Двуллер-2: Коля-Николай Тепляков Сергей

Глава 1

Сидевший перед Грядкиным коммерческий директор строительной фирмы был тот еще жук. Внешне – человек как человек, серенький, с блеклыми глазами, в обычном пиджачке и неприметной рубашке. Но Грядкин еще в военной прокуратуре видел немало таких, и знал, что их всегда выдает какая-то деталь. Желание «намекнуть» на свою особенность неудержимо, и даже если для работы у такого гражданина есть специальный комплект старой заношенной одежды, то надо только присмотреться, и обязательно обнаружишь или несуразно дорогие часы, или заколку для галстука, которая, если не воровать, должна бы стоить этому директору годового дохода. У этого часы были как часы, а галстука не было вовсе. Но когда он взял поданные Грядкиным бумаги, на мизинце блеснул перстенек с тремя камушками. Глаза Грядкина тоже блеснули, как эти камушки. Мгновенно человек этот стал ему ясен как школьное расписание.

– И что у вас? – лениво и даже как-то брезгливо начал коммерческий директор. Грядкин знал эту игру, это было как на базаре, где продавец расхваливает свои помидоры, а покупатель говорит, что они какие-то мятые да и уж больно красные – уж не краской ли их наширяли через шприц, но не уходит. И из того, что не уходит, уже ясно, что все равно купит, а про шприц – это так, ритуал, да чтобы цену сбить.

– Стройматериалы, стекло – огромный ассортимент… – неторопливо, солидно сказал Грядкин.

– И что у вас из этого есть? – спросил директор, листая прейскурант.

– Все! – подчеркнуто ответил Грядкин. – Есть все.

– Дороговато… – протянул коммерческий директор, выпячивая губы. – Это что же у вас кирпич таких денег стоит?

– Побойтесь Бога, у нас кирпич на 10 копеек дешевле, чем у всех! – даже как-то укоризненно сказал Грядкин.

– Бросьте. Вон на кирпичном заводе в (он назвал городок) мы берем кирпич за (он назвал сумму)… – сказав это, он выжидательно уставился на Грядкина.

Грядкин знал этот кирзавод и знал, что таких цен там нет – директор привирал, чтобы сбить цену. «Что же, так и сказать ему, что он врет?» – подумал Грядкин, понимавший при этом, что соображать надо быстро.

– Слушайте, Вадим Борисыч… – начал он, лихорадочно в голове просчитывая разные варианты продолжения разговора. – Может, вы на этот завод уже не заезжали некоторое время. Нынче кирпич там стоит дороже моего…

Глаза директора блеснули. Грядкин понял: точно, знал директор про кирпич и без него. «Ну ладно…» – приободрился Грядкин. Хитрость директора показывала, что пока этот парный танец они оба танцуют верно. Они разговаривали, будто пазлы составляли. Оба уже поняли друг друга, раскусили, оба знали, к какому результату они хотят придти, и теперь легко, совсем чуть-чуть, словами, междометиями друг друга к этому результату подталкивали. При этом каждый понимал, что неверная интонация у одного может быть неправильно истолкована другим.

По подбадривающим интонациям директора Грядкин понял, что можно добавить в разговор ясности.

– Понимаете, нам надо товар срочно реализовать, предприятию уж больно деньги нужны… – заговорил Грядкин немного даже извиняющимся тоном. – Давайте мы цену поднимем…

– И что? – с любопытством уставился на него директор, глазами приглашая «ну ты договаривай, договаривай»…

– Ну… – на губах у Грядкина появилась улыбка, говорившая: «Вы же меня понимаете». – Ну… Там же будет разница… Между той ценой, за которую вы купите кирпич, и той, которая на бумаге.

– И что? – опять спросил директор.

– Да так, ничего… – ответил Грядкин. Рукой он при этом сделал жест – пополам.

– Это что у вас за театр мимики и жеста? – спросил директор.

Грядкин наклонился к нему и глядя заговорщицки в глаза тихо-тихо сказал:

– Уж будто не понимаете. Попилим разницу. Хотите, пополам. Хотите – вам шестьдесят процентов, мне – сорок.

Директор не сводил с него глаз. Человек был новый, и кто знает – можно ли ему доверять. С другой стороны, денег вперед не требовал, а это показывало, что товар, видимо, и правда есть. А то, что этот парень пытался накрутить немного и для себя казалось директору делом обычным: «не украдешь – не проживешь!» – философски думал директор.

