Тихая застава Поволяев Валерий

Если бы Назарьина спросили, ненавидит ли он этих людей, он недоуменно приподнял бы плечи и спросил: «За что?» Он их не знает, лично ему они ничего худого не сделали. Но они нарушили правила игры, в которую играет Назарьин, и он вынужден стрелять.

Сзади, на заставе, продолжали гулко рваться «эресы» – хоть и поредели взрывы, и в воздухе стало меньше пахнуть жженой селитрой – этот ядовитый дух неизменно вышибал у людей слезы, – а напряжение усилилось, и ощущение беды повисло над здешней землей. От горящих дощаников заставы тянуло гарью. Если застава будет сожжена вся, ее придется бросать – слишком в неудобном месте она находится, простреливается со всех сторон, у нее нет прикрытого тыла, и если уж возводить заставу заново, то – в другом месте. «Надо полагать, это не только я понимаю, – подумал он с легким вздохом, – понимают те, у кого звезд на погонах больше». Недалеко в воздухе с горячим шуршанием прошел еще один «эрес», перелетел через заставу, не причинив ей вреда, и плюхнулся в Пяндж, взбив высокий султан воды.

Взрыва не последовало, был только водяной столб от удара, и все.

«Продолжайте так и дальше, господа хорошие, – немо шевельнув губами, похвалил стрелков Назарьин, – так держать! Жаль только, маринки в Пяндже половить не удастся. Не сезон…»

Он нажал на спусковой крючок пулемета.

Тяжелый ствол даже приподнялся от густой струи свинца, выплеснувшейся из него. Душманы находились совсем рядом, им оставалось одолеть еще чуть – и они уже смогут закидать пулеметное гнездо гранатами, – но Назарьин никогда не даст им этого сделать.

Очередь первым завалила чернобородого толстого бабая, тот, взбрыкнув мягкими удобными галошами, взвился в воздух, завалился на спину, автомат вылетел у него из рук, бесполезной жестянкой заскакал по камням. Несколько пуль смяли оружие, исковеркали «калашников», от ствола отшибло прицельную планку и она, будто ножом, вспорола бабаю живот. Пока он падал, из распахнутой теплой полости вместе с паром выметнулись кишки.

Бабай мягким бесформенным комом шлепнулся в камни и затих – он даже не колыхнулся, не дернул ни ногой, ни рукой, в нем все сразу отказало. Все было пересечено назарьинской очередью.

Следом пострадал «начальник», наряженный в новый халат, он не отлетел назад, как бабай, наткнувшись на очередь, широко раскинул руки в стороны и, будто птица, проскользил чуть по воздуху, потом задержался на несколько мгновений в таком птичьем положении, будто уловил своим телом несущий поток и лег на плоский, хорошо видимый светлый камень, мигом сделавшийся дегтярно-черным, будто его действительно облили дегтем – выдернули из душка пробку и вся жидкость выплеснулась наружу. И сам «началнык» стал весь черный, только безжизненно раскинутые руки с вывернутыми пальцами были белыми, словно бы сотворенными из дорогого камня. Пальцы шевелились, задевали друг за друга – они жили своей жизнью, никак не связанной с жизнью поверженного тела, – и уже тем более никак не связанной с его смертью. Так, во всяком случае, казалось Назарьину.

Он рассчитал все точно – третьим лег паренек с ввалившимися щеками, вооруженный «буром», – очередь буквально сдула его с земли, будто невесомое перо, и унесла за камни, на земле лишь остался тяжелый нелепый «бур» со свежеокрашенным светлым прикладом.

«Бур» – оружие надежное, такое же надежное, как наша знаменитая винтовка-трехлинейка.

Здоровенный, с крестьянским лицом пулеметчик успел развернуться в сторону Назарьина и дать короткую очередь. Назарьин пожалел, что сшибал его из этой четверки последним, его надо было сбивать с ног первым, потому что именно он, и никто другой, мог наделать беды, – хорошо, что очередь этого «рабоче-крестьянского сына» лишь впустую вспорола воздух над головой, битюг с крупными надежными руками не успел прицелиться, – Назарьин рубанул ему струей по голове, отделив ее от тела.

Голова оторвалась от туловища, брызгая кровью, полетела в сторону, черепушка, срезанная очередью, отделилась от нее на ходу – голова располовинилась и обдала одного из душманов розовым дымящимся мозгом, душман в страхе закричал: ему показалось, что убит он, а не его напарник.

А парень с пулеметом продолжал шагать без головы, ноги его размеренно двигались по земле, ствол пулемета, крепко зажатого руками, был направлен на Назарьина, хотя уже не окрашивался страшноватым красным пламенем, – душман шел, а головы на его плечах не было, вместо головы из воротника выглядывал неровный красный обрубок. Безголовый душман продолжал идти на Назарьина, все, кого подсекла очередь, уже распластались на камнях, лежали, а этот все шел и шел, словно бы ведомый нечистой силой.

Дальше Назарьин уже не видел, кого конкретно поражали его пули – отметил лишь первых четырех, выбранных им из остальных: то, как легли на землю, как умерли эти четверо, он запомнит надолго, – в деталях, в красках (не дай бог об этом кому-нибудь рассказывать), – остальные были для него безликой шевелящейся опасной массой, которую нельзя было допустить до невидимой черты, что он сам мысленно начертил от ровного, будто отбитого по линейке среза скалы до растворяющегося в дрожащем неровном свете Пянджа.

Если он не допустит врагов до этой черты – уцелеет в нынешнем бою, если же душманы перешагнут через нее – он, Мишка Назарьин, погибнет.

