Тихая застава Поволяев Валерий

И сердце продолжает колотиться оглушающе громко, изматывающе, оно ощущается во всем теле, во всех мышцах, в каждой косточке. Панков не выдержал, застонал, в следующий миг обернулся обеспокоенно: не слышали ли этот стон его ребята?

Вроде бы нет. Люди были скрыты валом снега, продолжающего обвально рушиться на землю с небес. Снег отрезал их от всего мира, друг от друга, сделал их одинокими, потерянными, от которых отказались и боги и другие люди.

Прошло еще несколько минут. Вдруг снеговой вал взвихрила розовая огненная вспышка, за ней послышался взрыв, за взрывом – острый, подсеченный железом, вскрик, потом мат и следом буквально в унисон с матом – еще один взрыв, более сильный, чем первый, заставивший снег замереть в воздухе. Чара вздрогнула, привстала на камне, но Панков рукой осадил ее, приказал:

– Чара, сидеть!

В воздух ввинтилось несколько красных трассирующих очередей, пули просекли пространство горячими стежками, утонули в рыхлой плоти старых гор. Это была слепая стрельба – самая неопасная, самая беспомощная.

Следом из-за поворота, из снеговой пелены вытаяли несколько фигур, и тут же десантники, заваливая их, дали длинную пулеметную очередь.

Душманов сдуло, снег, кажется, стал валить еще сильнее и гуще – от него делалось холоднее, чем было на самом деле, от камней тянуло холодом, по коже начали бегать колючие неприятные букашки – мурашки не мурашки, червячки не червячки, а именно букашки – близкие родственницы сырого тяжелого снега, беспардонные, вызывающие боль и усталость; букашки бегали, ползали – каждая со своей скоростью, – не только по коже, они проникали внутрь, в мышцы, в кости, грызли плоть.

«Сейчас будет жарко, так жарко, что снег до земли вряд ли будет долетать – он прямо в воздухе начнет превращаться в воду».

Из-за поворота неожиданно оглушительно гавкнул гранатомет, снежная пелена всколыхнулась, раздвинулась покорно, пропуская черный проворный предмет, и в камнях, взбив тучу щебня, взорвалась граната. Вреда она не причинила, выстрел был пустым.

Следом снизу, откуда-то из-под снега, прозвучала автоматная очередь, стихла. Панков присмотрелся, разглядел внизу плоскую шевелящуюся фигурку, похожую на собачью, понял, что это ползет душманенок – в халате и в здоровой мужской чалме, нахлобученной на голову, словно горшок, – от страха палит в воздух, себя подогревает, хотел было смести юного правоверного парой выстрелов, но не стал: пусть пока ползет парень, пусть живет.

Чара приподняла голову, зарычала, предупреждая Панкова.

– Тихо, Чара, – сказал ей капитан, – я все вижу. Не зевну, не бойся!

Ему было жаль пацаненка, не хотелось стрелять в него – молодой еще, глупый, но, с другой стороны, самыми безжалостными, лютыми бывают именно такие «молодые и глупые». Абдулла – тому пример. И добра они никогда не помнят… Если им кто-то попадает в плен – издеваются, мучают лишь ради интереса, ради того, чтобы хотя б немного подняться над своими сверстниками, утвердиться. Эти юнцы с выцветшими намотками на котелках и ошалелыми от напряжения, страха и любопытства глазами – страшные, они страшнее взрослых и чаще взрослых нажимают на спусковой крючок автомата, чтобы отправить кого-то на тот свет.

Панков подцепил душманенка мушкой автомата, вздохнул сожалеюще; юнец, словно бы что-то почувствовал, неожиданно замер, потом стремительно развернулся и также плоско, бесшумно, почти невидимый в снегу, пополз обратно.

«Так-то лучше», – удовлетворенно отметил Панков. Душманенок заполз на камень, оттуда снова дал короткую слепую очередь. «Вот гаденыш!» – Панков усмехнулся, перевел дыхание, поежился – за воротник ему въехала крупная холодная лепешка, потекла по телу вниз со спины на живот. Панков приподнял воротник куртки, приник к камню.

Несколько минут было тихо – душманы не рисковали высовываться из-за скалы, о чем-то советовались, а может, просто жевали насвой – табак, смешанный с пеплом, и думали о том, как бы засаду проскочить лётом, по воздуху, не задерживаясь тут ни секунды, и догнать уходящих пограничников, добить их… А засада пусть остается засадой, пусть кукует тут…

За каждую голову им, похоже, положили хороший гонорар, так что игра стоит свеч.

Конечно, жалости на войне не место, но Панкову было жаль хлипкого душманенка, хотя, может быть, и напрасно он его жалеет: тот со своим «калашниковым» начнет петь такие песни, что… А потом, всегда проще убивать человека, которого не видишь, не знаешь, что у него за глаза и как тонка цыплячья шея, на которой сидит непомерно тяжелая голова, – человека же, на котором хоть раз остановил свой взгляд, убивать трудно. И уж тем более трудно бывает убить пацаненка – ребенка, которого взрослые заставили взять в руки оружие. Впрочем, Абдулла тоже был ребенком…

Панков не сдержался, вздохнул. Чара укоризненно-понимающе покосилась на него и вдруг насторожилась, крупные уши ее поднялись, она, привстав на лапах, заворчала. Все было ясно – душманы пошли в атаку.

В следующий миг из-за камней с тихим хрипом вынеслась людская лава в халатах, в пятнистых куртках и в солдатских штанах, в джинсах и телогрейках – кто в чем, единой формы у этих архаровцев не было; несколько секунд лава неслась молча, потом кто-то из душманов не выдержал, располосовал снеговое одеяло автоматной очередью, закричал сипло, азартного стрелка поддержали другие стрелки – такие же коллеги в чалмах, научившиеся передергивать затвор автомата, но не больше, воздух заполыхал розовыми, желтыми, мертвенно-зеленоватыми, алыми огнями – боезапас у душманов был «новогодний», всех расцветок. Панков не выдержал, усмехнулся – любят душки иллюминацию!

Первым заговорил пулемет десантников – заговорил басовито, уверенно, спустя несколько секунд к нему присоединился пулемет Дурова. «Все-таки у моих ребят выдержка крепче, чем у десантников, много крепче», – невольно отметил Панков. Да, и выдержка крепче, и нервы получше – Дуров подпустил душманов к себе совсем близко и лишь потом ударил, он бил почти в упор, кромсая тела, халаты, куртки, вышибая из глоток мат и крики.