– Заметьте… – так же тихо, как Грядкин, проговорил он. – Никто вас за язык не тянул. Шестьдесят на сорок – я согласен.

Они оба с облегчением отвалились на спинки своих кресел и протянули друг другу руки.

– Ну, что в бумагах-то будем писать? – спросил директор.

«А то ты не знаешь…» – подумал Грядкин.

Этому директору не стоило его, Грядкина, опасаться: будет ему и кирпич, и 60 процентов от разницы в цене. Суть грядкинской операции (он так и называл то, что сейчас делал – операция) состояла в другом: он продавал не свое, чужое.

С тех пор, как скопленные за несколько лет деньги сгорели при покупке тех самых плунжерных пар, прошло два года. Почти все это время Грядкин мыкался, пытаясь снова раскрутиться. Но времена уже были не те – накручивались копейки. Автомобильного утиля становилось все меньше, а менять рынок Грядкину было не с руки – в торговле запчастями для иномарок и без него было не протолкнуться, проще было наняться продавцом в магазин.

Безнадега все чаще овладевала им. Он вспоминал, как близко был от исполнения своей мечты, и ему становилось тоскливо. Ирина – он видел – жалеет его, а он жалости не хотел. Все чаще он с умилением вспоминал свою офицерскую квартирку – был же и у него рай. Те неустроенные дни сейчас казались ему счастьем. Нынче же кругом был беспросвет.

Еще три месяца назад он работал грузчиком – нанялся, надеясь, что это на время, но в глубине души боясь, что это уже навсегда. Как-то раз, придя домой поздно вечером, он долго отпаривал в тазу гудевшие от долгой ходьбы ноги. Потом заварил китайскую лапшу – по скудости средств только это себе и позволял. Потом заметил, что на рубашке пятно. В шкафу, он помнил, должна была еще оставаться одна чистая. «Возьму ее, а эту завтра постираю…» – подумал он, чувствуя, что сегодня ему на стирку не хватит сил. Он открыл шкаф. К ногам его вывалился серый мешок.

Сердце Грядкина екнуло. Он знал про этот мешок, помнил, все старался забыть, но все равно помнил. Он прихватил его, уходя из прокуратуры – один из мешков с бумагами и печатями ликвидированных воинских частей. Зачем он его взял, и сам себе объяснить не мог ни тогда, ни сейчас. Но сейчас он не сводил с него глаз. В том, что мешок упал ему прямо под ноги, Грядкину вдруг увидел знак.

Он сел прямо на пол, взял мешок, развязал его, сунул внутрь руку и вытащил горсть печатей и штампов. Они, с резными ручками, были похожи на шахматные фигурки. Он стал доставать их одну за другой, пытаясь делать оттиски, чтобы прочитать, что на них написано. Но чернила давно высохли. Он попытался прочитать так, наоборот. Это были печати финчастей, печати командования, печати разных служб. Он вынул бумаги – названия, ИНН, выписки из разных реестров – здесь было много чего. Холодея, он вспомнил слова Ваганов: «В одном месте взял товар, в другом продал, деньги себе, а тебя – ищи-свищи!».

Он в общем-то эти слова и не забывал. И печати уже перебирал не раз. После этого снова завязывал мешок и забрасывал его в шкаф поглубже, говоря себе: «Нельзя. Нельзя». Но теперь уж слишком долго продолжалась голодная жизнь. Почти все деньги уходили на оплату комнаты. Грядкин обносился. Да и ладно бы – на себя он внимания почти не обращал. Но нищета и безнадега осложняли его отношения с Ириной. Да уже и не осложняли – сводили на нет. Жалости от нее Грядкин не хотел, а уважать его, думал он, не за что. «Мужик должен…» – вспоминал Грядкин отцовские слова, чуть ли не единственные, за которыми он признавал правоту.

«Какого хрена!.. – подумал Грядкин. – Немного заработаю, а потом мешок в речку или закопаю. И хрен меня кто поймает – вон в стране какой бардак, все воруют наперегонки. Ну так другие-то миллиардами, а я буду таскать тысяч по пятьдесят – так и не заметят поди».

Так он уговаривал сам себя и конечно же уговорил. Он снова приехал в тот большой город, который считал себя одной из столиц страны. Рассуждал так: здесь и потеряться проще, и клиентов больше. На последние деньги снял себе комнату. Вычистил свою армейскую шинель.

Была середина осени, когда он решил, наконец, начинать. Решиться было нелегко.

