Палач в белом Серегин Михаил

Лариса дождалась, пока спиртное окончательно ударит Четыкину в голову, а потом встала и потянула его за рукав.

– Пойдемте со мной! – заманчиво шепнула она.

Роман Ильич, точно заговоренный, проследовал в комнату Ларисы. Неожиданно она наклонилась и, схватив его за плечи, впилась в губы яростным, долгим поцелуем, потом она оттолкнула его и глухо сказала: «Раздевайтесь!»

Ее сильные руки взлетели вверх, срывая через голову желтую майку. Перед самым носом Четыкина колыхнулись две огромные налитые груди, светло-шоколадные у основания и матово-белые на вершине, где их украшали широкие нежно-розовые соски. Четыкин лихорадочно снимал с себя одежду – пьяные руки плохо слушались его.

А Лариса уже опередила его и стояла теперь перед Романом Ильичом, блистая наготой и здоровьем, – большая, смуглая, ловкая, готовая на все. Едва не рыча от нетерпения, он сорвал с себя последние тряпки и бросился на девушку как дикий зверь, стараясь впиться в ароматную упругую кожу ладонями, зубами, всем своим существом. Она не сопротивлялась, а, наоборот, притягивала Четыкина к себе, обволакивала, душила в объятиях и увлекала все дальше и дальше – в черный бездонный омут.

* * *

Неприятности мои вовсе не собирались прекращаться. По-моему, неприятности существуют в природе в форме эдаких гирлянд, и если ты цепляешь одну, то непременно вытаскиваешь целую связку. Я, правда, решил теперь быть предельно осторожным. После вызова на ковер мне ничего больше не оставалось, как стать тише воды и ниже травы.

Макаров, кажется, тоже заметил во мне положительные перемены, потому что в течение рабочего дня я несколько раз ловил на себе его сочувственно-любопытствующие взгляды. Однако о том, что случилось накануне, мы больше не разговаривали и вообще за все время перекинулись едва ли парой фраз.

Только перед моим уходом Игорь Станиславович, прощаясь, сказал:

– Жалко, мне тут надо задержаться, а то бы подбросил тебя. Я сегодня на колесах... Может, подождешь с полчасика?

Я вежливо поблагодарил и отказался. Я всегда трудно иду на сближение с начальством, даже столь обаятельным. Впрочем, с обаятельным, по словам Хоменко, следовало особенно держать ухо востро.

Таким образом, отвергнув попытку к сближению, я отправился домой. Планы у меня были самые неопределенные: я намеревался хорошенько выспаться, а вечером позвонить Марине. Последние события, которые я сам спровоцировал, меня несколько утомили. Но теперь все должно быть по-другому, решил я. Нужно перестать гоняться за тенью Четыкина, никаких дивидендов эта погоня мне не принесет. В своих поисках я не продвинулся ни на шаг: по-прежнему лишь смутные подозрения, догадки и личная неприязнь. Если я еще раз засвечусь с чем-то предосудительным – меня попросту вышибут с работы, а Четыкин будет только посмеиваться. После моей выходки на Маленковской его могли предупредить, что кто-то проявляет к нему интерес... Наверняка он, конечно, не знает, но если ему передали описание моей внешности, рано или поздно догадается.

На улице сияло солнце, но с запада накатывалась огромная, на полнеба, туча – белая по краям и свинцово-черная в середине. Если я быстренько не доберусь до метро, то получу мощный душ с громом и молнией в придачу.

Я прибавил шагу и, проскочив пропускной пункт, покинул больницу и, бросив озабоченный взгляд на небо, поспешил в сторону Тверской. И тут меня окликнули. Резко остановившись, я обернулся на голос и испытал небольшой шок – ко мне приближался Четыкин собственной персоной!

Признаться, в первую секунду я даже растерялся. К такому повороту событий я не был готов. Сам Четыкин, по-видимому, тоже чувствовал себя не вполне уверенно – физиономия у него выглядела бледновато, а губы сводила неловкая кривая усмешка. Он шел, сутулясь и прихрамывая, с явной опаской, но в то же время в нем чувствовалась какая-то отчаянная решимость. Не доходя метров двух до меня, он остановился и сказал неприязненно:

– Здравствуйте, Ладыгин! Нам нужно поговорить.

Мне показалось, что он с похмелья – слишком отечным и измученным было его лицо, а губы, сухие и потрескавшиеся, еле ворочались: может быть, он боялся дышать на собеседника. Я уже пришел в себя и поэтому, независимо пожав плечами, спокойно сказал:

– Нужно так нужно! А о чем мы будем говорить?

Четыкин коротко взглянул на меня своими прозрачными, ничего не выражающими глазами, кашлянул и пробормотал с затаенным вызовом:

– Зачем вы ввели в заблуждение людей, будто я предлагал вам квартиру на Маленковской? Что это за странные шутки, Ладыгин? У родственников горе, а вы отмачиваете такие номера! Да еще ссылаетесь при этом на меня!

