За год до победы Поволяев Валерий

– Был, – неохотно произнес Пургин, – как и все, – ему никогда не нравились разговоры о войне, он их всегда обрезал.

– Не шевелится, надо же, – удивленно произнесла девушка. – Его надо покормить, он голодный.

– А что он ест? Мясо? – Пургин погладил дельфиненка рукой.

– Рыбу!

– Может, сбегать в столовую и попросить рыбы?

– Там рыба дохлая, мороженая, а он мороженую есть не будет. Дельфины едят только живую рыбу.

– Разбирается, – сказал Пургин и вновь погладил дельфиненка – он ощутил в себе необходимость позаботиться о странной рыбе, ощутил жалость и одновременно нежность: дельфин – тварь божья. – Вы побудьте тут, а я мигом в столовую. Может, у них и живая рыба есть? Как вас зовут?

– Рита. Маргарита.

– А меня – Валентин.

В столовой была только снулая озерная рыба – на ужин собирались подавать карасей в сметане. Пургин выпросил несколько небольших, в полладошки величиной, плотных карасиков.

Дельфиненок находился на месте – носом к берегу, вяло пошевеливая хвостом, из розового незащищенного дыхала вырывалось сипенье. Рита стояла на берегу напротив, задумчиво сунув кулачки в карманы тельмановки. Пургин вошел в воду, помахал у носа дельфиненка карасем, будто у носа собаки.

– Держи, друг!

Дельфиненок отнесся к карасю равнодушно.

– Валентин, он ест только живую рыбу.

– Попробовать все равно надо. Попытка – не пытка. А мы его обманем, мы его обманем… – врастяжку, почти как в песне, протянул Пургин, пустил карасика по воде перед дельфином, будто живую рыбку.

Дельфиненок перестал сипеть дыхалом.

– Насторожился, – сказала Рита, но дельфиненок карася не взял. Пургин пустил его еще раз перед носом дельфиненка.

– Кушай, друг!

Дельфиненок сделал неуловимое движение, и карась, плоско посвечивавший на воде золотым боком, исчез. Рита захлопала в ладоши.

– Будет жить!

Съев всю рыбу, дельфиненок будто подзарядился силой, постоял чуть на волне, потом острый верхний плавник его поджался, и дельфиненка не стало. Через несколько секунд он возник на волне метрах в двадцати от берега, сделал круг, словно бы приветствуя людей, и ушел в море.

– К папе-маме, – констатировал Пургин, – в объятия!

Рита была тонколицей, хрупко слепленной девушкой с непримечательным лицом и темными задумчивыми глазами – почти чужими на ординарном лице, еще у нее были очень хорошие зубы, она это знала и часто улыбалась, впрочем, открытые улыбки эти не могли стереть с лица задумчивого мрачноватого выражения.

Оказалось, Рита работает секретарем областного комитета комсомола в Перми. «Еще одна комсомолочка. Комсомолочка-два. Комсомолочка-один – это Людочка, Комсомолочка-два – девушка Рита, – отметил Пургин и улыбнулся: – Пусть так и будет – Комсомолочка-два.

Через минуту Пургин засомневался: а не слишком ли много комсомолочек для кондуита, две – это недопустимо. Что, неужели нет никаких других хороших кличек?

Искоса глянув на Риту, он попробовал придумать прозвище с ходу – нет, с ходу не получилось. Раньше получалось – сейчас нет. Это его чуть обескуражило – мозги обленились, что ли? Слова на отдыхе исчезли, они остались там, в редакции… Тьфу!

Вечером он вместе с Ритой выпил шампанского.

Отдых – состояние, которое поначалу оглушает, оглупляет человека, делает его по-детски счастливым, он всему бывает рад – ранним вишням, цветным камешкам на берегу, кипарисам, неряшливым горлинкам и большим чайкам, от которых горляшки бросаются врассыпную, – даже это вызывает какой-то странный щенячий восторг, но потом происходит привыкание; и оказывается, что отдых – занятие зачастую такое же нудное и однообразное, как и работа, и тогда начинает тянут домой.

Гораздо сильнее, чем из дома на юг, в отпуск – и соленое море становится пресным, полеты чаек и горлиц уже не вызывают восхищения, а южное тепло делается похожим на сырой жар плохо протопленной бани. Как ни странно, Пургин, который никогда в жизни не отдыхал, не был в отпуске, почувствовал это сразу, но открытие это он устало отмел от себя – надо взять от отпуска все, что можно взять. Чем больше, тем лучше.

На следующий день, нырнув под ветки дерева, он снова выбрался на береговую полосу, полукругом уходящую вдаль – полоса кончалась глухой бетонной стеной военного санатория, на которой не хватало только колючей проволоки и сторожевых вышек, – прошел метров пять и услышал сочное мокрое хрюканье.