«Так ведь ты не булку хлеба или беляш с прилавка стырить собираешься, ты вагонами воровать хочешь…» – говорил он сам себе. Но вместо стыда, или вместе со стыдом, он испытывал еще и странную гордость – все же вагонами тырить, не мелочь воровать!

Перед первым делом он почувствовал странное ощущение. В голове звенело. Он чувствовал себя как в тумане и удивлялся потом, как же этого у него все сложилось. Впрочем, понятно, как – не он один был заинтересован в результате.

Схема была проста: он приезжал на какое-нибудь предприятие, говорил, что из воинской части, брал прейскурант, обещал подумать. С этим прейскурантом он ехал уже в другую фирму, предлагал выбрать, что глянется. Для пущей привлекательности обещал коммерческому директору или еще кому процент. Не отказывался почти никто. И уже с готовым списком Грядкин снова ехал на предприятие и «покупал» товар, оформляя покупку на давно почившую в бозе воинскую часть. Продавцов гипнотизировали гербовые печати и бланки. Если кто вдруг просил телефон для связи, Грядкин говорил, что воинская часть в лесу, там коммутатор, в общем – не дозвонитесь. Да еще намекал, что воинская часть секретная.

Когда он получил деньги с первой сделки, то понял, как он отвык от денег, от больших денег. Он сделал несколько каких-то нелепых покупок – дорогое шампанское, вкус которого он даже не почувствовал, дорогое мясо. Зашел в магазин одежды, но тут же оробел от подскочивших к нему продавцов и, с трудом отделавшись от них, вышел на улицу куда более испуганный, чем уходил от облапошенного им директора.

Он позвонил Ирине. Она услышала ликование в его голосе и удивилась – таким она его уже и не помнила.

– Как твои дела? – спросила она.

– Лучше некуда… – не сдержавшись, ответил он.

– Ого! – сказала она с любопытством. – Ты ограбил банк?

– Чего же сразу грабить? – обиженно сказал он. – Заработал. Черная полоса кончилась.

– Рада за тебя… – сказала она.

– Приезжай… – попросил он.

Она молчала.

– Приезжай… – снова сказал он. – Чего тебе там? Отдохнешь у меня.

Ирина к этому времени уже давно махнула рукой на попытки удержать расползающееся в стороны полотно своей жизни. Прежние частые отлучки к Грядкину были, понятно, замечены – та же Ольга не уставала зудеть Александру в уши: мол, ни на какой работе не бывает такого графика! В своем доме Ирина жила как на квартире – с ней никто не разговаривал, Мишка считал ее кругом виноватой, говорил, что это из-за нее папка столько пьет. Душа Ирины онемела, как парализованная нога: ее колют иглой, а она не чувствует. Этим параличом чувств она и спасалась.

– Хорошо, приеду… – ответила она.

Собиралась на виду у всех – а чего уже скрывать? Александр с трудом понимал, чем это занята жена, а вот Мишка смотрел на нее круглыми глазами.

– Ты куда? – спросил он, хотя и не разговаривал с ней уже два дня (Ирина уже и забыла, по какой причине – так часты были эти мишкины на нее обиды).

– Да поеду, отдохну от вас… – ответила Ирина с вызовом.

– Куда это поедешь? – спросил Мишка.

– В деревню, к мамке, к бабке твоей… – ответила Ирина, в последний момент решив все же состорожничать, придумать легенду. Мать была еще жива, хотя уже давно пенсионерила. Жаловалась в письмах, что настали последние времена – деревенские алкоголики ходят у пенсионеров по домам, выпрашивают, вымогают, а то и просто отбирают деньги. От этих коротких воспоминаний Ирине стало и вовсе тошно – помочь матери ей было нечем, а она понимала, что мать помощи ждет.

– Поедешь со мной? – спросила она вдруг Мишку. – Поехали. А то уже лет десять, как у бабки не был.

Мишка брезгливо поморщился.

– Чего бы я в деревне забыл? Коровам хвосты крутить?

«Коровам хвосты крутить» – это было выражение Александра. Не то чтобы он кичился своим городским происхождением, но над ирининой деревней, науськанный матерью и сестрой, давно насмешничал.

– Хвосты крутить… – задумчиво сказала Ирина. «Сама же хотела городской жизни… – подумала она. – Вот и хлебай полной ложкой».

– Зачем ты так говоришь, сынок… – сказала она. – В деревне тоже люди живут.