В этой тираде было чертовски много любопытного, сейчас главным было правильно распорядиться этой информацией. Я опять воспрял духом и впал в охотничий азарт.

– А почему вы знаете, что я отмачиваю номера? – невозмутимо спросил я Четыкина. – Вы что, за углом стояли?

Четыкин смешался, но тут же взял себя в руки.

– Мне вас описали! – зло сказал он. – Нетрудно было догадаться. Таких оригиналов – раз-два и обчелся! Имели еще наглость записать меня в свои друзья!

– Вам не хочется иметь такого друга, как я? – В голосе моем прозвучало неподдельное изумление. – Выходит, я зря льстил себя надеждой? Мне так хотелось назвать вас другом – хотя бы заочно, – что я не удержался...

– Перестаньте паясничать! – оборвал меня Четыкин. – Ваше поведение недопустимо. Мне не школьники. Вы позорите не только себя – клинику!

Я озадаченно посмотрел на Четыкина и спросил с испугом:

– Вы так полагаете?

Четыкин брезгливо ответил:

– Я бы вас на пушечный выстрел не подпустил ни к одному больному! У вас отсутствует элементарное понятие о чувстве ответственности.

– Ну вот это неправда! – с обидой заявил я. – У меня с чувством ответственности как раз все в порядке!

– Объясните тогда, зачем вам понадобился этот цирк с квартирой на Маленковской? – потребовал Четыкин.

Ради этого вопроса и была задумана эта встреча, Четыкина интересовала подоплека моих поступков – это было несомненно. Во всей его невзрачной фигуре ощущалось напряжение. Я решил выложить ему правду.

Конечно, это было, наверно, несерьезно с точки зрения профессионального сыщика. Но мне подумалось, что если Четыкина не подстегнуть, то от него ничего не удастся добиться. Поставленный перед проблемой лоб в лоб, он скорее начнет совершать ошибки – таковы были мои рассуждения.

– Дело в том, Роман Ильич, – серьезно сказал я, – что в отношении вас я испытываю сильнейшие подозрения.

– Подозрения? – Голос Четыкина прозвучал надменно. – Что за чепуха? Опять ваши шутки?

– Может быть, – сказал я жестко. – Вам виднее. Я подозреваю, что вы по просьбе родственников осуществляете эвтаназию хроническим больным... Предполагаю, что вы приложили руки к трем убийствам – Зелепукина, Смирновой, Саврасова...

Он даже не моргнул своим рыбьим глазом. Только помолчал, разглядывая меня, как диковинный экспонат, а потом произнес медленно и членораздельно:

– Крайне сожалею, Ладыгин, что разговор наш велся без свидетелей... Мне очень бы хотелось подать на вас в суд и хорошенько проучить! Впрочем, кое-какие меры я все-таки приму. Я выйду на Штейнберга, а возможно, и на самого главного. Я попрошу оградить меня от грязных инсинуаций! Думаю, они пойдут мне навстречу... В конце концов, если вы будете продолжать распускать эти сплетни, пострадает не только моя репутация, но и всей больницы...

– А если все-таки окажется, что я прав, Четыкин? – устало спросил я.

Ход он придумал, конечно, классный – представить меня перед Штейнбергом в качестве негодяя, намеренно порочащего репутацию клиники. Лучше уж записать себя в самоубийцы.

– Вы – сумасшедший маньяк! – брезгливо сказал Четыкин. – Параноик. Все, кого вы упоминали, умерли своей смертью, все документально подтверждено, имеются свидетели. Зелепукин вообще не имеет ко мне никакого отношения – я и не знал, что он умер. С тем же успехом я могу предъявить обвинение вам – в вашей практике было не меньше умерших пациентов! Если в вашей голове осталась хоть капля здравого смысла – подумайте об этом... Но к руководству я все равно обращусь. Считаю своим долгом своевременно доложить о недостойном поведении коллеги! Пусть они поступают, как сочтут нужным, но я не желаю сохранять в тайне такое двусмысленное положение!

Он отбарабанил все это одним духом и с облегчением облизал пересохшие губы. Ему в самом деле неплохо было бы опохмелиться. Мне же впору было начать пить, потому что этот ничтожный тип в один момент оставил меня без козырей. Если подходить формально, логика была полностью на его стороне. Действительно, и у меня не раз и не два умирали больные. Вся разница была только в том, что про себя я точно знал, что я не убийца, а про Четыкина точно не знал. Но это был не ахти какой аргумент. Если он действительно решится наябедничать, этот аргумент не сработает и моя карьера в клинике завершится самым жалким образом.

Пока я собирался с мыслями, Четыкин повернулся кругом и решительно заковылял прочь, слегка приволакивая правую ногу. Где-то он вчера здорово погулял. Но его тщедушная фигурка выражала праведное негодование и непреклонность. Его плоский плешивый затылок говорил, что мне в скором времени очень не поздоровится.