Лавина душманов еще некоторое время катилась на пулеметы, движение происходило больше по инерции, чем по боевому азарту, ноги сами несли людей вперед, но вот лавина остановилась, словно бы уперлась в стену, и люди, подавив в себе дыхание, зажав его зубами, понеслись назад. У них была одна задача – как можно быстрее уйти от пулеметов.

Чара вскочила, лапами уперлась в камни, ноздри у нее затрепетали от азарта.

– Чара!

Чара нехотя сползла вниз и вновь легла на камни, глянула на хозяина чистыми, ставшими от ярости совершенно прозрачными глазами.

– Наше время еще не пришло, Чара, – сказал Панков, – терпи, старуха!

За скальным поворотом раздалось несколько взрывов – это сверху сбросил гранаты сержант-десантник. «Неэкономно, – поморщился Панков, – сразу три гранаты… Ох, неэкономно! Можно было обойтись одной». Из-за скалы послышались вой, стрельба, вновь ударил гранатомет, и заряд, врубившись в камни, вздыбил кучу крошева, дождем прошедшегося по земле. Несколько крупных горячих кремешков залетело и в схоронку Панкова, один шлепнулся прямо перед его лицом, плюхнулся в снеговой пирожок, камень зашипел горячо и озлобленно, дохнул на капитана паром и стих.

Сержант Карасев ударил со скалы автоматной очередью – видно, к нему кто-то полез.

«Один человек на скале – этого мало, – с сожалением отметил Панков, – надо бы усилить… Но хорошая мысля приходит опосля. Надо бы усились, да поздно, поезд уже ушел. Под огнем душманов на скалу не взобраться».

На несколько минут снова все стихло. На каменистом изгибе осталось лежать человек десять, один из раненых громко и протяжно, словно бы не мог совладать с собственным голосом, стонал – он был без сознания, хотя ранен был не очень тяжело, пуля просто ошпарила его, но не покалечила.

– Стони, стони, – Панков выругался, – в следующий раз не полезешь, куда не надо.

Снег продолжал валить с небес, вызывал раздражение, резь на зубах, холод в костях, ворчание во всем организме – в такой холод только в доме, у огня, сидеть, пить красное вино, заедать его горячим, с лопающимися пузырями масла мясом…

Панков невольно сглотнул слюну – в беспорядочном движении нынешнего дня, в стрельбе и в холоде, в том, что он видел – совсем забыл про голод, про то, что надо бы сжевать хотя бы один сухарь и пару сухарей дать Чаре, но и Чара, так же, как и хозяин, забыла о голоде. Панков порылся в кармане куртки, нащупал газетный сверточек, разорвал его прямо в кармане и вытащил два куска сахара.

Подсунул под нос собаке:

– Подкрепись-ка!

Чара аккуратно взяла сахар с руки, следом Панков дал ей еще два куска, потом, подышав на пальцы, достал сухарь. В рюкзаке лежал хлеб, взятый из дома, но хлеба не хотелось, хотелось сжевать именно сухарь. Панков вгрызся в него. Подумал о тех, кто ушел с Бобровским, – слышат ли они эту стрельбу? Скорее всего, вряд ли – ее задавил тяжелый, хуже дождя, снег.

Сухарь вкусно пахнул, возвращал в прошлое, в детство. У них в детском доме была нянечка с громким девчоночьим именем Иветта – неуклюжая, похожая на объевшуюся утку, с валкой походкой, которая сушила к чаю дивные сухари – белые, серые, черные, – из разного, остающегося после обедов хлеба, присыпала их укропом, какой-то мелкой пряной травкой, Панков уже и забыл, какой, тертым чесноком, колечками жареного лука, сахарной пудрой – на все вкусы. Иветтины противни с сухарями ребята растаскивали мигом, ждали их, как праздника.

А сейчас нет ни сухарей, ни Иветты, которая скончалась от закупорки вен на ногах, ни детского дома.

На детский дом у государства не нашлось денег, здание приглянулось представителю высшей власти в губернии и тот не постеснялся вытурить из дома детишек, а стены с крышей купил по «остаточной стоимости», заплатив за них столько, сколько иной душман платит за галоши.

Такое впечатление, что все эти чиновники забрались в свои кресла лишь затем, чтобы воровать, набивать свои карманы «зеленью» – американскими долларами, валютой, ранее почти неведомой в России, хапать и хапать, богатеть и с ухмылкой наблюдать, как нищают другие. Рядом с представителем высшей власти успешно трудился на собственное благо глава областной администрации, вдвоем они многое успели сделать, прежде чем покинули свои кресла.

Наказания для них не было никакого – кто-то где-то мягко пожурил зарвавшихся чиновников и этим все кончилось. А в бывшем детском доме ныне разместились ночной бар и казино с огромными, по сто двадцать килограммов весом, вышибалами, и еще какая-то странная контора по «оказанию массажных услуг».

Впрочем, почему контора странная? Отнюдь нет. Понятно, что за «массажные услуги» она оказывает.

Панков не заметил, как сгрыз сухарь. Было по-прежнему тихо, душманы выжидали. Чем дольше они застревали здесь, в этой горной теснине, тем спокойнее становилось на душе у Панкова – отряд уходил все дальше, под прикрытие соседней, хорошо оборудованной, – не той времянки, которой командовал капитан Панков, – заставы.

Душманов там сдержать будет гораздо легче, чем здесь, на соседней заставе есть все, вплоть до оборудованной вертолетной площадки, на которой ночью можно включать сигнальные огни.

Заслон Панкова, если душманы будут брать его впрямую, не сбить – пока есть патроны, пулеметы не дадут пройти каменную теснину, вкривую, стороной, тоже ничего не получится – в здешних горах нет обхода, это Панков знал, поэтому душки пойдут все-таки на прорыв. Другого пути у них нет. Завалят дорогу собственными телами, нахлынут стремительным валом и, когда пулеметы замолчат, – успешно порубают десантников, пограничников и с воплем «Алла акбар!» покатятся дальше.

«Фиг вам, – устало подумал Панков, достал из кармана еще один сухарь, отдал Чаре, – накося вам, выкуси! К тому моменту, когда вы нас сможете рубать, как капусту, от вашего вала останется лишь один мусор, что обычно остается от всякого пустого вала – накатывается на берег и так же откатывается назад, лишь грязь да щепки прилипают к мокрому берегу, и всё. Так и с вами будет, как бы Аллах о вас ни заботился, – он облизнул губы, почувствовал хлебный вкус… Вот странное дело: пока грыз сухарь – не чувствовал хлебного вкуса, а попали на язык несколько крошек, разбередили что-то – сразу почувствовал».

За скалой, разрывая снеговой полог, послышалась частая стрельба, затем воздух встряхнул взрыв тяжелой гранаты. «Ого, противотанковая», – отметил Панков. Похоже, душманы пробуют забраться на скалу, но сержант Карасев им не дает.