Патроны ему подавал – так определяется роль напарника в пулеметном расчете, – прапорщик Грицук. Этого человека Назарьин недолюбливал – Грицук, как истинный хохол, был прижимист, хитер, про себя, посмеиваясь, говорил, что «там, где прошел хохол, еврею уже делать нечего», – и доказывал этот постулат на деле.

Бобровский как-то не выдержал и сказал ему: «Если тебе, Грицук, на плечи голову от еврея переставить – цены такому кадру не будет!» Грицук хотел было обидеться, но подумал-подумал и не обиделся. Засмеялся довольно.

– Ну что, Грицук? – Назарьин повернул к нему потное, со сжатыми в щелки глазами лицо. – Жив, курилка?

Он перестал стрелять, и образовавшаяся минутная тишина была полой, страшной, она оглушила, в ней ничего не было слышно, она была хуже долгой стрельбы, поэтому Назарьин вопрос свой прокричал. Иначе бы он сам себя не услышал.

Часть душманов, попадавших на землю, отползли назад, некоторые не шевелились – их достали очереди Назарьина. С небес продолжал литься лунный свет, сделавшийся ярким. Застава продолжала гореть.

– Жив, жив, – пробурчал Грицук, голос его донесся из далекого далека, – куда ж я денусь?

– Да мало ли куда? – пробормотал Назарьин. Хорошо, что звон, поселившийся в ушах после стрельбы, начал отступать, пробки, заткнувшие уши, ослабли. В западных армиях во время стрельбы, говорят, на головы обязательно надевают танковые шлемы.

– Смешной вы человек, товарищ лейтенант, – сказал Грицук.

– Вот именно! – непонятно было, согласился с ним Назарьин или возразил. Увидел, что один из душманов привстал, оглянулся воровато назад, словно хотел улизнуть с поля боя, но вместо этого поднял с земли гранатомет и приладил его к плечу. – Ах ты, с-сука! – воскликнул Назарьин и, опережая душмана, дал короткую очередь.

И словно бы сбрил с земли – был человек и не стало его, как некоего героя из фильма Диснея.

– Хорошо, что луна начала светить, как днем, все видно, – сказал Грицук, – что будет, когда ее не станет?

– В новых условиях, Грицук, будем драться по-новому. Нам без луны будет хуже – это верно, но и им, – он шевельнул стволом пулемета, – тоже хуже будет. Мы эту игру будем играть на равных.

Грицук промолчал, ничего не сказал лейтенанту. Дым, тянувшийся с заставы, погустел, сделался едким, выдавил из глаз слезы.

Следом за Назарьиным огонь открыла другая засада – сержанта Дурова, находившаяся в противоположной стороне: душманы появились и там, шли плотным валом, ничего не боясь, словно бы хлебнули перед атакой горькой – хотя им это запрещал Коран, – или накурились «травки».

Дуров подпустил их поближе – практика у него на этот счет, как и у Назарьина, была хорошая, – и первой же очередью, длинной, во всю ленту, положил добрых полтора десятка человек. Напарником у Дурова был повар Юра Карабанов, он проворно извлек из патронного ящика конец новой металлической ленты, приставил ее к обрывку, торчащему из казенной части пулемета, защелкнул патроном, будто шпилькой.

– Хороший шулюм сегодня у нас, Серега, получился! – восторженно воскликнул он.

Недалеко в камни шлепнулась граната, выпущенная из подствольника, завертелась заведенно и затихла.

– Гля, не взорвалась! – удивленно воскликнул Карабанов. – А я приготовился уже на небо взлететь. Рыбкой.

– Рано еще, – Дуров, сжав зубы, снова дал длинную очередь, повалил поднявшуюся цепь душманов, – полежите, полежите, мужики, в камнях, погрейтесь! Чахоточка никому из вас не помешает, – он нащупал стволом место, откуда по ним ударили гранатой, послал туда очередь, раскрошил несколько камней – во все стороны полетели куски, – следом дал еще одну очередь, на этот раз короткую. Гранатометчик был для засады опаснее всего, его, как и командира, надо было сшибать в первую очередь.

– Хорошо, что у них подствольников мало, не то каждый бы палил, засыпали бы они нас и похоронили быстро. – Карабанов подтянул к себе новый ящик с патронной лентой, выругался, покосившись на пулемет: – Вот, собака, патроны лихо жрет… Как корова силос – не напасешься!

– Скоро перейдем на режим строгой экономии, – пообещал Дуров.

– Как тот кот… Из мультфильма про Простоквашино, – одобрительно отозвался Карабанов. – «А я эконо-мить буду!» Серега, гранатометчик поднимается снова.

– Вижу, – отозвался Дуров, короткой очередью срубил душмана, гранатомет, похожий на диковинный музыкальный инструмент, вылетел у него из руки, взметнулся в воздух. Дуров тут же приподнял ствол пулемета, ударил по нему очередью.

Одна или две пули угодили в гранатомет, вышибли сноп искр, превратив грозное оружие в обычную железку.

– Попал! – обрадованно воскликнул Карабанов. – Надо же – попал! Ладно бы днем, а то ночью! Но-очью! Ну, Серега, ну, Серега! – Карабанов ткнул Дурова кулаком в бок. – Лунный свет – не в счет. Чего не стреляешь?

Дуров, приподняв голову над камнями, напряженно вглядывался в лежащую душманскую цепь, лицо его, освещенное луной, было бледным, даже синюшным, как у покойника, потом он вытащил из ниши ночной бинокль, приложил к глазам, выругался:

– Вот дерьмо в галошах!

– Чего там? – встревожился Карабанов.