С мыслями я так и не собрался и даже пропустил момент, когда из ворот выехал серебристый «Фольксваген» Макарова. Игорь Станиславович пользуется таким кредитом доверия, что даже машину ставит на территории клиники, в то время как простые смертные вынуждены припарковывать свои колымаги в окрестных переулках. Простым людям редко удается занять столь прочное положение в этом мире.

Между тем «Фольксваген» выехал на мостовую, свернул направо и плавно притормозил около меня. Я, находясь под впечатлением от полученной отповеди, прореагировал на него слабо, и Макаров был вынужден, перегнувшись через сиденье, открыть переднюю дверцу, чтобы привлечь мое внимание.

– Але, гараж! – шутливо крикнул он. – Володя, ты в порядке?

Я попытался улыбнуться.

– Все нормально! – сказал я, не совсем, видимо, чистосердечно.

– Ты уверен? – строго уточнил Макаров и жестом показал мне на место рядом с собой.

Сохраняя в лице некоторую задумчивость, я сел в машину. Макаров пристально посмотрел на меня и опять спросил:

– Нет, ты точно в порядке?

– Да все нормально! – постарался ответить я как можно убедительнее. – Просто задумался.

– Ну, тогда поехали! – повеселевшим голосом объявил Макаров, кладя ладонь на рукоятку скоростей. – Это, знаешь, как в американских фильмах постоянно говорят: «Ты в порядке? А ты уверен?» Такая дебильная политкорректность. Там у них особенно не задумаешься! Сразу поинтересуются: «Ты в порядке?» – Он хохотнул. – Вот и ко мне тоже прилипло. А ты, оказывается, просто призадумался. Это тебя так господин Четыкин озадачил?

Я быстро посмотрел на него. Макаров спокойно и деловито следил за дорогой. Губы его слегка улыбались.

– Четыкин? – промямлил я. – Нет. Почему Четыкин?

– Да мне показалось, что вы с ним о чем-то разговаривали... – ответил Макаров. – Я и подумал...

– А-а... Он просил меня поменяться сменами, – соврал я. – Но я отказал. Терпеть не могу менять распорядок своей жизни...

– Да? А мне показалось, что в тебе, Володя, довольно сильна авантюрная жилка... – с доброй иронией заметил Макаров.

– С ней покончено! – поспешно заверил я.

Макаров усмехнулся и плавно повернул руль. Автомобиль выехал на Малую Бронную. Я подумал, что Макаров вряд ли знает, где я живу, и хотел назвать свой адрес, но в этот момент он сказал:

– А я, Володя, все-таки предпочитаю, знаешь, людей с изюминкой... Что хорошего, когда у человека жизнь размеренна, как железнодорожное расписание? Неожиданности, авантюры скрашивают наше убогое существование, ты не находишь?

Он бросил на меня короткий загадочный взгляд.

– По-моему, чаще они его отравляют! – скептически заметил я.

– В тебе, Володя, говорит какое-то свежее раздражение, – по-прежнему улыбаясь, сказал Макаров. – Может быть, ты все еще переживаешь из-за придирок Бориса Иосифовича? Я же велел тебе выбросить этот инцидент из головы! Я являюсь гарантом твоей безопасности, чего же еще?

– Да нет, я вам очень признателен, – пробормотал я. – Просто имеется в виду, что неожиданности мало подходят для нашей клиники... Здесь все-таки надежнее железнодорожное расписание!

Макаров покивал головой и сказал:

– Ты, пожалуй, прав. Но ведь жизнь состоит не из одной работы, верно? Мы находим для себя разные отдушины... Кстати, может быть, выпьем чего-нибудь? – спросил он. – Тут есть одно забавное местечко... Мне хотелось бы показать его тебе... Это на Сивцевом Вражке. Может быть, заедем?

Он наблюдал за дорогой, но в голосе его звучала какая-то странная нота – что-то вроде надежды и опасения одновременно. Я внимательно посмотрел на своего начальника. В душе у меня снова зашевелились вполне определенные подозрения.

Макаров спокойно выдержал мой взгляд – даже показалось, что он дает мне разглядеть себя получше. Что ж, внешность Игоря Станиславовича тоже, как говорится, давала пищу для размышлений.

Черты лица у него были самые простецкие – круглые щеки, крупный нос, толстые губы и тяжеловатый подбородок, однако в общем лицо производило впечатление холености и даже некоторой утонченности. Этому способствовали глаза – темные, бархатные, с мягким проницательным взглядом. Его крупные руки также были ухоженными и производили впечатление излишней мягкости. Об одежде я не говорю – одевался Макаров с иголочки, и его воротнички и манжеты всегда выглядели безукоризненно свежими и сверкали белизной.

Не хочу сказать, что меня это слишком смущало, но я предпочитаю общество мужчин, которые не столь щепетильны в отношении своей внешности. В то же время мне вовсе не хотелось переступать границы вежливости и подчеркивать дистанцию – как-никак я был Макарову кое-чем обязан.