Глянул на гладкую, безмятежно-спокойную воду – редкая вещь: на море не было даже ряби, поверхность была ровной, как стекло, – увидел темное тело, скользящее по воде к берегу. Дельфиненок. Пургин обрадовался дельфиненку, как близкому существу – наверное, такое чувство мы испытываем, когда видим любимых родственников, давно не приходивших в дом.

Дельфиненок подплыл к берегу, коснулся брюхом мели, повернул, сделал небольшой круг, подошел к береговой кромке с другой стороны.

– Ах, ты! – восхитился Пургин, кинулся к лесенке, поднырнул под низкие ветки – надо в столовой еще выклянчить карасей, но в следующий момент остановился: в столовой кухарят одни бабки – усатые, недобрые, похожие на ведьм, – один раз рыбу они дали, но дадут ли во второй раз?

Нашарил в кармане десятку. Не много ли? «А, деньги – это вода, – выбросил он из головы заботу о деньгах, – будем живы – еще карбованцев напечем».

Кухонные бабки выдали ему на деньги несколько карасиков.

Вернувшись на берег, Пургин увидел дельфина – он ходил кругами совсем недалеко от кромки, фыркал, хрюкал, чайки, впаявшиеся в гладь воды неподалеку, посматривали на дельфиненка с опасением и интересом.

– Держи, братуха, – крикнул Пургин издали и швырнул одного карасика в воду.

Тот шлепнулся метрах в трех от дельфиненка, высверкнул золотом и тут же погас в ловкой пасти.

– Держи! – Пургин скормил карасей в полторы минуты, дельфин взял все. Неправа была Рита, когда говорила, что дельфины едят только живую рыбу – едят и мертвую, если ею угощают друзья.

Это у себя в море он может выбирать, стрескать плавающую на воде дохлятину или воздержаться, а здесь из рук друга он будет есть даже хлеб.

Кормление дельфиненка увлекало Пургина, рождало в нем чувство, уже забытое – ощущение родства, близости, потребность защитить живой росток: возможно, когда-то, в далеком прошлом, Пургин и сам был дельфином, тоже ел рыбу… Пургин слышал, что все мы в прошлой жизни уже были кем-то – рыбами, коровами, собаками, дельфинами, львами и все сохранили в себе характер прошлого – собаки в людском обличии остались собаками, а львы – львами. Это предположение казалось Пургину занятным, он убеждал себя в том, что так и было.

– Придется покупать тебе рыбу на рынке, – сказал Пургин и отправился в город к морскому вокзалу, украшенному издали заметным шпилем. Железнодорожные вокзалы во всех городах похожи друг на друга – вместо зданий стоят тяжелые угрюмые утюги, – это в том случае, если город большой и ему положен вокзал первой категории, либо нарядные, смахивающие на раскрашенные сладкие торты домишки с белыми незатейливыми колоннами, так и морские тоже похожи друг на друга, будто произведены на свет одной мамой и одним папой – раскидистые, словно графские конюшни, зеленовато-мутного цвета, со шпилями, на которые ни за что не поднять флаг, шпили предназначены не для того – обычная архитектурная деталь.

Как добираться до рынка, он не знал, да и к чему рынок, если рыбу продавали прямо у морского вокзала. Пургин купил три горки красновато-темной вялой рыбки под названием барабулька – о барабульке он раньше не слышал, но тощий мужичок в буденовке со споротой звездой так азартно говорил за барабульку, считая ее по качеству рыбой выше осетра, что Пургин не удержался, поверил буденовцу и купил целых три порции.

– Это на три ухи! – прокричал ему вслед мужичок.

Дельфиненок не уплыл, он дожидался Пургина, и Пургин радостно улыбнулся ему, сбросил с ног ботинки, подвернул брюки – не стал спешить, как вчера, когда в воду залез в обуви, забрался в ровную тихую гладь.

– Иди сюда! – позвал он дельфиненка.

Тот послушно подплыл.

– Алле-гоп! – Пургин сунул ему в остроносую пасть одну барабульку. Барабулька пропала. – Алле-гоп! – Вторая барабулька также мигом исчезла в пасти дельфиненка, словно ее и не было, это происходило молниеносно; дельфиненок срезал на лету и третью рыбешку, совершил короткий стремительный круг и снова встал в боевую стойку. – Алле-гоп! – азартно выкрикнул Пургин, подбросил очередную рыбку в воздух, та сверкнула малиново-темным боком, исчезла: дельфиненок взял ее, будто верный пес, с лета. – Алле-го-оп! – повторил азартный вскрик Пургин и неожиданно услышал ответное, такое же азартное:

– Алле-гоп!

– Рита!

– Решил взять дельфина на довольствие?

– Ага! Ал-ле-го-оп!