– Сзади еще душки лезут, через Пяндж уже переправились. Будет нам, Юр, жарко.

– Выдюжим, – бодро отозвался Карабанов, – из душков капусты нарубим, котлет нажарим!

– Если бы это было так легко, – хмуро проговорил Дуров, глядя, как колдовской лунный свет преображает землю, приподнимает тяжеленные камни в воздух, переставляет их с места на место, подсовывает под грузные глыбы воздушно невесомые, схожие с дорогой материей под названием шифон прослоечки тумана, меняет облик этого скального пятака, делает его незнакомым, хотя он уже набил оскомину, – здесь Дуров знает каждый камень, каждый голыш, каждую ломину, знает, куда можно нырнуть, уходя от пули, и откуда вынырнуть, чтобы выстрелить самому. А луна, большая обманщица, сейчас дурила его. Дуров не выдержал, пробормотал: – Свят, свят, свят! – сплюнул через плечо, снова приложился к пулемету.

Душманы пока молчали, не поднимались в атаку, и он молчал. Можно было, конечно, для острастки постоянно тревожить их короткими очередями, но патронов было мало, и осознание этого мучило Дурова; счет на штуки пока, правда, не идет, но через час, через полтора этот счет придется вести.

– Луна, зар-раза, как начала шпарить, – восхищенно пробормотал Карабанов, потом выругался матом, – всё видно, как на ладони, а афганский берег – хоть бы хны, там темно, словно в заднице у негра. Нич-чего не разглядеть!

Афганский берег действительно был непроглядно черным, зловещим, в черноте иногда коротко вспыхивали таинственные светлячки, тут же гасли, словно бы чьи-то души обозначали себя неземным светом и исчезли, пропадали в темноте, либо, затаившись, начинали вглядываться в распластанных на земле людей, стараясь понять, что происходит на противоположном берегу реки.

Карабанов перевернулся на спину, чуть приподнялся, задержал в себе дыхание, пытаясь по далекому стрекоту определить, где идет бой, зло ударил кулаком по камню:

– Похоже, обложили нас, брат Серега, со всех сторон. Из кишлака душки тоже наступают. Вот жизнь!

– Это не жизнь, старик, это смерть, – спокойно проговорил Дуров.

Карабанову от его спокойного тона ознобно сделалось, он нырнул вниз, под прикрытие камней, закашлялся – из валунов, из плиты, на которой они лежали, из каждого кремешка сочился холод, старался всосаться в человеческое тело, смешаться с его теплом, раствориться.

– И застава горит, – откашлявшись, сказал Карабанов, – зарево такое, что, пожалуй, посильнее всякого лунного света будет.

– Не только зарево – дымом пахнет, самым хреновым, самым плохим дымом, – Дуров продолжал напряженно вглядываться в распластанную душманскую цепь, покусывал зубами нижнюю губу. – Что-то мне все это не нравится.

– Что именно не нравится?

– То, что душманы не суетятся, не лезут в атаку.

– Жить хочется, вот и не лезут.

– Нет, не то, не то…

– Тогда что же?

– Похоже, подкрепления ждут. Еще ожидают, когда на нас кто-нибудь свалится с гор, забросает гранатами.

– Ну, это мы им не позволим, – голос у Карабанова дрогнул, сделался нерешительным: одно дело сказать, другое – «не позволить».

С собой у них имелась винтовка с оптическим прицелом – штука крайне нужная, если кого-то необходимо снять с далеких скал. Дуров, который начал охотиться еще ребенком, снайперскую винтовку почитал не менее пулемета – ею можно было много «накрошить капусты».

– Юра, – сказал он Карабанову, – бери винтовку, переключи прицел на ночное видение и пошарь по скалам – вдруг там гости незваные прячутся?

– Да их можно и без ночного прицела разглядеть, при такой луне все видно, как днем.

– Выполняй приказание! – скомандовал Дуров.

* * *

Ноги у Панкова отошли – не совсем еще, правда, но отошли; стометровку ему, конечно, за десять и три десятых секунды, как в училище, не пробежать, но все равно это были уже свои ноги – слушающиеся, легко сгибающиеся и разгибающиеся, хотя из мышц еще не исчезло некоторое одеревенение, но оно исчезнет обязательно, в этом Панков был уверен.

Бой шел уже всюду – слева, где находилась засада Бобровского, справа, где обосновался Дуров; стрельба слышалась и в других местах. Трех человек, несмотря на то, что дорога, ведущая в кишлак, была заминирована, Панков выставил и в направлении кишлака: от памирца, которого он, к сожалению, не арестовал, – нельзя было, прав таких не имел, – можно было ожидать чего угодно, он мог и специальную тропку пробить в скалах, чтобы нежданно-негаданно свалиться пограничникам на голову, и по воздуху, будто дух, мог переместиться, поскольку имел прямую связь с нечистой силой, и пустить по минам жителей, чтобы потом самому свободно пройти к заставе. Поэтому, хоть и находился у Панкова каждый солдат на счету, он сделал засаду и на кишлачном направлении.

Он правильно поступил. Как только завязался бой слева, у засады Бобровского, в которой находился Взрывпакет с прапорщиком-хохлом, как стрельба послышалась со стороны кишлака, затем раздались два взрыва. Издали непонятно было, то ли мины сработали, то ли это были обычные гранаты, брошенные сильной рукой в пограничников.

– Рожков, вызывай кишлачную засаду! Что там у них стряслось, надо узнать.

Рожков привычно склонился над рацией, забубнил монотонно, но живым голосом:

– Шестой, шестой, ответь первому! Шестой, шестой…

Наконец засада отозвалась.