– Ну что ж, не откажусь! – сказал я. – Выпить мне сейчас не помешает.

Мне вдруг пришло в голову рассказать Макарову о своих подозрениях в отношении Четыкина. В крайнем случае я был бы тогда обеспечен неплохой поддержкой. Но, во-первых, не хотелось слишком злоупотреблять расположением моего терпеливого начальника, а во-вторых, теперь мои подозрения даже мне казались надуманными. Словом, я колебался.

Макаров остановил автомобиль неподалеку от старого, недавно отреставрированного дома, стены которого радовали глаз мягким сочетанием розового и белого цветов. Ажурная металлическая решетка загораживала вход в полуподвал, куда вели ступени из темно-розового мрамора. Изящная бронзовая надпись на стене извещала, что здесь находится клуб «Камелия». Макаров выключил мотор.

– Это очень замкнутый клуб, – с немного смущенной усмешкой сказал Макаров. – Но на правах почетного члена я могу приводить с собой гостей... Поверьте, это очень любопытное местечко! И напитки, кстати, здесь исключительно качественные.

Я открыл дверцу и вышел из машины. Макаров неторопливо запер замок и направился к лестнице. Ступеней оказалось ровно шесть – я зачем-то их сосчитал, – а далее была темная деревянная дверь с окошечком и шнуром старомодного звонка. Макаров дернул за шнур и ободряюще мне улыбнулся.

Окошечко в двери бесшумно распахнулось, и из полутьмы сверкнули чьи-то внимательные глаза. Видимо, увиденное вполне удовлетворило охранника, потому что тут же открылась и дверь. Мы вошли.

Внимательные глаза принадлежали, оказывается, огромному детине, одетому в строгий черный костюм. Галстук-бабочка на его непомерно накачанной шее смотрелся весьма забавно. Кстати, располагался он примерно на уровне моих глаз, и это уже показалось мне совсем не забавным. Гигант почтительно наклонил голову и негромко сказал:

– Что-то рано сегодня, Игорь Станиславович. Сейчас у нас совсем тихо...

– Это ничего, Аркадий, – добродушно сказал Макаров. – Немного тишины нам не помешает. Равно как и чуточку хорошего виски.

Охранник понимающе улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой. В зале, куда мы вошли, было полутемно – свет лился из окон, выходивших прямо на тротуар, к тому же полуприкрытых тяжелыми шторами. Некоторую мрачноватость помещению придавал также интерьер, выдержанный в темных тонах – преобладали оттенки синего, лилового и черного цветов. Столики для посетителей были отгорожены от любопытных глаз мягкими уголками с очень высокими спинками. В зале никого нет – лишь в противоположных углах беседуют две парочки. На столиках перед ними горела толстая свеча в широком стеклянном подсвечнике, отбрасывая золотистый ореол на гладкую черную поверхность стола. Стоит ли говорить, что женщин в зале не было?

– Присядем? – предложил Макаров, испытующе глядя на меня.

Я пожал плечами, но покосился на островки уюта с сомнением.

– Мне не хотелось бы располагаться слишком основательно, – объяснил я Макарову. – Может быть, выпьем за стойкой?

Макаров понимающе улыбнулся.

– Кажется, я догадываюсь, – мягко сказал он. – Наверное, вы воображаете, что попали в гнездо чудовищного разврата? Уверяю вас, это далеко не так. Здесь много необычного, но, поверьте, более деликатных и миролюбивых людей, чем члены этого клуба, мне встречать не приходилось. Здешних завсегдатаев отличает широта взглядов и терпимость. Вы можете чувствовать себя совершенно свободно.

Я понизил голос и осведомился:

– Если я правильно понял, это клуб «голубых»?

Макаров оглянулся и, наморщив нос, негромко сказал:

– Володя, ради бога, не употребляйте этого слова! Хотя бы в этих стенах. Оно звучит ужасающе архаично.

– Ну, не буду! – пообещал я. – Буду вообще помалкивать. Меня, собственно, волнует проблема насчет выпить. Может быть, займемся ею?

– Да-да, разумеется! – спохватился Макаров. – Промочим горло!

Мы направились к стойке. Неожиданно на нашем пути возник некий пожилой господин в темно-вишневом костюме с отливом и белоснежной камелией в петлице. Был ли это живой цветок или просто удачная копия – понять мне не удалось. Пожилой господин радушно расцеловался с Макаровым и сказал:

– Добро пожаловать, добро пожаловать! Забывать вы нас стали, Игорь Станиславович!

– Забывать – никогда! Просто в последнее время слишком много дел... – с улыбкой ответил Макаров.

– Ах эти дела, эти дела! – покачал головой господин с цветком и с любопытством покосился на меня. – Простите, не припоминаю, знакомы ли мы?

– Мой коллега Владимир Сергеевич, – церемонно представил меня Макаров. – Любезно согласился составить мне компанию... А это, Володя, добрый гений и председатель клуба – Чердаков Аристарх Константинович.