– Только не погубите дельфиненка. Плохо будет, если он разучится сам добывать себе корм. Вы уедете, а он останется.

– Все мы, товарищ Рита, в этом мире временные, постоянных нет – все уедем. Алле-гоп – выкрикнул Пургин и неожиданно подумал: а ведь Рита права! В природу нельзя залезать ни со злом, ни с добром – и то и другое одинаково вредно.

Пургин сам однажды писал о том, как погиб прирученный в одной воинской части медвежонок. Медвежонка научили быть добрым с людьми – и внутри у того прочно сформировалось понятие: все люди добрые, все одинаковые. А оказалось, не все, это медвежонок осознал лишь в минуту, когда навстречу ему из ружейного ствола харкнул огонь. Медвежонок мог убежать, но не убежал – он верил человеку, стрелявшему в него.

Доброе дело очень часто оборачивается печалью, острой сердечной тоской. Бог сотворил человека мстительным, не прощающим ни природе, ни зверям, ни другим людям совершенства – это во-первых, а во-вторых, близости: если один человек приближает к себе зверя, то другой обязательно убивает его. Даже если этот зверь работает артистом в цирке. Пургин потускнел и перестал кричать «Алле-гоп!».

– А ведь ты права, – сказал он Рите.

– Ты никогда не слышал историю про белого дельфина? – Рита села на камень, большой ковригой выступающий из песка, подбила под себя полу тельмановки.

– Нет, – Пургин, прекращая игру с дельфиненком, высыпал в воду всю рыбу, вышел на берег, но дельфиненку не понравилось, что человек перестал играть с ним, он схватил одну рыбешку, ловко швырнул ее в воздух, потом, встав на хвост, поймал и беззвучно, без единой выплеснутой капли, ушел в воду. Взбурлил ее винтом и снова поднялся на хвост.

– Танцор, – похвалил дельфиненка Пургин.

– Ты о чем думаешь? – спросила Рита.

– О Москве. Отдохнул всего ничего, а уже в Москву тянет, – пожаловался Пургин. – Это пройдет или нет?

– Вряд ли пройдет, – убежденно сказала Рита, – здесь, в Сочи, мы временные, постоянные там, дома. Вот и тянет из временного в постоянное – диалектика простая.

– Что ты хотела рассказать про белого дельфина? – Пургин пошевелил босыми пальцами, почувствовал себя стесненно перед Ритой: оказывается, разутый – все равно, что раздетый, одолевает тот же стыд. – Извини, – смущенно пробурчал он и, сев на камень, натянул на мокрые, в прилипшем песке ноги носки.

– Это было на юге, где-то в районе Африки, – сказала Рита, – ну, скажем, там, где находится мыс Горн. Из меня знаток истории не больше, чем из папы римского ворошиловский стрелок, но думаю, что мыс Горн – место такое же прохладное, как наша Балтика, дельфины там водятся в изобилии. Они ведь, дельфины, не любят ни теплую, ни холодную воду – любят воду умеренную.

– Наверное, это так – умеренную, – Пургин расслабленно кивнул, глядя, как дельфиненок рисует в воде круги – один круг побольше, другой круг поменьше. Рыбу он уже съел.

– Пароходы то место преодолевали с трудом – много камней, мелей, рифов… Что еще там есть в морском лексиконе? Узостей. Такое слово есть?

– Есть, наверное.

– Пароходы очень часто терпели крушения. Обойти мыс стороной было никак нельзя. Еще там, говорят, имелись подвижные коралловые рифы – они, как плавающие острова: сегодня риф в одном месте находится, завтра – в другом, послезавтра – в третьем и всякий раз капитан идет вслепую, не зная, врежется в риф или нет. И вот однажды перед одним пароходом появился дельфин странной белой окраски. Все дельфины как дельфины, темные, а этот – белый. Альбинос.

У Риты имелся дар рассказчицы – она любила и умела это делать – неторопливо, словно у нее было поручение неких высших сил, рассказывала вкусно, с деталями, в цвете, исправно ставя запятые и точки. На это тоже надо было иметь дар – далеко не все умеют расставлять в своей речи запятые и точки.

– Дельфин сделал перед пароходом игривый крюк – ну как наш дельфиненок, всегда бывает видно, что дельфин делает, в каком он настроении, – и вот по тому, как тот дельфин шел перед пароходом, как кружил, какие рисунки рисовал, было видно, что он приглашает пароход следовать за ним. Первым это понял капитан и поверил дельфину. Дельфин провел пароход между камнями и рифами просто шутя, без напряга…

– Дельфин-лоцман, – вставил Пургин.

– Скоро о дельфине узнали все капитаны, ему дали кличку Белый, подкармливали, задаривали.

– Кличка без выдумки.