– Ну, что там у вас?

– У нас – тихо, а на дороге – подрывы.

– Кто подорвался, не знаете?

– Пока нет. Ночь, товарищ капитан. Утром узнаем.

– А стрелял кто?

– Не мы. Мы пока не стреляли, товарищ капитан, это душки чего-то всполошились.

Панков хотел было выругать старшего засады за то, что тот обращается к нему в эфире по званию, а не по номеру, потом подумал: «Какая, собственно, разница?» и не стал. Действительно, какая разница – «первый» или «товарищ капитан»? Если душманы подслушивают переговоры по радио, то они и без маскировки все поймут. Случается, они вообще влезают в разговоры, подают свои советы, ругаются, требуют, чтобы русские покинули Таджикистан… Панков никогда не отвечал на выпады душманов в эфире, справедливо полагая, что «у них – своя компания, у него – своя».

– Добро, шестой, – проговорил он спокойно, – жди гостей, скоро будут… Отбой!

Над головой прошел запоздалый «эрес», выпущенный из кишлака, всадился в командирский дощаник, – как раз рядом с квартирой капитана, проломил стену, Панкову послышалось, что он даже услышал звон разлетающегося на мелкие доли стекла. Капитан сморщился, закрыл на секунду глаза, будто не верил тому, что видит, втянул в себя запах дыма, чего-то горького, незнакомого, чем был насыщен воздух: вот и пошло псу под хвост все, что он нажил…

Хотя что он, собственно, нажил? Ничего особенного – нич-чего, кроме чемодана с барахлом – парадной формой, пятнистым комплектом, много раз стиранным, много раз штопанным, приготовленным на смену, джинсами, кроссовками, двумя майками и курткой… Больше ничего из одежды у Панкова нет. Правда, Панков купил холодильник, но холодильник на заставе больше простаивал, чем работал: то электричества нет, то продуктов. Еще – три книжных полки, он их с собой привез, повесил на стену – думал собирать библиотеку. Не получилось. Документы? Документы у него, как и пистолет, и патрон для «личных нужд», всегда с собой, – лежат в кармане, перетянутые широкой красной резинкой.

Стол у него в квартире стоял примитивный, сколоченный из обычных досок, накрытый новенькой клеенкой со сказочными рисунками, у стола – четыре табуретки и старое кресло – хозяйское, полученное в наследство от прежнего начальника заставы.

Все это было, было, верно служило человеку, и вот – похоже, добра не стало. Ведь пламя вряд ли пощадит жилой уголок с неказистым имуществом капитана. Панков подавил подступившую обиду, отвернулся в сторону, украдкой от Рожкова вытер глаза. В конце концов, может, оно и к лучшему, что все так происходит. Дом, даже такой плохонький, временный, как этот, привязывает военного человека к себе, спутывает ему ноги, становится помехой, а когда у человека нет дома, он легко поднимается с места, перемещается, куда ему прикажут, – куда угодно, словом. Лучшее жилье для военного человека – брезентовая палатка.

– Горит, товарищ капитан, ваш дом горит, – с детским изумлением пробормотал Рожков.

– Вижу, – сухо, в горле что-то застряло и теперь мешало говорить, отозвался Панков. – Деревянный, потому и горит, – он отвернулся от радиста и снова стер слезы.

Кроме личных вещей у него в квартире остался альбом с фотоснимками, орден, который он получил в прошлом году, немного денег. Оставалось что-то еще, но что именно – Панков сейчас не помнил.

– Жалко, товарищ капитан!

– Жалко бывает у пчелки.

Из окон квартиры выплеснулось пламя, потом погасло. Может, пожар утих? Через минуту раздался глухой далекий хлопок, за первым второй. «Взорвались гранаты, – понял Панков. – Но в квартире ли?» Дома у него почти всегда лежала в ящике стола пара «лимонок» – заначка на всякий случай. Но на этот раз заначку он оставлять не стал – забрал гранаты с собой. Тогда где же разорвались гранаты? Через стенку, где расположена канцелярия заставы? Забыл какой-нибудь раззява?

Над головой низко – как только за каменный гребень не зацепился, – с ошпаренным сипением проскочил очередной кишлачный «эрес», грохнулся во двор заставы, подпрыгнул, прокрутился в воздухе тяжелой черной чушкой и ударился о бок «газика».

Послышался резкий металлический скрежет, следом – взрыв. В воздух полетели исковерканные обломки «газика», так верно в свое время служившего заставе. Оторванный радиатор взметнулся выше всех, он был виден издали, следом в воздух взлетел, бултыхаясь краями, будто огромный морской кит, капот, расщепленные доски кузова заискрились неземно, ярко, будто специально подожженные для киносъемки, закувыркались в разные стороны… «Газик» долгое время был единственной машиной заставы, на которой можно было еще куда-то уехать, послать наряд в помощь к соседям, вообще оторваться от душманов, теперь этой возможности не стало.

– Всё, – пробормотал, вяло шевеля одеревеневшими и от того ставшими чужими губами, Панков, – финита ля… – слово «комедия» застряло у него во рту. Какая уж тут комедия? Путь к отступлению отрублен.

Колесо «газика» с жирно чадящей резиной шлепнулось недалеко от бруствера командирского окопа – вон какая жуткая сила была у «эреса», – затем приподнялось на камнях, будто живое, встало на попа, в ночь от него полетели жирные яркие брызги, и, горящее, видное издали, покатилось с камней вниз – вначале медленно, едва одолевая сантиметры, потом набрало скорость, заскакало по-козлиному, споткнувшись о какой-то камень, взметнулось в воздух и, рассыпая вокруг горящую рвань, метров тридцать пролетело над землей, словно болид, и вновь врубилось в пожар.

