с пиджаком. – Может, ошиблись адресом?

– Нет, все точно, – ответил я. – Ведь хозяин этой квартиры умер?

– Умер, – безразлично подтвердил молодой человек. – И что же из этого?

– Видите ли, я ищу квартиру, чтобы купить, – сымпровизировал я. – Заплачу хорошие деньги. Мне нравится этот район.

Пристальный взгляд молодого человека сказал мне, что он не верит ни одному моему слову.

– Так как? Вы не продаете эту квартиру?

– С чего вы взяли? – Ответ прозвучал откровенно грубо. – Кто вы вообще такой?

– А разве не видно? – удивился я.

Молодой человек помолчал, видимо, считая в уме до десяти, – ему не хотелось терять хладнокровия.

– Эта квартира не продается, – терпеливо сказал он наконец. – Обратитесь куда-нибудь еще. В Москве миллион человек торгуют квартирами.

– Но мой друг Роман Ильич Четыкин рекомендовал обратиться именно к вам, – сблефовал я. – Он заверил меня, что квартира пойдет в продажу.

Моя хитрость не имела успеха – лицо молодого человека ничего не выражало. Он посмотрел на меня, как на идиота, и отвернулся. Затем он выключил в прихожей свет, оттеснил меня от входа и запер дверь снаружи. Делал он все обстоятельно, держась независимо и внушительно.

– Между прочим, – бросил он через плечо, – я в жизни не слышал фамилии Четыкин и не понимаю, как он мог вас в чем-то заверять... Вы что, работаете с этим типом?

Этот невинный вопрос меня насторожил – если он был задан неспроста, то получалось, что моя персона заинтересовала неприступного стража. Если я отвечал честно, то сразу давал понять, где меня нужно искать. Если бы молодой человек не знал Четыкина, вряд ли он стал бы задавать такой вопрос.

– Нет, работаем мы в разных местах, – уклончиво ответил я. – Просто мы вместе учились и до сих пор помогаем друг другу. У нас очень трогательные отношения, знаете ли...

– «Голубые», что ли? – сморщившись, спросил молодой человек, делая вид, что абсолютно теряет ко мне интерес.

Понимая, что больше мне здесь выудить ничего не удастся, я повернулся и быстро начал спускаться по лестнице. Мне вдруг пришло в голову, что молодой человек непременно захочет проследить за мной. Нужно было побыстрее сматываться. Он подтвердил мои опасения, и я сразу же услышал дробный стук его каблуков за спиной. Через минуту он выскочит на улицу и без труда сможет узнать номер моей машины.

Теперь я убедился, что и с этой квартирой не все чисто, и пока преимущество было на моей стороне. Уступать его противнику было бы неосмотрительно, и я решил немедленно остановить его.

Сделав вид, что я пытаюсь оторваться от молодого человека, я сбежал вниз и выскочил в тамбур подъезда. Для убедительности я хлопнул еще и входной дверью. Мой преследователь также ускорил шаг и в следующее мгновение распахнул дверь тамбура. Его коренастый силуэт четко нарисовался на фоне бледно-желтой стены. Я сделал шаг из темноты – навстречу ему – и, вложив в удар всю тяжесть своего тела, саданул кулаком в гладко выбритую челюсть.