Мы с добрым гением раскланялись, и он, посмеиваясь, заметил:

– Обычно в гении у нас записывают после смерти... А вот Игорь Станиславович решил поторопить события. – Он обернулся ко мне и с большим интересом спросил: – Ну и как вам нравится у нас?

Взгляд его мне точно не нравился – он был слишком приторным и будто прилипал к лицу, – но я постарался ответить как можно спокойнее и вежливее:

– Пока еще не решил! Но надеюсь, что понравится.

– Мы с Владимиром Сергеевичем только вошли, – пояснил Макаров.

– Я тоже надеюсь, что вам понравится, – подхватил Чердаков, лучезарно улыбаясь. – У нас здесь собираются самые изысканные молодые люди, происходят самые необыкновенные вещи! Вы почувствуете себя как в доброй сказке!

Как ни следил я за своим лицом, но от последних восторженных слов доброго гения меня покоробило. Аристарх Константинович посмотрел на меня с тревогой, и тогда Макаров счел своим долгом вмешаться.

– Владимир Сергеевич проявляет в отношении незнакомых ему вещей некоторый скептицизм! – объяснил он с тонкой улыбкой. – Боюсь, ваше красноречие, Аристарх Константинович, в данном случае бессильно!

Председатель с сожалением покачал головой.

– Увы! Мое красноречие! – с шутливой горечью воскликнул он. – Будь я красноречив, я заседал бы сейчас в Думе!

– В Думе сейчас каникулы! – поправил его Макаров.

– Ну и что ж? Я уехал бы на каникулы! – с энтузиазмом вскричал Чердаков. – Каникулы! Это было великолепно! Летние лагеря, пионерские отряды, красные галстуки на загорелых шеях! Как бы мне хотелось пережить все это вновь!

– Мне кажется, вам это быстро бы надоело, Аристарх Константинович! – сочувственно сказал Макаров. – И вы не возражали бы вернуться в вашу великолепную «Камелию»... Помяните мое слово!

Председатель наклонил плешивую голову, словно его одолевал приступ тяжкой ностальгии, и с признательностью пожал Макарову руку.

– Благодарю тебя, Игорек! – произнес он с чувством. – Ты поразительно тонко чувствуешь сущность явлений! Ты умеешь выразить словами то, что не умеют другие...

Он поднял глаза, и, клянусь, в них блестели настоящие слезы! Я с большим удивлением смотрел, как два взрослых человека ломают комедию, и пытался понять, зачем они это делают. Хотя, разумеется, я был совершенно не прав. Почти все взрослые люди ломают комедию: наверное, с единственной целью – показать себя лучше, чем они есть на самом деле. Все дело, видимо, в том, с какой глубиной таланта эта комедия сыграна.

В данном случае от манер изысканного председателя за версту тянуло наигрышем и лицемерием. А может быть, во мне говорило предубеждение.

– Да, кстати! – вдруг воскликнул Макаров, делая озабоченное лицо. – Аристарх Константинович, дорогой! Уделите мне пять минут своего драгоценного внимания!

– Ну, разумеется, я всегда к вашим услугам! – в тон ему ответил председатель.

– Это разговор, гм, довольно частного характера... – смущенно пояснил Макаров и, обернувшись ко мне, сказал: – Ради бога, Владимир Сергеевич, прошу меня извинить! Я буквально на пять минут! Выпейте пока чего-нибудь...

Чердаков, внимательно следивший за разговором, при этих словах сделал жест рукой и повелительно сказал бармену:

– Организуйте нашему гостю чего-нибудь! За счет заведения...

– Ну, зачем же за счет? – попытался я слабо протестовать. – Я попробую расплатиться...

Чердаков предостерегающе поднял пухлую ладонь и непреклонно заявил:

– Владимир Сергеевич, вы не правы! Как председатель я обладаю решающим голосом. – Он кивнул бармену, подхватил под руку Макарова, и они неспешной походкой скрылись в одной из боковых дверей, выходивших в зал.

Мне все это уже порядком надоело – ничего забавного и необыкновенного в этом подвале не было, разве что обитатели чуть-чуть жеманнее, чем остальные люди. Вообще, надо уйти отсюда немедленно, но не совсем невежливо по отношению к Макарову – нужно было хотя бы попрощаться.

Чтобы не терять по крайней мере времени даром, я взгромоздился на высокий мягкий табурет возле стойки и с надеждой посмотрел на бармена. Это был молодой человек лет двадцати пяти, превосходно вышколенный, аккуратно постриженный, в белой рубашке с бабочкой. Когда он сдержанно улыбался, становились видны два ряда превосходных белоснежных зубов. Глаза у него темные, и по ним абсолютно ничего нельзя прочитать.

– Что будете пить? – любезно спросил он.

– Да, пожалуй, раз уж я дорвался до халявы, то нужно выпить что-нибудь дорогое! – развязно сказал я. – Какой напиток у вас самый дорогой?