В балке, где располагалась столовая, с грохотом рухнуло перекрытие, пламя, словно бы освободившись от тяжести, давившей на него, взметнулось, загудело басовито, облизало светлое небо.

– Вот и всё, заставы нет, – глядя слезящимися глазами в огонь, проговорил Рожков. – А хорошая была застава. Самая тихая из всех памирских застав.

Панков промолчал.

* * *

Группа боевиков, вышедшая из кишлака на заставу по обходной тропе – той, которую памирец считал потайной, неведомой пограничникам, наткнулась на мину; одному из душманов по самую лодыжку смяло, превратив в мясное месиво, ногу, – пограничники о тропе узнали, заминировали ее, и группа вернулась.

– Вот собаки! – выругался памирец, яростно ощерил зубы. Главная дорога – каменистый проселок – также была заминирована, это пограничники делали всегда, ставя на проселке сигнальные либо боевые мины, две обходные тропы, одна слева от дороги, другая справа, тоже были заминированы. – Тьфу! – сплюнул под ноги памирец. Не оборачиваясь, зычно выкрикнул в темноту: – Масуд! Мирзо! Где вы есть, ети вас за ногу!

Первым из ночи беззвучно, бестелесно, словно привидение, выдвинулся Масуд, безбородый и безусый паренек – усы и борода у него еще не начали расти, – в пятнистой куртке, снятой с убитого русского солдата, с новеньким, тускло посвечивающим в ночи «калашниковым», повешенным на грудь.

– Я, муалим, – Масуд на солдатский манер щелкнул каблуками и в знак уважения к «учителю» готовно склонил голову: – Слушаю вас, муалим.

Следом из ночи вытаял Мирзо, встал рядом.

– Масуд, Мирзо, идите в кишлак, подымите эту самую… суку старую, русскую, вместе с дочкой… Поднимите всех, кто есть в доме бабая Закира, пригоните сюда. Возьмите людей в помощь, вдвоем вы можете не справиться.

– Если надо – справимся, муалим, – самоуверенно произнес Масуд.

– Поступайте так, как я сказал! – опасно повысил голос памирец, и Масуд вновь покорно склонил голову на грудь:

– Слушаюсь, муалим!

Масуд и Мирзо исчезли в ночи так же беззвучно, как и появились, – растворились, будто таблетки французского аспирина в воде. Этого аспирина памирец наглотался в последние дни на всю оставшуюся жизнь. Теперь, когда мюриды пригонят это стадо продажных овец, он пройдет к заставе беспрепятственно – никакие мины его уже не остановят.

Памирец вытянул голову, прислушался к тому, что происходило на заставе. Там глухо бухали рвущиеся «эресы», рвалось что-то еще – вполне возможно, мины, выпущенные с афганского берега; автоматная стрельба была редкой, разрозненной – то в одном месте прозвучит очередь, то в другом, и всё; слаженного, по команде, организованного отпора не было. Памирец усмехнулся: «Всё, поскакали души кафиров в преисподнюю, лапками засверкали… Были пограничники, и нет их!»

Но минуты через три на правом участке стрельба ожила, сделалась густой, громкой, небо осветилось оранжевыми всполохами, и памирец помрачнел: «Нет, не все еще кафиры отправились на тот свет», отогнул рукав куртки, посмотрел на часы, цепким взором засек в темноте положение тоненьких, едва видимых стрелок, выругался:

– Где Мирзо? Где Масуд?

Подопечные появились минут через двадцать, толкая перед собой прикладами автоматов растрепанную и усталую, с выбившимися из-под платка патлами волос бабку Страшилу. Сзади двое моджахедов гнали семейство бабая Закира – двух похожих на бабку Страшилу старух, двух девчонок и женщину с большим, туго распершим халат животом.

– А мужчины где, моджахеды? – недовольно поморщившись, спросил памирец. – Чего только одни женщины?

– Мужчин нет, все ушли, – коротко доложил один из конвоиров – человек неопределенных лет с бритой головой, в тюбетейке.

– Куда?

– Если бы я знал!

– А вы, правоверные, чего только одну бабку волокете, и то справиться с ней не можете, – повернулся памирец к своим помощникам Масуду и Мирзо. – А где вторая? Молодая которая?

– Нет ее, муалим, – повесив голову, ответил Масуд. – Всю кибитку перерыли – будто сквозь землю провалилась. Даже на крышу забрались…

– Успела скрыться, собака! Ладно, – он подошел к бабке Страшиле, вгляделся в угрюмое, изрезанное морщинами, испачканное землей лицо. Усмехнулся. – Ну что, бабка, воевать вместе будем?

Рот у Страшилы дрогнул, скривился, и памирец поспешно отступил назад – в темноте показалось, что она сейчас плюнет – как в прошлый раз. Вот верблюдица! Памирец выругался. Повернулся к семейству бабая Закира:

– Ну и сколько нас тут набралось? Шесть человек? Негусто. Ладно… – памирец махнул рукой: – Вперед! – добавил, потыкав пальцем в бабку Страшилу: – Ты, карга, иди первой! А ты, – он ткнул в беременную женщину, поддерживающую руками тугой бочонок живота, – ты – последней!

Женщины выстроились в цепочку и, подгоняемые конвоирами, потянулись в сторону заставы.

– Моджахеды – следом! – скомандовал памирец молчаливым, обвешанным оружием людям, сбившимся в кучу неподалеку от него. – Не отставать! Теперь нам никакие мины не страшны.