– Дельфин стал проводить пароходы по морю у того мыса. Водил до тех пор, пока один пьяный английский капитан не выстрелил в него из винтовки. Дельфин был ранен и ушел, только красная вода осталась. Говорят, его не видели полтора года. За это время в рифах погибло несколько пароходов, Ллойдовская компания – есть такая международная компания капитанов, – осудила английского капитана, отняла у него права на вождение кораблей, – Рита стала рисовать на песке кружки, кораблики, цветочки, домики, у нее это получалось очень ловко. Пургин смотрел то на дельфиненка, то на Ритины рисунки, ему в этот день все нравилось – и дельфиненок, и море, и рисунки, и рассказ, и сама Рита, в нем словно бы что-то оттаяло, потеплело, изменилось – он стал другим, совсем не тем, кем был раньше, но каким конкретно стал, пока не мог понять, – а дельфина все не было и не было. Капитана еще раз наказали – навсегда лишили моря – он теперь не мог плавать даже матросом и отдали под суд. И вот однажды белый дельфин появился снова, как ни в чем не бывало закружил перед носом парохода, который собирался идти через рифы. Капитан объявил всем по радио: «Дельфин, белый дельфин!» Все начали поздравлять друг друга. А капитан вдруг засомневался – дельфин играет перед пароходом, выпрыгивает из воды, зовет следовать за ним, а вдруг он посадит его на камни? Ведь боль-то дельфин не забыл, и кровь свою не забыл. В общем, капитан стал на якорь – он находился в нерешительности. Запросил других капитанов – как быть? Идти за дельфином или нет? Как думаешь, что сказали капитану капитаны?

– «Решай сам!»

– Ответ на поверхности – этот капитан отвечает за свое судно, капитаны – за свои. Он думал-думал и в конце концов решился, пошел за дельфином. Тот, не помня зла и боли, провел его через рифы.

– Красивая история. Готовый сюжет. Можно написать повесть.

– Напиши!

– Может быть, может быть…

Пока они сидели на берегу, дельфин не уходил – все плавал, играл, потом, когда ему надоело дурачиться, подплыл поближе, выбрал поглубже место и встал на хвост, растопырил плавники, будто крылья.

Вечером Пургин надел гимнастерку с орденами, пришел на ужин. Девушки, сидевшие за его столом, онемели – так и просидели весь ужин, проглотив языки, у Риты, когда она увидела ордена Пургина, вид сделался испуганным, незнакомым, она, поняв, как выглядит, попробовала справиться с собою, но это ей не удалось, тогда Рита прикрыла округлый рот ладошкой и сделалась еще более жалкой.

Пургин сделал вид, что не замечает онемения своих соседок и Риты, – и вообще ничего не замечает, даже собственных орденов, молча поужинал, вышел, на улице, свернув на асфальтированный пятак, посреди которого была разбита клумба, подождал Риту.

Та тоже свернула с дорожки, остановилась около Пургина, растерянность еще не сошла с ее лица, она по-прежнему выглядела жалкой, и Пургин, поколебавшись немного, спросил:

– Рита, ты что, из дома получила плохое письмо?

– Нет, дома все в порядке.

– Тогда почему же у тебя такой подавленный вид?

Рита неопределенно приподняла плечи. Она быстро загорела, покоричневела буквально за один день, скулы обветрились, стали темными, в облике появилось что-то татарское, но это не портило Риту. Скорее наоборот – в ней появилось что-то новое, обаяние, которого раньше не было, – глаза же, напротив, посветлели, налились зеленым светом. Хотя то, что она, ошеломленная, сделалась жалкой, увы, не украсило ее, жалость, если она на виду, то обязательно бывает схожа с убожеством, она вообще ни для кого не бывает украшением – ни для зверя, ни для человека.

– Это ты виноват, – сказала Рита.

– В чем же?

– Столько орденов!

– Я в этом виноват? – Пургин рассмеялся.

– Да нет же, право! – Рита смутилась, скосила взгляд на ордена. – Расскажите, как вы их получили, а? – неожиданно на «вы», хотя они очень быстро установили отношения на «ты», спросила Рита. – За что? Это ведь жутко интересно.

– Не надо со мной на «вы», Рита, – попросил Пургин. – А рассказывать ничего не буду. Не могу.

– Почему?

– Не имею права.

– Как так?

– Ну… Я выполнял задания, о которых не имею права говорить, – он вспомнил, что орден Красного Знамени имеет у него совсем другую историю, «незакрытую» – дан за то, что помог отбиться от басмачей, но говорить об этом не стал, промолчал – незачем это Рите знать, ткнул пальцем в орден Красного Знамени, – этот я получил в Средней Азии, на заставе в Алтайской долине, этот орден, – он тронул орден посредине, Ленина, – получил на Хасане… Помнишь Хасан?