Это излюбленная тактика душманов, еще в Афганистане разработана – сажать снайперов на каменные пупыри и держать под мушкой все, что движется в округе. Правда, одна маленькая деталь мешает моджахедам: Панков занял господствующий пупырь первым.

Потянуло в сон, тело источало слабость, мышцы ныли, постреливали болью, во рту было сухо, вкус съеденного сухаря уступил место застойной голодной кислятине, поднявшейся изнутри, глаза слипались.

За скалой снова грохнула граната, звук заставил снеговой поток, отвесно падающий с неба, смешаться, скрутил его в несколько гигантских грязных жгутов, на несколько мгновений обнажил горы, расположенные неподалеку. Панков помял пальцами виски, прогоняя сон, потом с силой, морщась, растер уши.

В ушах – в мочках, в хряцах, в коже – расположены разные нервные окончания, в том числе и те, что вгоняют человека в сон, лишают его сил, стоит холоду лишь чуть прихватить их: и «венец природы» превращается в вялого зайца.

Интересно, далеко ли успел уйти Бобровский с людьми? Километра три старший лейтенант, надо полагать, уже одолел.

Панков чуть приподнялся над камнями, огляделся. Чара повторила его движение, насторожилась, сжалась в пружину, готовая к прыжку. Панков коротким движением руки осадил собаку:

– Сидеть! – затем добавил ворчливо, старческим смерзшимся голосом: – Твое время еще не пришло.

Собака сегодня уже выручила его один раз, если бы не она, то кто знает – может быть, ободрали бы его душманы живьем, кожу растянули на колья сушиться, либо поджарили бы, как несчастного прапорщика.

И для чего люди придумали войну? Нет бы ограничить себя охотой и тем и обойтись, с выстрелом по дикому, способного клыками пропороть человека насквозь кабану выпускать из себя дурной дух, злобу, все черное, что накопилось в организме, – и чувствовать себя после этого нормально, не полыхать огнем, не страдать от избытка перестойной желчи, перелившей где-то внутри через край, но нет, человек затевает охоту на человека.

Начинают люди с малого – с царапины, с синяка под глазом, с дырки в боку либо в пузе, с красной вьюшки, густой, текущей из носа, а заканчивают большим. Вон сколько охотников валяется среди камней, уже присыпанных снегом, и перестали люди быть похожи на людей – те же камни. Душман, что стонал в голос – стоны его были схожи с криками, – забылся, голос его сделался глухим, от потери крови он обессилел. А ведь предназначен человек был совсем для другого – для радости, для песни, для того, чтобы печь лепешки либо работать на земле. Но нет – взялся дурак за автомат.

И ведь кто-то подбил его на это, кто-то сунул в руки автомат. Вот теперь и расплачивайся, Тюбетейкин, за участие в охоте на людей.

Отряд Бобровского слышал стрельбу, раздающуюся за спиной – задавленную расстоянием, частую, похожую на треск рвущейся крепкой материи. Бобровский, шагавший в конце цепочки, замыкающим, остановился, повернул в сторону стрельбы тяжелое мрачное лицо, сплюнул под ноги:

– Во, бля! Жалко, меня там нет! Я бы показал душкам, чем галоши надо клеить! – Бобровский зло рубанул рукой воздух. Увидев, что из цепочки выдвинулась и тоже остановилась Юлия, рявкнул железным командирским басом: – Не отставать!

– Так стреляют же!

– Ну и что? Стреляют и стреляют. Не бабье это дело… Раз стреляют – значит, так надо.

Очень он вежлив был, старший лейтенант Бобровский, внутри у него все сжималось, холодело от сострадания к тем, кто остался прикрывать их в каменной теснине, – лучше, много лучше самому быть там, в огне, в вареве, посреди стрельбы, чем слушать эту стрельбу со стороны.

Юлия, обидевшись, отвернулась от Бобровского, широко зашагала следом за цепочкой, быстро растворившейся в густом липком снегу. Бобровский посмотрел на ее спину, перевел взгляд на ноги, поиграл желваками и, поддернув автомат на плече, также двинулся в снег, в холод, совершенно не зная, что с ним будет сегодня, завтра, послезавтра, через неделю, через месяц.

А вообще, на нем и его людях лежала печать смерти – Бобровскому надлежало навсегда лечь на этой земле, либо, подобно Взрывпакету, прибыть домой в роскошном «черном тюльпане», в металлическом «бушлате», – да и то, если тело его смогут отбить у душманов, – ведь, например, совершенно неведомо, смогут они отбить тело Назарьина или нет.

Сколько их таких, хороших и славных ребят, гниет в здешних камнях, сколько растаскано, съедено зверьем, склевано птицами, – не счесть. Одним – цинковый «бушлат» и пули, застрявшие в кишках, в ногах и в голове, другим – звезды на грудь, звезды на погоны, лампасы на штаны: каждому свое, словом…

Мысли Бобровского были мрачны, холодны, злы, душа болела, не давала покоя.

* * *

Вторую атаку душманы начали так же, как и первую, – лавой выкатились из-за скалы и пошли на пулеметы. Панков удивился – что, разве у правоверных толкового командира нет? Выходило, что не было.

Он выругался.

– С ума люди сошли! Словно бы травы своей, марихуаны, наелись. Сучье, куда вы лезете? И чем занимаетесь? Шли бы лучше к себе домой, в кишлаки, в колхозы, землю пахать, овец выращивать, хлопок убирать!

Но, с другой стороны, иного пути у душманов действительно не было, только этот, через каменную теснину.

Оба пулемета заработали почти одновременно – подпустили вал душманов поближе и ударили. Панков поморщился от боли, словно бы пули хлестали по нему самому, выколачивали из тела последнее, что в нем имелось, – душу.

А с другой стороны, у этой второй атаки, вполне возможно, была и вторая цель: отвлечь внимание десантника, сидящего наверху, и под шум стрельбы убрать его. А потом, уже сверху, поодиночке, перещелкать всех, кто мешает душманам идти дальше.

Панков как в воду глядел, только изменить ничего уже не мог, и подсобить сержанту Карасеву, подстраховать его, тоже не мог.

Пока душманы накатывались на пулеметы, били из «калашниковых», стараясь поразить пограничников, по ту сторону скалы двенадцать самых ловких, почти бестелесных – их скрывал снег, цепких моджахедов поползли вверх. По той тропке, что была пробита давным-давно, по которой прошел десантник, но не смогли пройти четыре душмана – он сбил их вниз несколькими автоматными очередями, – они не поползли, тропка эта словно бы напрочь вырубилась из их сознания, из мозгов – она перестала существовать, душманы двигались по целине, по непроходимой альпинистской стенке.