– Чу, курва! – раздался впереди резкий вскрик конвоира, следом за ним – слезное оханье бабки Страшилы. Конвоир подогнал бабку, как кобылу, командой: «Чу!» – в Средней Азии и особенно на Памире лошади команд «Но!» и «Тпру!» не понимают; если надо подогнать лошадь, то ей приказывают: «Чу!», если надо придержать ее: «Чшш!». Команду свою конвоир подкрепил ударом приклада; бабка не выдержала и взвыла. Памирец удовлетворенно улыбнулся. – Чу, собачий желудок! – снова послышался вскрик моджахеда.

Через минуту моджахед, подогнав бабку Страшилу, переместился назад – идти рядом с бабкой было уже опасно: а вдруг где-нибудь среди камней лежит замаскированная мина?

Ночь грустно смотрела на этих людей, небо, увенчанное яростной луной, выгнулось печально, из светлого, прозрачного обратилось в рыжее, дорогой лунный бархат окрасило в неряшливо-грязноватый цвет – огонь горящей заставы был силен. А сама ночь – она была тревожна и задумчива, словно бы кто-то, находящийся там, наверху, не понимал: чего, собственно, люди хотят друг от друга, почему стреляют, творят зло, и, вообще, что происходит на земле?

Конвоиры тоже оттянулись назад. Впереди цепочки медленно брела бабка Страшила, тыкала клюкой в землю, тяжело опиралась на нее, переставляла ноги, за ней почти вплотную, иногда касаясь рукой бабкиной спины, шла старшая женщина из семьи бабая Закира, постанывала глухо – она тоже, как и люди на небе, не понимала, что происходит, часто оглядывалась назад, ловила слезящимися глазами силуэты людей, кашляла и невольно убыстряла шаг, словно бы стремясь уйти от моджахедов, толкалась в спину Страшилы, и на несколько минут стоны ее затихали.

Бабка Страшила остановилась на секунду, потыкала клюкой в темноту, словно бы потеряла тропку, сделала очередной тяжелый, вымученный шаг, оперлась на палку, и тут же из-под Страшилы вырвался упругий красный сноп огня, отбил от нее Закириху, палка переломилась в нескольких местах, осколки разлетелись в разные стороны, бабку Страшилу приподняло над землей, сдернуло с нее юбку, обнажив худые старческие ноги, содрало кофту и швырнуло в сторону от тропы.

Бабка Страшила исчезла за камнями, будто ее и не было; над тропой повис едкий, заставивший боевиков закашляться, дым.

– Все, одной мины нет, – подбил итог памирец. – Спасибо старой карге! – хмыкнул неожиданно весело: – Учить меня вздумала, на прошлое намекала! Да нет у меня прошлого, оно исчезло, провалилось в тартарары. Его не стало, как не стало Советского Союза и всего, что с ним было связано.

– Муалим, прикажите идти дальше? – осторожно поинтересовался оказавшийся рядом с ним Масуд.

Памирец глянул на рыжеватые всполохи пламени, мечущиеся по небу, скомандовал:

– Вперед!

Закириха выкинула перед собою руки, уперлась ими во что-то невидимое, выкрикнула гортанно, сильным мужским голосом:

– Не-ет!

– Впере-ед! – повторил команду памирец.

Один из конвоиров ударил Закириху прикладом. Выругался и снова ударил, посчитав, что добавка в такой серьезной воспитательной мере, как битье, никогда не вредит.

– Кому сказали – вперед!

Закириха на дрожащих полусогнутых ногах, оглушенная, по-прежнему не понимающая, что происходит, двинулась вперед.

Через несколько минут не стало и ее – очередная мина смела жену бабая Закира с тропы, ослепила боевиков ярким неприятным пламенем, обдала вонючим дымом. Закириха была жива, застонала из-за камней, призывая на помощь, но памирец на стон даже не оглянулся.

– Вперед!

Цепочка снова двинулась по тропе к заставе, к всполохам и стрельбе, начавшейся разгораться еще больше, – памирец недовольно подвигал челюстью: неверно посчитал, что застава уже мертва и Аллах прибрал пограничников, застава еще живет, но удар с тыла, который нанесет памирец, будет последним, удар сметет ее, – выругался:

– У-у, кафиры, хвосты собачьи! Шакалы! – снова вырикнул зычно, зло: – Вперед! На месте не стоять!

Всего на обводной тропе стояло три мины – третья взорвалась под девчонкой, дочерью бабая Закира, мина была сильная, девчонке, будто топором, отрубило сразу обе ноги и смятой большой тряпкой швырнуло под ноги моджахедов.

Вскоре перед боевиками открылась каменистая, сжатая угрюмыми старыми скалами долинка, по которой металось пламя, все помещения заставы горели – не горел только камень, стрельба была слышна со всех сторон, сильно пахло гарью, химическим дымом, какой-то странной резиновой вонью, горящим маслом.

– Муалим, а что с этими делать? – к памирцу подошел Масуд, ткнул стволом автомата в трясущихся и тонко, будто зверьки, поскуливающих женщин.

– Надо бы расстрелять, да… – памирец сделал резкий жест рукой, – да ладно, пусть живут и помнят Аллаха, а заодно и нас, пусть помнят о нашей доброте. Отпусти их!

– Может, все-таки потратить три патрона, муалим? Три патрона – это немного!

– И без тебя знаю, много это или немного. Отпусти их! – памирец не выдержал, усмехнулся. – Вполне возможно, они нам еще понадобятся, чтобы разминировать какую-нибудь другую тропу.