– Ты похож на ветерана, который любит кричать: «А помнишь Зимний? А помнишь, как под Воронежем секли Мамонтова? А помнишь Перекоп и Сиваш?» – Рита справилась с собою, выпрямилась, угрюмая мальчишеская настороженность, сочившаяся из всей ее фигуры, пропала. – Я на Хасане не была.

– Тогда извини!

– А третий орден?

– Халхин-Гол.

– Значит, ты на всех войнах был? На финской тоже?

– На финской тоже.

– А где награда за финскую?

Все повторяется, этот вопрос ему задали человек пятнадцать в редакции.

– Еще не получил.

– А дадут?

– Дадут. И добавят, – Пургин улыбнулся.

– Что именно?

– Когда дадут, тогда и посмотрим.

– Неопределенный разговор. – Рита поежилась. Предложила: – Может, пойдем к морю? А вдруг дельфиненок там?

– Вряд ли. Уже вечер, сумерки, видно плохо, а дельфины, как известно, страдают близорукостью.

На берегу они услышали хриплое фырканье, несущееся из воды, из глубины, – это был дельфиненок. Дельфиненок, как хорошая собака, безошибочно почувствовал их на расстоянии.

– Кажется, он ждал нас, – тихо, почти шепотом, словно боясь чего-то, произнесла Рита.

Наверное, так оно и было.

– Да, – подтвердил Пургин и недовольно поморщился: а он почему говорит шепотом? Ну Рита – это понятно, это институточка, благородная девица, хотя и комсомолка, даже более чем комсомолка, – Рите положено, она, в конце концов, прекрасный пол, дама, хотя и присягнувшая красному галстуку и комсомольскому значку, а сам Пургин? Орденоносец, Герой Советского Союза… И шепот-то у него какой-то противный – плоский, сырой, невыразительный. – Дельфин привык уже к нам, как верный пес, – подчеркнуто громко произнес Пургин, – хоть и видит плохо, а нюх имеет.

– Животное, – ласково проговорила Рита, – плавающее животное!

Пургин подумал о том, что в женщинах есть некая загадка, которую никому не дано разгадать – ни великому философу, ни великому писателю – многие пробовали разгадать прекрасную незнакомку, но ничего из этого не вышло, никто не разгадал женщину до конца.

Ближе всех подошел к цели Достоевский, но и он все равно не разгадал женщину до конца. Поступки, которые иногда совершают прекрасные мира сего, не поддаются объяснениям. Понять их нельзя.

У него что-то дрогнуло внутри, запело незнакомо, тонко, тревожно – Пургин услышал, как бьется его сердце, и от неожиданности даже замер во внезапной оторопи – с ним происходило то, с чем он не был знаком ранее, какое-то преображение, словно бы он проходил чистку, с него соскребали коросту, болевую накипь, еще что-то – пыль, грязь, наверное. Лицо у него растроганно ослабло, помолодело – Пургин увидел тень, шевельнувшуюся у самого берега, услышал всплеск, тихий обрадованный смех Риты и возглас:

– Дельфин стал ручным. То, что они бывают ручными, я знала, но чтобы вот так, – она махом скинула с ног тапочки, ступила в воду и звонко пошлепала дельфиненка по спине. – Ах ты, маленький поросенок!

Пургин присел на корточки у воды, протянул руку в серый вязкий воздух, плотно лежащий на спокойной тяжелой глади – воздух словно бы придавил ее, и в тот же миг Пургин почувствовал прикосновение холодного мокрого носа – прикосновение было схоже с собачьим, так носом тычется в ладонь только верный домашний пес. Вода была теплой, а дельфин холодным. «Не помню, дельфин – теплокровный, или кровь у него, как у рыбы, холодная? – невольно подумал Пургин. – Холодная все-таки кровь или?.. Или! Конечно же или! У дельфина – кровь, как у человека». Пургин вздохнул.

Как все-таки он допустил, что жизнь проходила мимо него? Не знал, что такое отдых, юг, море, солнце, душистые фрукты и красивые женщины, трясся на кожаном редакционном диванчике, избегал походов в кино и рестораны и самыми светлыми днями в его прошлой жизни были дни, проведенные в берлоге, портвейн пополам с Корягой – Коряга очень быстро надирался и нехорошо синел, будто чахоточный, лицо у него делалось рыбьим, плоским, глаза белели, широкий рот становился тонкогубым, мягким, провисал унылой дугой, и если бы не было прикуса зубов – сполз бы на шею, либо ввалился внутрь…

Был ли он вообще, этот парень Коряга? А его подопечные, утонувшие в мутной дымке времени? Как их величали? Пестик, Жиртрест… Еще кто-то был… Кто? Лепешка, он же Жиртрест. Товарищ Лепешка! Были ли вы вообще – Лепешка, Пестик, Коряга? Или вы приснились? Что-то уж больно сон был нехороший и очень затяжной, нескончаемый.