Люди эти с самого детства имели дело с горами, знали, как идти по прямой стенке, не имея под руками ни ледоруба, ни веревок с крючьями, на которых можно зависать, – многие в галошах, случалось, забирались на очень крутые вершины – такие, как пик Ленина и пик Академии наук. Впрочем, пограничники тоже забирались на те вершины, и тоже без приспособлений.

Душманы ползли на пупырь медленно, беззвучно, терпеливо выискивая в скальных стенках заусенцы, за которые можно было бы ухватиться руками, щели, куда можно было бы просунуть носок обуви, крохотные полочки, чтобы опереться если уж не всей ступней, так хотя бы ребром ее, пяткой, кончиками пальцев, – и находили все это там, где каменная стенка была ровная, даже, кажется, отшлифована неведомым мастером – так она была ровна и скользка, ну словно бы лед, зар-раза, – и поднимались все выше и выше, сливались с камнями, пропадали в снегу, не обращая внимания ни на громкую, с криками и взрывами гранат атаку, ни друг на друга, и когда один из них сорвался с камней и, беспорядочно размахивая руками, словно подбитая птица, полетел вниз, то никто даже не оглянулся на неудачника, не выдал себя ни вскриком, ни чохом, да и сам несчастный ушел с крутизны беззвучно, даже не пикнул, чтобы предупредить Аллаха о близкой встрече.

Лишь глухой удар – не удар даже, а тупое шмяканье, которое оставляет мешок, брошенный с высоты на землю, – достиг их ушей, но ни один из оставшихся одиннадцати не повернул головы, не замер, чтобы посочувствовать правоверному, а может, даже и позавидовать ему – земные муки погибшего закончились, а их муки продолжаются.

Вскоре сорвался еще один – самый ловкий и самый скорый, который когда-то с комсомольскими альпинистскими экспедициями ходил на пик Коммунизма, горланил песни Высоцкого на Луковой поляне, в базовом лагере, услужливо разогревал на керогазе гречневую кашу, стараясь потрафить своим «старшим братьям» – русским горовосходителям из Москвы и Свердловска, восхищался их ловкостью и умом, выклянчивал ледорубы и шекльтоны – меховые ботинки с зубчатой стальной нарезкой на подошвах, играл на губах и исполнял национальные танцы на ровной, как стол, площадке ледника Федченко, – не стало и этого «комсомольца». Из-под пальцев у него вышелушилась каменная плитка – вылезла из монолитного тела горы, словно гнилой зуб на пораженной гнойной плоти, под ногами не оказалось нужной полочки, и правоверный так же беззвучно, без крика и стона, как и его предшественник, отправился в путешествие из этого мира в мир тот – в иной, как ныне говорят.

Моджахедов осталось десять человек – десять жаждущих вцепиться в глотку русскому, оседлавшему этот каменный пупырь.

Хотя они не думали, что на пупыре сидит всего один человек – голодный, синюшный от холода и болей в желудке русский, думали, что макушку оседлало не менее пяти человек, и велико было удивление душмана, первым одолевшим отвесную крутизну, когда он выглянул из-за кромки, – он увидел всего лишь одного человека. В ту же секунду он своим взглядом уперся во взгляд сержанта Карасева.

«Пс-с-с-с», – пусто и испуганно засипел моджахед, глаза у него расширились, налились кровью, он сделал рывок наверх, закидывая ногу на край пупыря, но Карасев отрицательно поцокал языком, качнул головой, и душман, не спуская с десантника глаз, снял ногу с закраины, соскользнул вниз, на плоскую осыпающуюся полочку, чтобы не видеть ни самого русского, ни черный страшный глазок его автомата. Потом сдвинулся чуть ниже, вцепился пальцами в заусенец, но заусенец не выдержал, и душман беззвучно – без вскрика – полетел вниз, на далекие заснеженные камни.

Следующего моджахеда Карасев сбил короткой очередью, выругался сквозь зубы:

– Ловкие, сволочи, по воздуху ходить научились… – резко перекатился на другой бок, сбил еще одного душмана, высунувшегося из-за закраины, потом подсек третьего. А вот четвертый оказался хитрее и проворнее сержанта Карасева.

Четвертый тихо толкнул рукою под спину сержанта гранату – «лимонку». Карасев душмана не видел, но посторонний звук все-таки расслышал, сделал резкое движение, перекатываясь на другой бок, и спиной накрыл гранату.

В следующий миг раздался взрыв. Карасев ничего не почувствовал. Ни испуга, ни боли, разнесшей его тело на несколько рваных кусков, ни ослепления – просто он мгновенно погрузился в красную прохладную купель, подставил голову под шипучую струю, ударившую невесть откуда, и через мгновение перестал чувствовать себя: был просто паренек из Липецкой области Витька Карасев по прозвищу Судак, – в детстве вообще любят давать странные клички, которые потом не отстают от человека всю жизнь.

Логичнее было бы назвать его Карасем – по фамилии, что называется, но Витьку прозвали Судаком. Прозвали так за стремительность и силу, за молочно-белый цвет кожи и желание обязательно верховодить – в любой причем компании, даже в рыбьей.

Через минуту на обледеневшую макушку пупыря вскарабкалось сразу несколько душманов, один из них послал в снеговую мешанину зеленую ракету – пустил ее не вверх, а параллельно земле, – дал знать боевикам, что на пупыре больше никто не сидит…

Когда на скале, где находился десантник, раздался взрыв гранаты, Панков понял, в чем дело, сжал зубы:

– Вот сучье! – покрутил головой огорченно: если на пупырь залезут душманы, то пограничникам долго не продержаться, со скалы их перещелкают по одному, словно цыплят.

Ему захотелось раздвинуть рукой снеговой полог, рассмотреть повнимательнее, что происходит на скале, но снег продолжал валить, не ослабевая, плотной стеной, за которой ничего не было видно.

– Ну и сучье! – выругался Панков вторично. – Ладно, пока идет снег, шансы наши равны, а перестанет идти… – он замер на секунду, представляя, что же будет, если перестанет идти снег, покусал зубами нижнюю губу: ладно, пока пусть все останется так, а дальше видно будет.

Поморщился, выругал себя: извечное «авось» подвело и сержанта, теперь этот чертов пупырь придется все время держать на автоматной мушке.

Минуты через три ударил пулемет десантников: из-за камней, из-за скального поворота в очередной раз попробовали высунуться моджахеды – сделали это несмело, с затяжкой: подставились – и десантники смели их.