Масуд подошел к женщинам, ткнул одну из них стволом автомата, рявкнул:

– А ну, вон отсюда! И молите Аллаха за то, что муалим наш сегодня добрый!

– Правильно сделали, муалим, что не расстреляли их, – подступил к памирцу Мирзо. – Незачем нам иметь тут врагов! Мало ли – а вдруг придется вернуться?

– Все жалеешь, миротворец? – памирец усмехнулся, вспомнил своего родственника Утегена Утенова, забитого молчаливого человека, которым был недоволен, – родственник не сумел достойно принять и приютить гостя, вспомнил его жену, сладкую черноглазую Муху, и облизнул языком губы. Махнул рукой, отгоняя от себя Мирзо. – Ну, жалей, жалей!

Через минуту боевики памирца Файзулло понеслись по осыпающейся каменной тропе вниз, к заставе.

Памирец бежал впереди. На бегу он подумал о том, что пограничники, кафиры, могли сделать засаду и здесь, и решил, что надо обогнуть возможную засаду. Скрываясь за камнями, взял резко вправо, в обход засады. Душманы побежали за ним.

«Береженого бог бережет», – мелькнуло в голове памирца знакомое. Он в школе учил русский язык и иногда мыслил, как русский, и пользовался русскими пословицами.

Дуров обернулся – его словно бы что-то толкнуло в спину, под лопатки, и увиденное заставило сержанта зажмуриться на несколько мгновений, будто он видел не людей, а привидения, – прямо на его окоп в ночи наплывала беззвучная в грохоте взрывов и стрельбы цепочка душманов.

«Откуда они тут взялись? С неба, что ли? Ведь все тропы заминированы. Они что, сумели снять мины? И теперь из кишлака прут сюда?» У Дурова нехорошо стянуло болью лицо, в сердце образовалась колючая пустота, будто сердце остановилось, – если сейчас он ничего не предпримет, то минуты через три их с Карабановым уже не будет в живых.

А что такое три минуты? Тьфу, плевок, ничтожно малая долька времени. Он засипел яростно, втягивая в себя воздух, приподнял пулемет, отрывая его от бруствера, стиснул зубы от напряжения и перекинул пулемет на противоположную сторону окопа. Прохрипел трескуче:

– Карабаныч, поправь ленту! – и с ходу, длинной очередью ударил по боевикам памирца, выругался громко, с тоской, добавил к мату одно нематерное слово. – Скоты!

Очередь смела боевиков, в памирца угодили сразу три пули, превратили его новенькую пятнистую куртку в неряшливую смятую тряпку, одна из пуль снесла памирцу половину лица, другая вдолбила в него приклад автомата – памирец умер мгновенно, не успев даже почувствовать боль, которую ощущала, например, перед смертью та же бабка Страшила, – а бабка Страшила умерла через три минуты после того, как подорвалась на мине.

Рядом с Файзулло легло еще несколько человек, – крупные раскаленные пули, выпущенные в упор, не оставляли никакого шанса выжить.

– Ы-ы-ых! – задавленно выкрикнул Масуд, ныряя за ближайший валун, с ходу ударился о холодную твердь, до крови рассек себе руку и висок. Сплюнул: – Вот шакалы! Раньше у пограничников здесь окопа не было. Когда вырыли? Когда? – он с досадой ударил кулаком по камню, за которым сейчас лежал.

В ответ что-то гулко и страшно загрохотало, земля под телом Масуда дрогнула. Он не сразу понял, что по камню прошлась пулеметная очередь, тяжелые литые плошки металла были способны встряхнуть не только тяжелый, в несколько десятков тонн весом валун – способны были даже встряхнуть и разрушить большую скалу. Масуд сжался, подтянул колени к голове, становясь маленьким, совсем маленьким, обреченно закрыл глаза.

Это самое нужное, самое милое дело на войне – стать маленьким, чем меньше – тем лучше, тогда большой пуле будет трудно отыскать человека, быть может, она никогда не найдет Масуда, – от тяжелого грохота хотелось испариться, зарыться по-червячьи в землю, заползти под камень, прикрыть голову руками и затихнуть там.

Он открыл глаза и неожиданно недалеко от себя увидел мертвого, с раскрытым ртом, из которого медленными затихающими толчками вытекала кровь, лицо убитого «аристократа» – специалиста, стрелявшего по заставе из реактивной установки, тихо позвал его:

– Ибрагим! А, Ибрагим!

Ибрагим не отозвался, он уже не слышал сейчас Масуда.

Чуть дальше лежал памирец. Муалима можно было узнать лишь по фасонистой пятнистой куртке, которая, впрочем, перестала быть фасонистой, – лица он не имел, лицо его было стесано, раскроено пулей, прикладом автомата, вбитого в него, в рот вляпался отлетевший откуда-то каменный обломок, оторванный автоматный ствол лежал рядом. Масуд одолел тошноту, подступившую к горлу, и на всякий случай позвал командира:

– Муалим! А, муалим!

Памирец не отвечал. Камень, за которым лежал Масуд, снова задрожал от тяжелых гулких ударов – по нему опять прошлась очередь пулемета, вверх полетели электрические брызги огня, каменные осколки, гулко попадали на землю. Один свалился Масуду на голову, выбил в ушах звон.

– Муалим! – вновь позвал Масуд.

Звать памирца было бесполезно, боевики остались без командира, и Масуд понял, что теперь он сам может стать командиром. Так однажды произошло и с его дедом на фронте, когда воевали с немцами, дед сам, добровольно, без всяких приказаний, заменил в атаке убитого командира взвода – русского паренька-лейтенанта, певучеголосого вологодца, и получил за это орден Красной Звезды, да и в школе Масуд, на уроке литературы, писал однажды сочинение по какой-то книжке, название которой не помнил, где также было рассказано, как солдат заменяет в бою убитого командира.