Он неожиданно ощутил опасность – под лопатки кольнуло что-то острое, причинило боль, Пургин, зажав в себе дыхание, стремительно оглянулся, всмотрелся в темную, почти черную, без единого промелька гряду кустов, скользнул цепким взглядом по неподвижным макушкам деревьев, таким же черным, как и кусты, ничего не обнаружил и облегченно выдохнул – почудилось. И, слава богу, что почудилось! Рита нежно ворковала, склонившись над дельфиненком, дельфиненок застыл, обмяк в воде – он все понимал, все чувствовал. Видимо, почувствовал и тревогу Пургина.

«Ах ты, мой хороший», – благодарно расслабился Пургин, снова ткнул рукой в темноту, пошевелил там пальцами, дельфиненок приподнялся в воде, по-собачьи становясь на плавник, дотянулся мордой до пургинской руки и издал сиплый простуженный звук.

– Он что-то говорит, – Рита брызнула в дельфиненка водой, – а что, поди угадай? Не дано нам – не научены слышать природу, живых наших сородичей, слышим только самих себя.

«Что-то потянуло Комсомолочку на длинные речи, – недовольно отметил Пургин, – вроде бы вчера такого не наблюдалось».

– Человек глух, – сказал Пургин.

– И слеп, и нем, и жесток, и глух, – продолжила Рита, – полный набор самых плохих качеств! Ой! – Рита взвизгнула: Пургин, повинуясь какому-то странному, невольно возникшему в нем желанию, толкнул ее – Пургину хотелось освободиться от взгляда, прожигающего ему лопатки, хребет, телу от этого взгляда сделалось неуютно и горячо, – дельфиненок в свою очередь тоже поддал Риту под ноги, и та, взбив сноп брызг, повалилась в воду.

«Черт побрал бы! – трезвея, выругался про себя Пургин. – А вдруг у нее это единственная тельмановка, единственное платье?»

– Прости! – выкрикнул он.

Рассердившаяся Рита в ответ только рассмеялась – не смогла ответить Пургину резкими словами. У Пургина сразу полегчало на душе – не то ведь уже навалилась тяжесть, – она сделала это как-то мигом, закупорила ноздри и глотку.

– Прости, я не хотел, – сказал он, – случайно вышло.

– За случайно бьют отчаянно! И этот еще! – она топнула ногой по воде, отгоняя от себя дельфина. – Какой ты, однако! – через секунду жеманно фыркнула Рита.

– Какой?

– Человек неожиданных решений.

– Бес бьет в голову! – усмехнувшись, признался Пургин. – Одних в ребро, других в голову.

– Бес в ребро – это старая поговорка, а в голову – что-то новое. – Рита звонко шлепнула рукой по воде, отгоняя дельфиненка; и Пургин еще раз удивился ощущению, поднявшемуся в нем, чувству причастности к этой земле, к жизни, к морю, к звездам – да, раньше он был закупорен в коробке, в четырех душных стенах, единственным украшением которых была голая электрическая лампочка, свисающая с потолка на засиженном мухами проводе, и за четыре стены он не мог выйти, даже когда ложился на дно – дно его тоже имело четыре стены и тусклую электрическую лампочку. Хрен был не слаще редьки, а выйти наружу он не мог – мертво сжимал страх, от страха у него холодели пальцы и душа, а сейчас это прошло. Ничего вроде бы не случилось, а прошло.

Дельфин темной торпедой сделал в воде бесшумный широкий круг, вернулся к Пургину, всхлипнул жалобно, рождая ответный внутренний всхлип: Пургину было жалко себя, жалко дельфиненка, жалко Риту, жалко этот густеющий темный теплый вечер – все пройдет, все обратятся в гниль, в прах, в память, если, конечно, кто-то будет помнить их.

– Он голоден, – сказала Рита и снова шлепнула рукой по воде.

– Нет, – Пургин увидел, что звезды, возникшие в воде, качнулись, родили грустное сожаление – все пройдет, а звезды все-таки останутся, это штука вечная.

– А, по-моему, голоден.

– Я недавно его кормил, – сказал Пургин и, подумав, добавил, хотя добавление не было нужное: – Рыбой. – Как будто дельфины едят мясо, баклажаны, маринованные помидоры и абрикосовый джем.

– Тогда он просто играет. Как и все дельфины.

– Он заигрывает.

– Интересно, за что дельфин любит человека?

– Это не любовь, это привязанность.

– Привязанность бывает только у собак.

– Не скажи! Человек всю жизнь, во все века лупил и продолжает лупить собаку, он пинает ее ногами, выставляет во двор, морозит холодом, морит голодом, случается, накидывает на голову петлю, собаке давно бы надо уйти от человека, а она не уходит, не бросает двуногого. В чем дело? Это не привязанность, это что-то большее: привязанность, плюс любовь, плюс еще что-то.