– Ах, сержант, сержант, – Панков никак не мог успокоиться, ему было до слез жаль громоздкого, с невеселым, рано постаревшим лицом Карасева – много хорошего мог бы сделать этот парень в жизни…

Но не успел – не повезло парню Сереже Карасеву.

– Эх! – Панков не выдержал, хрястнул рукой по камням, рассек себе руку до крови, но вот ведь как – боли даже не ощутил.

Теперь стала понятна недавняя слепая атака моджахедов, понятно, почему они шли на пулеметы, будто бы ничего не видя, – единственное что «ура» только не кричали. А так вели себя: шли на пулеметы, пробовали сами стрелять, но не сумели, – пулеметы били прицельно, зло, а ответная стрельба была вялой, разрозненной, это была стрельба от страха. А потом душки стремительно откатились назад, всосались в пространство за поворотом, и все стихло.

Только стремительно и тяжело, совершенно бесшумно валил густой снег.

Это была отвлекающая атака душманов, они прикрывали скалолазов, и атака эта им удалась. Панков едва не застонал от досады, от жалости к десантнику, от того, что он совершил ошибку: ведь он сам мог пойти с десантником на скалу, мог подстраховать его, залечь неподалеку, чтобы доставать огнем до изнанки пупыря, – хотя вряд ли, так он запросто мот угодить к душманам, но Панков сейчас не думал об этом, мог взять с собою Чару, но он ничего не сделал из того, что сейчас приходило ему в голову. Все мы сильны задним умом.

Как только стихнет снегопад, душманы надавят и им придется уйти отсюда, перебазироваться на новую точку, выше по дороге. Впрочем, такой удобной точки, как эта, такого каменного горла им уже не найти. Увы! Панков смахнул рукою с лица истаявшую мокреть. Нет, им придется уйти раньше, чем кончится снегопад, – под прикрытие других камней. И кто знает, может быть там, наверху, схоронки найдутся не хуже, чем эти, да и каменная горловина подходящая подвернется, за которой можно будет снова залечь…

Сквозь пелену снега он различил движение на макушке скалы – там в полный рост поднялся душман, на чабанский манер приложил руку ко лбу, стараясь рассмотреть, что находится внизу, засечь, где стоят пулеметы, где лежат люди и, вообще, – сколько их, людей-то? Очень уж неосторожный, просто до наглости был неосторожный этот душок, Панков не выдержал, выругался и дал по душману автоматную очередь.

Далековато было – пули разошлись веером. Душман стремительно нырнул вниз.

– Театральный наблюдатель, – пробормотал Панков и вновь выругался.

Через несколько минут на пупыре снова приподнялся человек – в пестром вале снега, в одномерном его движении появился сбой, словно бы вверх по стремительному течению медленно, одолевая волну, пошла рыба, – Панков эту рыбу засек и дал по ней очередь. На этот раз попал – до него донесся слабый вскрик, душман взмахнул руками и исчез в снеговом потоке.

Из-за каменного поворота выскочили несколько человек с автоматами, у двоих были гранатометы, – открыли яростную стрельбу по пулеметным гнездам. Гранатометчики также сделали два выстрела и поспешили исчезнуть.

Из двух пулеметов на стрельбу душманов ответил один – пулемет десантников. Десантники что-то занервничали, отозвались шквалом огня на эту пустую, в общем-то, стрельбу, смели одного человека, остальные попрыгали за камни, стали бить оттуда рассеянными автоматными очередями.

– Дур-раки, чего патроны впустую жжете? – Панков вновь выругался. Что-то очень много он начал ругаться.

Собственно, патроны впустую жгли не только душманы, жгли и десантники. Панков вгляделся в макушку пупыря – не появился там еще какой-нибудь голавль? Толстолобый самец, идущий против течения, а? Нет, макушка была пока чиста, снег продолжал валить отвесно, плотно.

«Скоро сниматься, – подумал Панков, – не передержать бы! С другой стороны, раньше времени уходить нельзя – каждые лишние пять минут дают Бобровскому возможность уйти дальше, оторваться от душманов окончательно… И передерживать, выходит, нельзя, и раньше уходить тоже нельзя». Он покосился на Чару. Та лежала смирно, положив тяжелую морду на лапы, будто бы в невеселой дреме, засыпанная снегом по самые уши, на собаку не похожая.

На верхушке пупыря грохнул гулкий, болью отозвавшийся в барабанных перепонках выстрел, пелена снега взвихрилась, сдвинулась в сторону, снег смешался со снегом, уплотнился, образовал дыру, в которую проглянули недалекие горы, и около пулеметного гнезда десантников взметнулся фонтан красного пламени. Панков не удержался, вскрикнул от досады, навскидку ударил из автомата по макушке пупыря. Макушка была чиста.

Он проворонил гранатометчика. Тот, лежа, выследил цель, потом приподнялся, выстрелил и, опасаясь Панкова, тут же, быстрый как молния, снова лег за камни. Выстрел был метким: пулеметчиков если не посекло, то оглушило точно. Но, скорее всего, посекло. С одного из десантников сорвало мокрую, с жесткими замерзшими краями панаму, и она, словно каска, катилась сейчас от пулеметного гнезда к Панкову.

Панков снова дал короткую, из четырех очень отчетливо прозвучавших выстрелов, очередь, автомат затих у него в руках – кончились патроны в рожке, патроны всегда кончаются в неподходящий момент, подходящих моментов в таких случаях вообще не бывает никогда, вытащил из лифчика запасной рожок, невольно отметил, что набитых патронами рожков осталось совсем немного – три, остальные он уже расстрелял, – поспешно вставил в автомат. Пустой рожок засунул в освободившуюся ячейку лифчика: лифчик выполнял и роль бронежилета: хоть и слабенькая, но все-таки защита.

Чара приподнялась, стряхнула с себя снег.

– Давай-ка, Чара, к десантникам, – попросил ее Панков, ткнул пальцем в развороченное пулеметное гнездо. Панама десантника с оборванным ремешком докатилась до его скрадка, ткнулась в камень и улеглась смятым вороньим гнездом на земле.

Чара почти бестелесно, словно тень, выпрыгнула из схоронки и в несколько секунд достигла гнезда пулеметчиков. Со стороны душманов не раздалось ни одного выстрела – они не заметили собаку.

– Чара! – коротко выкрикнул Панков, требуя, чтобы Чара отозвалась.

В ответ раздался горестный взвыв. Панков почувствовал, что внутрь ему поспешно забирается холод – Чара может так выть только по мертвецам.

Он подтянул к себе ноги, глянул на вершину пупыря – нет ли там стрелка, потом перевел взгляд на камни, прикрывающие поворот от пропасти, – там засели два или три человека, душки эти молчали, выжидая чего-то, – и Панков, разом решившись, резко выпрыгнул из своей схоронки, понесся к десантникам.