Не стало муалима – Аллах прибрал его к себе, – ну что ж, значит, так оно должно и быть, теперь он – муалим. Масуд выплюнул изо рта каменные, невкусно хрустевшие на зубах крошки, потом, почувствовав, что пулемет перестал бить, – пограничники, видно, вставляли новую ленту, приподнялся над камнем.

Было светло, как утром, и хорошо видно: ярко светила луна, застава догорала, огонь суматошно метался по каменьям долины, выхватывал то одно, то другое – будто луч прожектора бегал, светились редкие перистые облака – хоть утро еще не наступило, а Масуд почувствовал, что в судьбе его оно наступило, – он теперь муалим, старший, учитель – он, а не жестокий памирец.

– Эй! – позвал Масуд слабым голосом, – эй, оставшиеся в живых, – отходим! – Он откашлялся, повысил голос. – Все подчиняются теперь мне, я отныне старший. Всем это понятно? Отходим. Слушай мою команду! За мной!

Несколько человек, лежавших на земле, отозвались на оклик Масуда, зашевелились.

– За мной! – снова скомандовал Масуд. – Нас этот дурак Файзулло прямо на пулемет вывел, погубил нас… За мной! – он пулей вылетел из-за камня, стремительно, почти по воздуху, одолел расстояние до другого камня, упал за него. Приподнялся на руках, удовлетворенно отметил, что его команде последовали несколько человек – пошли также короткими перебежками, от камня к камню, – кивнул удовлетворенно: – Хорошо… Хорошо, правоверные!

Через несколько минут Масуд вывел оставшихся в живых боевиков из зоны огня, пересчитал их: было всего девять человек.

А двадцать минут назад по тропе бежали к заставе сорок два человека. Девять от сорока двух – да-а, негусто, за такой маневр тело памирца Файзуллы надо бросить собакам, он заслуживает этого. Масуд озадаченно почесал затылок. Был он совсем еще мальчишкой – тощим, гладкощеким, с редкой порослью, пробившейся под носом, с маслянисто-черными ласковыми глазами, – и, как всякому мальчишке, вчерашнему школяру Масуду хотелось подвигов.

Но девять оставшихся в живых из сорока двух человек – это много… Это было страшно даже Масуду, который к крови относился очень легко и считал, что он ничего на свете не боится.

* * *

Хуже всего пришлось десантникам, засаде, в которой находились Взрывпакет и прапорщик Грицук. После короткой передышки и громкой, в которой буквально лопались барабанные перепонки, тишины – именно ею восхитился памирец, посчитав, что с заставой все покончено, – на засаду начали накатывать валы душманов.

– Это что же, сюда весь Афганистан бросился, что ли? – ругался Взрывпакет, поворачивая потное, красное от напряжения лицо к напарнику. – Ты за лентой следи, за лентой! Не дай бог перекос – от нас тогда одно сырое место оставят!

После второй атаки последовала третья – практически без передышки, вслед за третьей – четвертая. Десантников спасало то, что недалеко от засады была расположена каменная горловина; любая накатывающая волна должна была сжаться, чтобы втиснуться в горловину, а сжимаясь, попадала под огонь назарьинского пулемета.

Лейтенант жестко сжимал глаза, ругался во время стрельбы и зло скалил зубы.

В минуты передышки поворачивал к прапорщику потное лицо и что-нибудь говорил: ему важно было слышать свой голос.

– Китайский вариант, – сказал он на этот раз. – Помнишь, китайцы на вьетнамцев лет двадцать назад полезли? Китайцев было много, вьетнамцев мало, но боевого опыта у китайцев было меньше, чем у вьетнамцев. Боевой опыт победил, вьетнамцы положили китайскую несметь на землю пятками вместе, носками врозь. Встречали их пулеметами, только перегревшиеся стволы меняли один за другим и без задержки отправляли хунгузов на тот свет. Очень лихая была, Грицук, операция, весь мир удивила.

– Я-то помню, лейтенант, а вы тогда маленьким были, под стол пешком ходили…

– Все верно, но эту операцию мы специально в училище изучали, – Взрывпакет, ожесточаясь, сплюнул что-то невидимое на землю, помотал головой.

– Чего-нибудь случилось?

– На зубах горечь какая-то. Такое впечатление, что «эрес» съел. Кстати, возможно, что один из «эресов» был химическим.

Грицук насупился, свел брови вместе, – сообщение лейтенанта ему не понравилось, еще не хватало оставить в здешних камнях собственные легкие, – в следующий миг молча приложился к автомату, очередью прошелся по недалеким, недобро зашумевшим камышам.

– Бегает там какая-то тварь, – через минуту сообщил он, – не пойму, какая. Камышовый кот, может?

– Камышовые коты здесь не водятся.

– Тогда кабан.

– Ага, на двух ногах, – подтвердил Назарьин, – в чалме. Я тоже заметил. Минуту назад шевелился, сейчас не шевелится. Не до того…

По камышам, будто по живым, пробежала дрожь, Грицук снова дал по ним очередь, Назарьин тоже развернул пулемет в сторону камышей.

– Кабаны, – недовольно пробормотал Грицук.

– Слишком много их что-то… Целое стадо. Молодец Грицук, вовремя раскусил планы ворога, – похвалил Назарьин и также дал по камышам очередь – длинную, превратившую сухие стебли в рубленую капусту, помотал головой огорченно: – Эх, близко очень мы находимся от этого места – из рогатки можно достать.