– С дельфинами происходит то же самое, – подхватила Рита, – их рубят винтами пароходы, повара в столовых режут на куски, как обычную рыбу, душат в сетях, бьют веслами, вышвыривают на берег, чтобы посмотреть, как дельфин будет корчиться, сдыхать на солнце, скармливают котам, словно кильку, а дельфины не отворачиваются от людей – дельфин, как собака, не бросает нас. Можешь разгадать эту загадку, товарищ трижды орденоносец?

– Нет, – Пургин сожалеюще приподнял одно плечо.

– И я нет, и маститая хваленая наука тоже нет, и писатели не могут. А дельфины спасают тонущих людей, не дают их сожрать акулам в теплых морях. Может, они наши родственники?

– Может!

– Они сообразительны, привязаны, благодарны. И вообще у них это самое… Цепкий ум! Может, это морские люди?

– Да, может, это морские люди, – соглашаясь с Ритой, повторил Пургин, – вполне. Допустимо.

Он нащупал в кармане кусок хлеба – взял с собой из столовой, чтобы дать собаке, которых в городе развелось больше положенного, среди бродячих псов было много благородных, их здесь забывали хозяева, либо псы сами смывались от владельцев хлебнуть воли, а когда возвращались, тех уже не было – уехали домой, – и иному жалкому лохматому кабысдоху с ранеными глазами кусок хлеба из санаторской столовой – это больше, чем подарок, это то самое, что, случается, жизнь спасает, – скатал в шарик и наклонился к воде.

– Алле-гоп!

Дельфин ткнулся носом в руку, бережно взял хлебный катыш и проглотил его.

– Это что? – спросила Рита?

– Шоколад.

– Надо же, – удивилась она, – он и шоколад ест?

– Ест!

– Удивительное создание.

– Как и все в природе, – Пургин скатал второй шарик, отдал его дельфину, странное дело – тот ел хлеб. Будто поросенок. Может, этот дельфин, по индусской религии, в прошлом действительно был поросенком? Интересно, а по языческой религии души переселялись из тела в тело? Из собаки в человека, из кошки в свинью, из волка в голубя, и наоборот?

Пальцами Пургин прощупал дно – насколько смог дотянуться, настолько и прощупал – было мелко, дельфину было опасно подплывать: он мог пораниться, ободраться, ушибиться, но дельфин, рискуя собой, подплывал к Пургину – ему было важно чувствовать рядом человека, которому он поверил.

Всякая травма, всякая кровь и ссадина оставляют о себе память, обжегшийся кипятком человек дует потом не только на воду, дует даже на водку; дельфиненок, пострадавший на этом месте, не должен был уже возвращаться, а он возвращался, не боясь памяти, новых ушибов и ран, – он верил человеку; он знал, что в случае беды Пургин снова спасет его.

Это простое открытие растрогало Пургина, он скатал еще один шарик, сунул в рот дельфиненку, а следующий шарик просто швырнул в темный воздух – тот растворился в пространстве, стал невидимым, но у близорукого дельфиненка зрение оказалось вовсе неблизоруким; напрасно Пургин считал его близоруким, дельфиненок все прекрасно видел и в темноте засекал всякий предмет, кинулся к шарику и по-собачьи ловко и точно взял его.

– Молодец! – Пургин не удержался, захлопал в ладони.

– По части шоколада?

Они около часа провели на берегу, и вместе с ними был дельфиненок, крутился бесом в воде, чмокал, фыркал, хрюкая, издавал долгие сиплые звуки, взбивал буруны и ловко рассекал их телом. Вода светилась от мелких шевелящихся точек, свет шел изнутри, из глубины и рождал необъяснимое сложное ощущение, в котором было и тревога, и радость, и тепло, и в ту же пору что-то далекое, опасное, вызывающее холод.

Берег они покинули с сожалением, пошли пить чай к Рите, но у той в комнате соседка уже пила чай с усатым бравым моряком, сердито играющим витыми мышцами-бульонками и бочкой выпячивающим грудь, усы у моряка от силовой игры шевелились, как у таракана, и сам он был похож на крупного запечного прусака, Пургину стало неприятно, он молча и решительно обнял Риту и увлек ее за собой. Дверь комнаты прикрыл тихо, чтобы ни у кого из соседей не возникло желания проверить, что же там происходит? Не испытания ли противопехотных мин?

– Пойдем ко мне, – сказал он. – Орденоносцы – люди одинокие, государство уважает это их качество. Я живу один.

Рита молча качнула головой.

– У меня тоже есть чай. Китайский, с сухими жасминовыми цветками. Пробовала такой чай?