Тут же услышал, как басовито заработал пулемет Дурова – сержант прикрывал его. Кто-то из этих дурачков-душманов решил отличиться, подсечь капитана, и Дуров поспешил отправить его на тот свет.

Панков чувствовал, как удары каблуков медным звоном отдаются у него в ушах, бьют по сердцу, по ключицам, увидел всплеск огня – это перед ним в камень впилось несколько пуль, свинец высек сноп электрических брызг. Панков сделал длинный козлиный прыжок в сторону, подивился сам себе – в памирского зверя, можно сказать, превратился, перемахнул через пористый, посеченный осколками, похожий на сундук камень, поскользнулся – под подошву попал обледенелый голыш, – и неловко распластался на земле. Поспешно перекатился под прикрытие «сундука», прижался к нему.

Услышал недалекий горестный взвыв Чары. Успокаивая ее, выкрикнул, давясь воздухом, чем-то еще:

– Я сейчас!

Собрал слюну во рту, сплюнул. Стреляли по нему из-за камней, что на повороте; Дуров с Трассером не растерялись, ответили. Макушка каменного пупыря отсюда была еле видна – так, не макушка, а некая тень в шевелящемся белом тяжелом пространстве. И всюду снег, снег, снег.

Он приподнялся над камнем, оттолкнулся от него что было мочи, словно от упора – барьера в беге на короткую дистанцию, и понесся к пулеметному гнезду, к Чаре, к собственной боли.

То, что он увидел, заставило его закусить губу: оба десантника лежали навзничь на камнях в позах, которые никогда не назовешь живыми, – с криво, на изломе подогнутыми ногами, руки у одного из убитых были словно заломлены за спину, и он так и лег на них, второй скрестил руки на груди, будто перед погребением в могилу.

У первого во лбу, над правой бровью, краснела крохотная дырка, похожая на пятнышко, которыми индийские красавицы украшают себе лики, лицо у второго было чистым, спокойным, каким-то умиротворенным, крови нигде не было видно.

Гранатометчик оказался метким стрелком: одного заряда хватило, чтобы уложить двух здоровых парней и искорежить пулемет. Это много, это значит, что гранатомет наводил не человек, а сам Аллах. Это что же, выходит, что Аллах против их присутствия здесь? Да «вовчики» с «юрчиками» без посторонних людей, без присутствия русских солдат здесь так лихо разберутся друг с другом, что в Таджикистане ни одного живого человека не останется!

Панков подтянул к себе покореженный пулемет. На стволе поблескивало несколько свежих ссадин, оставленных осколками, прицельный механизм сбит в сторону, ложе изрублено – торчат деревянные лохмотья, рукоять затвора вывернута.

Меткий был выстрел, повезло душкам! Чтоб стрелявшего тоже таким же метким попаданием одарили! Панков отер рукой взмокревшее, ставшее бледным лицо. Если душманы будут так воевать и дальше, скоро от пограничников останется один пшик. Панков поморщился, отодвинул от себя пулемет, отцепил от пояса крупнотелого, с проклюнувшейся сквозь кожу щек и подбородка щетиной Чугунова, – кажется, это был Чугунов, – гранату, последнюю, что оставалась у него, повесил себе за пояс – пригодится.

Из кармана достал бумаги, положил к себе. Достал документы у Никитенко, также определил к себе – писари потом пошлют горькие похоронки несчастным матерям.

Забрал также два автоматных рожка.

Глухо, словно бы задавленный снегом, в каком-то странном далеком далеке, заработал пулемет Дурова. Панков поспешно отодвинул Чугунова в одну сторону, Никитенко в другую, освобождая себе пространство, лег между ними. Сквозь крутящийся белый вал он не видел того, что видел Дуров.

Пулемет сержанта продолжал работать. Изгиб дороги отсюда был виден, но он был пуст, душманы, похоже, убрались даже из-за камней, тогда кого же отсекал Дуров? В следующее мгновение он засек в косых струях снега едва приметное движение: по дороге, толкая перед собою убитых, к гнезду Дурова ползли душманы…

– А не проще ли было вам снова прибегнуть к услугам господина гранатомета? – Панков недобро хмыкнул. – Не мытьем, гады, пытаетесь взять, так катаньем!

Поднял голову вверх, пытаясь разглядеть макушку пупыря, но не тут-то было: какие-то лишние двадцать метров, плюс усилившийся снег сделали ее совершенно невидимой.

Но в горах все меняется быстро. Через полминуты снег стал другим: он хоть и продолжал валить и был, как и раньше, густ, безудержен, но вот что заметил Панков – не стало в нем прежнего напора, той ошеломляющей ярости, которая заставляет человека уступать природе, пятиться перед ней. Панков помрачнел, сжал зубы.

Пулемет Дурова замолчал. Душманы, побросав мертвых, поползли назад. Панков позвал:

– Чара!

Собака, сидевшая за камнем по соседству и также тревожно прислушивающаяся к тому, что творилось вокруг, перепрыгнула в гнездо к хозяину. Панков вытащил из кармана клочок бумаги, шариковой ручкой написал короткую записку: «Дуров, десантники убиты, остались мы втроем: ты, Кирьянов и я. Надо отступать. Только без паники. Ясно? Опасайся снайперов с вершины, что находится над тобой. Там душманы». Сунул записку Чаре под ошейник, потрепал ее по холке:

– Давай, Чара, к Дурову!

Собака послушно и ловко перепрыгнула через каменный барьер и понеслась к Дурову. Панков поглядел на часы – все, можно было уже оттягиваться, Бобровский успел уйти далеко.

Капитан почувствовал, что на него кто-то смотрит, и резко, так, что хрустнули кости позвоночника, обернулся. На него смотрел мертвый Чугунов. Из остывающих укоризненных глаз его выкатывались две капельки: из одного глаза мутная горькая слеза, из другого, скользнув к задиристо приподнятому носу, капелька крови. Глаза у Чугунова были закрыты, это Панков помнил точно, как же он, мертвый, умудрился открыть их? Он смотрел на капитана, как живой, но только видел ли он Панкова?

Капитан кинулся к десантнику, положил руку на влажный холодный лоб и провел ладонью вниз, закрывая Чугунову глаза. Рядом щелкнула пуля, за ней вторая, в лицо Панкову сыпануло крошкой, он пригнулся, прячась за камень, высунул ствол автомата, потом выглянул сам, с первого взгляда понял: стреляют с пупыря. Дал короткую очередь по почти невидимой макушке, красная светящаяся строчка всколыхнула снеговое пространство, обозначила место, где находился Панков.