– Вы подразумеваете все-таки что-то из крепких напитков? – серьезно спросил юноша. – Или вы предпочитаете вино?

– Нет, только не вино! – сказал я. – Остановимся на чем-нибудь покрепче. Ведь, в конце концов, разве мы не мужчины? – И я заговорщицки подмигнул бармену.

Мою двусмысленную шутку он пропустил мимо ушей и, внимательно глядя мне в глаза, уточнил:

– «Курвуазье», французский коньяк, вас устроит?

– А он дорогой? – забавляясь, спросил я.

– Ну-у... Достаточно дорогой! – заверил меня молодой человек.

– Тогда давайте! – согласился я благосклонно.

Бармен жестом фокусника извлек откуда-то прозрачный бокал с широким донышком, сужающийся кверху, и плеснул в него щедрую порцию коньяка. Бокал он поставил передо мной, изобразив на лице заботливость и желание угодить.

Я взял бокал и посмотрел его на просвет. Жидкость была темно-янтарного цвета и казалась очень аппетитной. Сейчас все читают популярные журналы и знают, как следует пить коньяк в хорошем обществе. Я тоже не исключение – насколько мне не изменяет память, сначала нужно как следует согреть бокал в ладони, для чего и существует это расширенное донышко. Потом полагается насладиться божественным ароматом, который скапливается наверху, в суженном месте. Потом мелкими, сладострастными глотками...

Все это я приблизительно знал, но выпил так, как мы привыкли пить в студенческие годы все, начиная от шампанского и кончая деревенским самогоном, – то есть залпом. Единственное, что мы пили постепенно, это пиво. Я не вижу в этом ничего страшного. В конце концов, существуют национальные традиции потребления спиртных напитков. И даже быстро выпитый, «Курвуазье» производил вполне благоприятное впечатление.

По невозмутимому лицу бармена было невозможно понять, насколько он разделяет мои взгляды. Может быть, основным законом для него являлось, что клиент всегда прав? Хотя, строго говоря, клиент я был не слишком серьезный, чтобы применять ко мне этот закон.

– Повторить? – произнес тем не менее бармен и посмотрел на меня с состраданием.

– Пожалуй! – нахально сказал я и передвинул пустой бокал на край стойки.

Пока молодой человек колдовал над бутылкой, распахнулась дверь в глубине помещения, и в зале появилась странная троица. Я как-то не обратил внимания, та ли была это дверь, в которую вышли Макаров с председателем, но проигнорировать явление юных посетителей было невозможно. Не могу ручаться, что за дверью они занимались чем-то предосудительным, но на ум приходило именно это.

Все трое были, кажется, пьяны – во всяком случае, состояние эйфории наличествовало у всех. Впереди шел стройный худощавый юноша с тонкими чертами лица и вьющимися светлыми волосами – эдакая белокурая бестия. Это слово женского рода, но в данном случае оно было как никогда уместно. Ленивые миндалевидные глаза юноши были окружены любовно наведенными тенями лиловатых оттенков, а тонкие губы подведены перламутровой помадой. Одет он был в длинное кожаное пальто, из-под которого выглядывали голые ноги, обутые в босоножки на толстой подошве.

Один спутник этого удивительного юноши был мускулистым крепышом, наряженным в белые тугие джинсы и прозрачную черную майку, под которую просто напрашивался бюстгальтер, настолько нелепо смотрелась она на мужском накачанном теле.

Второй спутник был уже в возрасте и походил на стареющего плейбоя – на нем был ярко-синий пиджак с золотыми пуговицами, широкие черные брюки с идеально наглаженными стрелками, голубая рубашка и шейный платок, подпиравший гладко выбритый подбородок с ямочкой. В руках плейбой держал фотокамеру с лазерным наведением и фотографировал все, что попадалось ему на пути. Он был возбужден и то и дело не к месту смеялся тонким назойливым смехом.

Эта компания выглядела, пожалуй, действительно необычно, и я по неосторожности слишком пристально на нее уставился. Мое невольное любопытство вышло мне боком, и произошло это за считаные секунды – я и опомниться не успел.

Заметив мой любопытный взгляд, накрашенный юноша вдруг резко остановился, смело посмотрел мне в глаза и распахнул кожаное пальто. Под пальто ничего не было, кроме очень узких черных плавок, буквально впившихся в его бледное изнеженное тело. Если он хотел меня поразить, то это ему вполне удалось – такого никудышного мужского тела я никогда раньше не видел. Это был кисель, заключенный в некую форму. Видимо, чувствуя, что ему чего-то недостает, юноша украсил кожу на плечах цветной татуировкой, а в пупок вдел стальное кольцо. Лучше бы он брал пример со своего накачанного товарища в прозрачном пеньюаре. Я сочувственно ему улыбнулся.