Рита неопределенно приподняла плечи.

– Вкусный напиток и этим все сказало.

Невдалеке играла музыка – тихая, грустная, неземная, через несколько минут ее придавила медь оркестра – на танцплощадке появились духовики в морской форме, до мастерства и неземной нежности им было далеко, а по части грохота они шагали впереди всех – с моряками никто не мог сравниться в округе. Даже звезды стушевались, замигали растерянно – духовики показывали класс, звездам было далеко до них.

– Все, теперь ко мне! – снова предложил Пургин, когда они походили по аллеям, посидели на двух скамейках, стараясь найти тихий угол и спрятаться от грохота военной меди, но трубные звуки оркестра доставали их везде, в каждом углу – тихих мест в санаторном парке не было. – Мы же хотели пить чай с жасминовыми цветками.

Рита ожесточенно потрясла головой – она боялась идти к Пургину.

– Боишься? – спросил он ее напрямую.

– Нет, – шепотом ответила она, – не боюсь.

– Тогда пойдем!

– Не хочу. – У Риты был упрямый характер, и это упрямство только раззадоривало Пургина – его тянуло к этой девушке, к Комсомолочке номер два, он должен был взять ее, как должен взять и Комсомолочку номер один – редакционную девушку Люду, сопротивление только разжигало жар внутри, Пургин с досадою вздохнул и притянул ее к себе.

– Перестань! Не бойся!

– Я ничего не боюсь.

– Тогда пойдем ко мне!

– Нет, – жестко произнесла Рита. Тон ее хоть и был жестким, но освободиться от объятий Пургина она не смогла. – Давай еще походим по аллеям, чуть-чуть. Ладно?

– Не хочу слушать оглушающую музыку, – он повел головой в сторону, где звучал духовой оркестр, – голова болит.

– Иногда в этой оглушающей гадости слышны и птичьи крики.

– Это крики хищных ночных птиц, которые давят разных зверьков – мышей, ежей, еще кого-нибудь, – птиц также давят, своих мелких сограждан. Прямо в гнездах. – Пургин передернул плечами.

Они ходили до трех часов ночи, пока грудастый ухажер Ритиной соседки не покинул спальный корпус. Рита распрощалась с Пургиным и ушла.

В свою комнату он забирался через окно – хорошо, в ней не были защелкнуты шпингалеты, – дверь в корпус оказалась закрытой, до дежурной нянечки Пургин не достучался.

Уснул он с чувством досады.

И было еще три дня, три безмятежных ясных дня, имевших свое деление по часам, от которого Пургин отвык за годы жизни на диване – дни имели рассветы и закаты, вечера и дивные, почти райские прохладные часы утра, когда солнце занимало половину неба и половину моря, и купание в море было таким божественным, что Пургин удивлялся, как же такую негу не описал никто из поэтов? Где же были Пушкин и Жуковский, Лермонтов и Некрасов? А может, и описали, только Пургин не знал этого?

Дельфиненок уже ждал Пургина, тут же приплывал к нему, фыркал, делал стойку на хвосте и все старался подсунуться под Пургина, который плавал плохо – былое не восстановил, хотя всем известно, что человек, научившись плавать один раз, потом уже этого не теряет, но с Пургиным природа сыграла злую шутку.

«Во всем виноват диван, – усмехался он, – который знает каждую мою косточку». Дельфиненок помогал Пургину плавать, и поверив в него, Пургин несколько раз рискнул отплыть далеко от берега, откуда были хорошо видны старые кудрявые горы, начинающиеся за береговой курортной полосой, прозрачные в сизом утреннем солнце, полоска дороги, по которой шустро бегали «эмки», полуторки с фанерными кузовами, развозившие по санаториям продукты и свежие, с полей, овощи, гряда нарядных частных домиков, густо заселенных дикими отпускниками, – и дельфиненок ни разу не оставил Пургина, помогал ему выгрести к берегу, подталкивал в бок, подсовывался под живот, возникал рядом, давая Пургину возможность ухватиться за плавник.

Пургину было стыдно, что он так плохо плавает, он отворачивался от Риты с виноватым лицом и огорченно приподнимал плечи: Бог в милости, мол, отказал, пропал дар… Но это было единственное его огорчение – больше отдых огорчений не приносил.

Происходило перерождение, Пургин чувствовал, что он становится другим; Пургин, получавший «стипендию» Сапфира Сапфировича, – это был один Пургин; тот, который не отрывал зада от редакционного дивана и по ночам опасливо ловил коридорные звуки, – был другой Пургин, человек, наливавшийся с Корягой портвейном в маленькой, пахнущей мышами и клопами квартирке, – третий Пургин, сейчас родился четвертый Пургин, и ему уже было понятно, каким будет следующий, пятый, Пургин.