С одной стороны, это хорошо – трассирующие пули, по цветному стежку можно сделать поправку, перевести ствол на цель, если пули пойдут мимо, подправить, а с другой, светящаяся строчка выдает самого стрелка – накрывай место, откуда она несется, гранатой из подствольника, – и от стрелка одни только воспоминания останутся.

Приобретения всегда соседствуют с потерями, это закон. Уходить надо сверхаккуратно, перебежками, страхуя друг друга, – грамотно, одним словом. Впрочем, отступать – не наступать.

«И если уж мы отступаем, то на заранее подготовленные позиции», – Панков невольно усмехнулся, вспомнив старую, детдомовской еще поры, истину, которую любил произносить воспитатель по труду – ярый сталинец. Да, это у сталинских соколов никогда не было позорного бегства или беспорядочного отступления – всегда отступали на «заранее подготовленные позиции», или рубежи, один хрен, – вначале отступали, а потом придумывали объяснение, формулу поудобнее, чтобы не было стыдно.

– Так и мы, – произнес капитан вслух, – одна нога тут, другая там. И все это называется отступлением. Тьфу!

Его передернуло от холода, в груди, в горле вспух кашель, Панков попробовал удержать его, но бесполезно – кашель, он ведь как вода из приоткрытого крана – сколько не удерживай, ни за что не удержишь. Панков притиснул ко рту ладонь, задушенно забухал, загоняя тяжелый, будто свинец, кашель обратно, внутрь, но кашель невозможно было одолеть, он не подчинялся Панкову.

Впереди раздалась короткая пулеметная очередь – это Дуров расписался на прощание, потом аккуратно, словно швейная машинка хорошей фирмы, застрекотал автомат. Это был Трассер.

К слову, об автоматах. Автоматы убитых десантников придется забрать с собою. По дороге, если трудно будет – сбросить в ущелье, чтобы не достались душманам. Или, еще лучше, соорудить ловушку, устроив «калашниковы» на видном месте и подложив под них гранату с выдернутой чекой…

Подленькая, конечно, штука, хитрость эта тараканья, но по-иному с душманами нельзя – это ведь из их арсенала, как и взведенная граната, положенная под тело убитого солдата, как и отравленная пуля, и нож с четырьмя лезвиями, и мины-ловушки, вмонтированные в банки «кока-колы», в плитки шоколада, в американские сигареты, в пакеты сока и так далее, и травяная отрава кишлачного производства, подсыпанная в еду – действует она не сразу, но через три месяца отправляет человека на тот свет, – и пистолеты с запаянным свинцом стволами, стреляющие в обратную сторону, в того, кто пистолет этот держит в руке.

Подобных хитростей полным-полно, все не перечислишь, и с каждым разом душманы выдумывают что-нибудь новое, получают подарки с секретами из-за рубежа в большом количестве, и всякий раз – подленькие, с «военной хитростью», такие, что сразу не разберешь, сколько человек может уложить в один присест какая-нибудь нехитрая штуковина в виде маленького транзисторного приемничка или пачки сигарет…

Он вовремя уловил перемену в настроении природы и дал команду отходить – вскоре напор снегового вала иссяк, снег стал сыпаться тише, безумная пляска прекратилась, в пространстве появились чистые прогалы, глубина, обозначились горы. Вытаял из снега и пупырь со стесанной на манер утюжка макушкой. Панков взял утюжок на мушку и, когда ему показалось, что там кто-то шевельнулся, обозначился в снегу, дал очередь.

Утюжок окрасился розовой каменной пылью – Панков стесал пулями край пупыря. Следующая очередь оказалась не такой меткой – пули рассеялись, впились в каменную плоть ниже края.

Из снега вытаяла мокрая, взъерошенная, со стоявшей дыбом шерстью Чара, за ней, согнувшись, хватая спекшимся ртом воздух, – Дуров. Пулемет сержант тащил на руках, положив его на сгиб, на бегу кряхтел и оглядывался в сторону душманов.

Хрипло дыша, Дуров упал за камнями рядом с Панковым, просипел незнакомым дырявым голосом, коверкая слова на корякский манер, что свидетельствовало: взмыленный, с ввалившимися глазами и обезвоженным ртом Дуров не потерял присутствия духа:

– Однако жарко!

– Однако да, – также на корякский лад отозвался Панков, шмыгнул носом.

– Душманов чего-то становится все больше и больше, – прокряхтел Дуров озабоченно, – там, на заставе, мы воевали с меньшим количеством душков.

– Через Пяндж переходят беспрепятственно, никто их уже не держит, вот и прибавилось. Но через час, если откроется небо, придут вертолеты и душков прижмут.

– А пока валят, валят, валят… Галош, как снега. Даже больше! Ох, как они хотели выкурить нас с Трассером!

– Я видел, – сказал капитан.

– Сами себя за задницу были готовы кусать, лишь бы выдавить, – Дуров приладил сошки ручного пулемета к камням, дал короткую очередь – сигнал Кирьянову, что готов подстраховать его.

– Держи под прицелом дорогу, а я возьму на мушку пупырь, – сказал Панков.

– Что там произошло, товарищ капитан?

– Десантника… сержант, который здоровый… его уложили. Поднялись по стене сразу с нескольких сторон и уложили. Сняли, как в кино. Классически, – Панков, увидев, что на вершине пупыря, на площадке-утюжке, приподнялся человек, дал очередь. Человек скрылся. – Очень опасный этот пупырь, он нам хлопот еще доставит. Стрелять с него можно далеко.

– Десантура, десантура, ох… Нас презрительно зовет солярой, а сама… Учить десантуру еще надо, здорово учить! Хотя чего учить, когда человек уже на том свете находится.

Из снега, косо, откуда-то сверху, будто с горы, вывалился Трассер. Рыжие волосы его были темными от снеговой влаги и пота, прилипли ко лбу, панама сдвинута на затылок, жиденький клеенчатый ремешок вольно болтался под подбородком.

– Уходи наверх, по дороге – наверх! – прорычал Трассеру Панков. – Страхуй нас там!

Трассер – опытный солдат, ему можно было и не кричать, – он и без команды знает, что надо делать при отходе. Не останавливаясь, Трассер побежал по каменистой скользкой дороге дальше.

– Теперь ваша очередь, товарищ капитан, – сказал Дуров, – бегите, я прикрою. Видите, они вона, уже нацелились, – в снегу было видно, как из-за поворота вываливалось несколько душманов с автоматами в руках, Дуров дал по ним очередь, загоняя назад. – Нас, с-суки, схватить хотят. Хотят, да только зубы у них не так наточены.

– Имей в виду еще и пупырь, – предупредил капитан, – имей в виду и не выпускай из вида… Понял, Дуров?