На мой взгляд, эти люди заслуживают сочувствия. При всей широте взглядов, привитых нам современными средствами массовой информации, мне трудно представить, как можно испытывать влечение к небритому, костистому и неуклюжему существу, коим является мужчина. В глубине души я сочувствую в этом плане даже женщинам, которым по воле природы приходится влюбляться не в прекрасные нежные создания, а в тех громоздких, нелепых и волосатых громил, которых им посылает судьба.

Однако этот тип истолковал мой взгляд по-своему. Внезапно отбросив в стороны полы шелестящего пальто, которое соскользнуло с его татуированных плеч и плавно слетело на пол, он пронзительно закричал:

– Я понял твой призыв, прекрасный незнакомец! И я иду к тебе! Иду, чтобы сгореть, как бабочка на огне!

Мне еще не удалось полностью осознать значение этого бреда, как вялый юноша одним прыжком оказался у меня на коленях – его правая рука, как лиана, обвила мою шею, а липкие губы ткнулись мне в щеку, обдав меня запахом каких-то ликеров и омерзительных духов. Вдобавок меня на мгновение ослепила мертвенно-белая вспышка – это плейбой пустил в ход свою камеру.

Не могу передать, насколько отвратителен мне был в этот момент накрашенный голый юноша. Но я вовсе не хотел делать ему больно – у меня не было такого злодейского намерения. Просто, растерявшись от неожиданности, я автоматически сделал то, что делает каждый, когда ему на шею садится, скажем, слепень, – смахнул его.

Я смахнул этого типа со своих колен без особого труда – силы в нем было не больше, чем в мухе. С коротким криком, полным отчаяния, он шлепнулся на пол и притворился мертвым. Этот эпизод также был сопровожден фотовспышкой и отпечатался у плейбоя на пленке.

На лице бармена почти ничего не изменилось – пожалуй, он стал чуть-чуть задумчивым, но в события вмешиваться не пожелал.

Зато крепыш в черной маечке почувствовал себя предельно оскорбленным – не знаю, был ли он телохранителем или любовником владельца кожаного пальто, а может быть, и тем и другим, но он поспешил свести со мной счеты.

Хорошо, что я успел сползти с табурета, – он врезался в меня как снаряд, и я едва успел уклониться от прямого попадания. Крепыш, ведомый избыточной энергией, пролетел дальше, сшибая на пути табуреты, и рухнул в итоге на пол, ругаясь на чем свет стоит. Все это было также зафиксировано на пленку неутомимым плейбоем.

Разумеется, такая суматоха не могла пройти незамеченной. Из-за интимно огороженных столиков появились недоуменные физиономии тихих джентльменов. Вышибала Аркадий, похожий на шагающий эскаватор, медленно, но неумолимо направился к центру событий. Фотограф в синем пиджаке прилежно щелкнул и его.

До подхода Аркадия парень в черной майке предпринял еще одну попытку атаковать меня. Испустив гортанный предостерегающий крик, он подпрыгнул передо мной и попытался ногой вывернуть мне челюсть. Может быть, его подготовка позволила бы ему это сделать, но, как я уже упоминал, он был в состоянии опьянения, и теперь все его движения напоминали движения под водой – я без труда уклонился от удара и на этот раз, а когда парень приземлился, для порядка слегка ткнул его кулаком в живот. Он моментально согнулся и сел на пол, а тот, что уже давно лежал на полу, вдруг с визгом вцепился в мои ноги, пачкая мне брюки слюнями и помадой.

В таком положении нас и застали возвратившиеся в зал председатель с Макаровым.

– Что здесь происходит? – вопросил Чердаков – в момент волнения голос у него становился на редкость противным.

Мрачный Аркадий молча указал на меня движением своего подбородка, похожего на кувалду.

От любезности председателя клуба не осталось и следа. Выпучив глаза, он подскочил ко мне и заверещал, брызгая в лицо слюной:

– Где вы находитесь, молодой человек? Кто вам позволил? Это неслыханно!

Преодолевая малоподвижность собственного позвоночника и давление отросшего животика, Чердаков наклонился к чудному юноше и встревоженно сказал:

– Вам плохо? Что с вами? Позвольте вам помочь! Вы можете встать?

При этом он не без тайного удовольствия ощупывал трясущимися руками бледное тело парня.

– Что вы с ним сделали, животное?!

Последние слова он с исказившимся лицом выкрикнул по моему адресу.

Полуголый придурок не поддавался на уговоры и продолжал ползать у моих ног, бормоча и всхлипывая. С таким грузом я был превосходной мишенью – как для физического, так и для морального воздействия. Владелец фотоаппарата скакал вокруг нас как сумасшедший, щелкая снимок за снимком. Мне надоел этот цирк, и я довольно грубо сгреб распластанного на полу чудака и поставил его на ноги. Он был теперь мокрый и скользкий на ощупь от выступившего пота.

Я брезгливо вытер руки о пиджак и отстранился от хнычущего юноши. Он явно был не в себе – глаза его казались совершенно безумными.

– По-моему, он нажрался какой-то дряни! – вслух предположил я.