– Есть иметь в виду и не выпускать из вида, – охотно и зло отозвался Дуров, – он всегда в бою, в стрельбе бывал злым, заводился с полуоборота, но трезвости ума, сообразительности и четкости никогда не терял.

– Чара, за мной! – скомандовал Панков. Он не видел собаку, она лежала где-то за камнями, прижималась брюхом к земле, опытная была, ведала, что такое пули, но знал, что собака не выпускает его из поля зрения, следит, – оглянулся на мертвых десантников, поморщился – жалко было ребят, жить бы им еще да жить, – выпрыгнул из разгромленного пулеметного гнезда.

Он бежал вверх, стараясь на бегу видеть и слышать все, засекал каждый звук, – засек и очередь, которой Дуров загнал высунувшихся из-за камней душманов обратно за камни, засек и выстрел из гранатомета – это ударили с макушки пупыря, но целили не по бегущему капитану, а по Дурову с его пулеметом, граната, слава Богу, Дурова не накрыла, взорвалась в стороне, на выстрел сержант отозвался длинной яростной очередью.

Вскоре Панков услышал крик: «Сюда, товарищ капитан!» – увидел Трассера, как-то боком, не очень удобно расположившегося среди мокрых коричневых камней, прыгнул к нему. Кинул автоматы убитых десантников на землю. Отер рукой запаренный рот – показалось, к губам что-то пристало, – попросил:

– Дай сигнал Дурову… Короткой очередью.

Трассер послал куцую, словно обрывок бечевки, строчку над дорогой, – экономил патроны, зная, что боезапас будет пополнен нескоро, Панков одобрительно кивнул, потом выдернул из-за пояса один из рожков, взятых у убитых десантников, перекинул Трассеру:

– Держи!

– О! Запас карман еще никогда не тер!

– Пользуйся, пока я добрый! – капитан растянул губы в улыбке: Трассер был из тех солдат, что нравились Панкову. Такому и помогать приятно…

Дуров бежал снизу тяжело – мешал пулемет, мешал автомат, свалившийся с плеча и повисший на локте, – «калашников» больно бил его по бедрам, крестцу, дыхание сержанта было рваным. Панков, ощущая, как внутри тоненькой горькой струйкой начинает сочиться боль, – слезится обжигающе, натекает в разные складки, уголки, давит, – подумал, что подкормить бы его ребят немного да дать пару дней отдыха – они бы любому хваленому спецназовцу дали фору. И особенно – Дуров.

Дуров с Кирьяновым были лучшими солдатами его заставы. Впрочем, плохих солдат у Панкова не было – были только хорошие. Одни были хорошие, другие очень хорошие. Как водка, которая, следуя оценке одного выдающегося поэта, плохой не бывает – бывает только хорошая и очень хорошая.

Сверху, с пупыря, по Дурову снова ударили из гранатомета, и опять что-то, слава Богу, не сработало, – граната громко хлопнулась о дорогу, подпрыгнула и, перемахнув через камни, унеслась вниз, в забитый снегом проран. Дурова не зацепило, а раз не зацепило, то Панков даже не стал отвечать на выстрел – до пупыря далеко, практически уже не достать, а уставшая, на излете, пуля, если и достанет, то вреда почти не причинит.

На бегу Дуров навис было над Панковым, захватил ртом холодного липкого снега, хотел прыгнуть в камни, но капитан прокричал ему:

– Уходи дальше! Дальше! Уходи вверх по дороге и прикрывай нас оттуда!

– Й-йесть! – выбухал из себя вместе с кашлем Дуров и, грохоча ботинками, помчался дальше.

Из-за каменного поворота снова вынеслась лавина душманов, загикала, закричала, кто-то из нападавших засвистел, словно лихой наездник, повел автоматом, будто садовым шлангом, прямо на бегу, с пояса разбрызгав пули веером, Панков выругался матом, со стороны отметил, каким непрочным, пропитанным холодом, сыростью и хрипом, сделался у него голос, сплюнул в сторону:

– Душков стало больше, чем татар у хана Батыя!

– Бесперебойный приток налажен, никакой грипп их не берет!

– Ничего. Все равно чихать заставим, – пообещал капитан, – и грипп будет, и грибок, и вообще свинцовая порча! Давай подпустим ближе этих кавалеристов… Без команды, Трассер, не стреляй!

Лаву они подпустили метров на тридцать, а потом дружно, выстрел в выстрел, ударили. Думали, что не остановят, – слишком уж яростно, подогрето катились на них бывшие соотечественники, «братья навек», со стрельбой и протяжным шаманским криком, похожим на единый громкий вопль мести, когда правоверные режут острым среднеазиатскими пчаками неверных, – но и они оказались не из железа сделаны, и их хватала высота, не только пули пограничников, а и горная слабость, которая всякое крепкое сердце превращает в тряпичный лоскут, – душманы не дотянули до пограничников, на бегу попадали на обочину, за каменья, – кого высота сбила с ног, а кого и пули, – остались лишь человек пять или шесть, самых крепких, самых упрямых, самых злых и смелых, которые продолжали бежать, с чавкающим противным звуком, давя и разбрызгивая мокрый коричневый снег.

Впереди несся, сильно наклонившись к земле и странно, будто лошадь, подтянутая в упряжке вожжой, вывернув голову, небритый белоглазый человек с гранатометом в руках, хрипел что-то невнятное, хватал губами воздух, а воздуха не было, и он корчился от злости, от собственной слабости, еще от чего-то. Странное дело – в руках он держал одноразовый гранатомет, не разлучался с ним, автомата у него не было – может, не знал, что гранатомет одноразовый?

«Земляк памирца, – быстрым воспаленным глазом отметил Панков, – я его видел… Такой же белоглазый! Только чего он гранатомет волочет? Из него надо сделать выстрел – и за камни, чтобы не таскать тяжесть…»

Подсек белоглазого очередью, но тот не упал, продолжал всаживать длинные крепкие ноги в снежную мокреть, разбрызгивая грязь. Панков еще раз ударил по нему – человек продолжал бежать, и капитан не выдержал, прокричал:

– Ты что, заговоренный, что ли?

Он так и не смог попасть в душмана – видать, того действительно оберегал Аллах, отметил своей высокой печатью, – не добежав метров тридцати до камней, за которыми лежали пограничники, белоглазый прыгнул за грузный замшелый валун, спрятался там. Боевую прыть он, похоже, растерял – из-за валуна белоглазый больше не показывался.

– Вот они и начали нас вытеснять, товарищ капитан, – ломким баском проговорил Трассер.

Да, начали… А с другой стороны, пограничникам и самим пора уже оттягиваться назад.