Председатель клуба бросил на меня уничтожающий взгляд, а громила Аркадий, снова отметив меня движением подбородка, рокочущим голосом негромко спросил:

– Вывести его, Аристарх Константинович?

– Мы должны убедиться, что с Леоном все в порядке, – озабоченно бросил Чердаков. – И что этот мужлан не причинил ему никакого вреда!

В этот момент обдолбанный юноша вытянул в направлении меня палец и крикнул:

– Я хочу быть с тобой!

– Нет уж, лучше тогда вывести! – поспешно сказал я.

Председатель опять что-то зачирикал, обхаживая голого Леона, а тот рвался ко мне, и все это безумие неутомимо фиксировалось на пленку плейбоем в синем пиджаке. До меня начинало доходить, что я влип в какую-то очень неприятную историю. Чем она могла закончиться, я пока не знал, но то, что я стал героем скандального фоторепортера, – было уже очевидно.

Что собирался делать с фотографиями их хозяин, можно было только предполагать, но, во всяком случае, вряд ли они предназначались для семейного альбома. Я подумал, как воспримут эти снимки коллеги по работе, если наткнутся на них в какой-нибудь желтой газетке, и здорово приуныл.

Тем временем очухавшийся крепыш в черной майке впервые сделал нечто разумное – он подобрал с пола кожаное пальто своего повелителя и накинул его на обнаженные плечи, покрытые гусиной кожей и замысловатой татуировкой. Пальто в данном случае было весьма кстати – оно сыграло роль смирительной рубахи и как-то сразу охладило пыл шизанутого херувима. Он обмяк, замолчал и позволил увести себя за дальний столик.

Плейбой с фотоаппаратом пошел следом – вид у него был довольный. Меня теперь окружали двое – гигант Аркадий и разгневанный донельзя председатель «Камелии». Не знаю, отчего он так переживал – может быть, юноша был его родственником, – но он был вне себя.

– Задержи его, – распорядился Аристарх Константинович. – Если у Леона будут претензии, может быть, придется вызвать милицию...

И он поспешил к дальнему столику, чтобы уточнить претензии.

Аркадий навис надо мной, как скала, но никаких действий пока не предпринимал, и я смог немного очухаться. Только теперь я обнаружил, что мой покровитель и шеф находится рядом, и посмотрел на него с укоризной. Мне думалось, что ему следовало быть сейчас поактивнее – в конце концов, я был его гостем.

Игорь Станиславович заметил мой взгляд и виновато улыбнулся. Подойдя ближе, он ободряюще коснулся моей руки и тихо сказал:

– Ужасно неприятно получилось! Но я постараюсь все уладить...

– Ничего себе неприятно! – ошарашенно произнес я. – Вы, кажется, обещали, что люди здесь необыкновенно деликатны и миролюбивы... А этот безо всякого предупреждения прыгает мне на колени, как кот! Да еще имел наглость вымазать меня губной помадой!

Мне показалось, что по губам Макарова скользнула еле заметная удовлетворенная улыбка. Но он мгновенно подавил ее и озабоченно пояснил:

– Понимаете, это Леон, эстрадная звезда... Всеобщий любимец, эдакий анфан террибль! Если он полезет в бутылку, могут быть серьезные осложнения!

– Вы меня успокаиваете! – упавшим голосом сказал я. – А что это за тип с непрерывно работающим фотоаппаратом?

– Это корреспондент одного специфического издания, – неохотно сказал Макаров. – Не исключено, что скоро вы увидите себя на страницах этого журнала...

– Ничего себе! – ахнул я и опять сел на табурет – у меня подкашивались ноги.

– Я попытаюсь что-нибудь сделать, – не слишком уверенно пообещал Макаров и направился туда, где председатель пытался успокоить растревоженную звезду.

Человек-гора, сообразив, что я не собираюсь бежать, неторопливо отошел от стойки. Я вытер выступивший на лбу пот.

– Вы забыли свой коньяк, – предупредительно сказал кто-то у меня за спиной.

Я обернулся. Бармен кивком показал на бокал, стоявший на стойке. Я махнул рукой.

– Боюсь, что мне нечем расплатиться. А за счет заведения, как я понимаю, меня поить уже не будут...

– Бросьте! – хладнокровно заметил бармен. – Не принимайте близко к сердцу. На вашем месте я вообще послал бы их подальше. Ничего они не сделают. В милиции Леона терпеть не могут.

– Почему он – Леон? – спросил я, опрокидывая в рот содержимое бокала.

– Псевдоним, – пожал плечами бармен. – Обычное дело. В реальности он какой-нибудь Вовчик из Бирюлева, а тут нате вам – Леон.

После коньяка мне стало чуть получше.

– Я бы их послал, – признался я бармену. – Но они нащелкали тут кучу снимков. Если эти кадры увидит мое начальство, у меня будут огромные неприятности. Остается надеяться, что мой коллега как-то уладит это дело.