– Ага! – насмешливо ответил он. – Свинопасы и алкаши.

– А в городе что, алкашей меньше? – спросила она.

Мишка дернулся – Александр во время этого разговора яркой иллюстрацией спал на диване, пуская слюну на подушку. Не найдя, что сказать, Мишка отошел от матери, всем видам показывая: «Да катись ты, куда хочешь»…

Ирина вздохнула. «За что же мне все это? – подумала она. – За что?». Можно было бы подумать, что за измену, но не выходило – жизнь пошла наперекосяк намного раньше, чем она изменила мужу. Так и не решив, она взяла сумку, посмотрела в мишкину спину и вышла из квартиры.

Глава 2

– А ты не сильно-то раздухарился? – вполголоса спросила Ирина Грядкина.

Они сидели в каком-то модном ресторане. По залу сновали официантки в коротких юбках цвета густого красного вина, и в белых фартуках. Грядкин заманил ее попробовать суши. Чтобы не опростоволоситься, он загодя сходил сюда один – на разведку. Но виду не подавал.

Им принесли меню.

– Ого! – сказала Ирина. – С картинками!

Она полистала страницы, почитала подписи под ними.

– Н-да… – протянула она. – Хоть и с картинками, а понятнее не стало.

– А чего тут понимать? – с видом здешнего завсегдатая сказал Грядкин. – Суши – это рис с разной рыбой. Рыба сырая.

– Сырая? – переспросила удивленно Ирина.

– Ну да… – отвечал Грядкин. – Самая модная нынче в нашем городе еда.

– Это кто же такое придумал? – спросила Ирина, с сомнением глядя на картинку в меню.

– Японцы. Это японская кухня… – ответил Грядкин.

– А кусок мяса – это не японская кухня? – спросила Ирина.

– Да ладно тебе… – засмеялся Грядкин. – Это вкусно.

Подошла официантка, они заказали. Настала тишина. Грядкин и Ирина смотрели друг на друга. Грядкин удивил ее – глаза у него сияли, как не сияли уже давно. Он встречал ее на вокзале с букетом цветов, на который оглядывались все вокруг. Комнатка его, правда, была убогая, но Ирину убогостью было не напугать. Умилил ее подарок – Грядкин подарил ей белье, она такого и не видела (давно не ходила не только по дорогим магазинам, а вообще ни по каким, покупала все на базаре). Правда, когда пошла в ванну переодеваться, оказалось, что с размером Грядкин не угадал – трусы были великоваты и топорщились на заднице. «Это за какую же толстуху он меня держит?» – чуть расстроенно подумала Ирина. Но потом решила и на это махнуть рукой – в конце концов, когда ей кто-то делал подарки?

Ночью все было будто в первый раз, так они отвыкли друг от друга. Потом Ирина все никак не могла заснуть – дома она уже давно спала отдельно от Александра, не переносила исходящей от него алкогольной вони. А тут рядом дышал человек. «Когда такое было, уж и не помню… – думала Ирина. – Спит как малое дитя. Зачем я ему? Забыл бы меня уж давно. А если бы забыл?».

Она поняла вдруг, что теперь он ей нужнее, чем она ему, а может, так всегда и было. Все эти годы она ждала его писем, телефонных звонков – они позволяли ей перемогаться, перетерпеть то, что ждало ее дома.

«Но если мне там так плохо, чего же я за это все держусь? – подумала она. – Мишка? Неужто и правда никогда не проснется в нем, что я мать? За что мне это все? Я что – бросила его на вокзале?»

По телевизору в одной из жалостливых передач недавно показывали, как сын ищет свою мать, отказавшуюся от него когда-то то ли по молодости, то ли еще по чему, в больнице. Как водится, телевизионщики ее нашли и привели в студию. Ревела она, ревел сын, ревели все, в том числе и Ирина у телевизора. Мишка был дома, и она хотела, чтобы он тоже на это посмотрел – может, и поймет, что мать главный человек. Но Мишка так и не оторвался от компьютера.

Ирина глядела в потолок, и представляла, что Мишка вдруг говорит: «Мама, я тебя люблю, как я тебя люблю – ты не представляешь!». От этих мыслей по щекам у нее потекли слезы. Ей почему-то хотелось верить, что когда-нибудь она услышит эти слова – надо только потерпеть. «Не может же так быть, ведь даже у зверей детеныш мамку признает…» – подумала она.

Она гладила Грядкина по голове, а представляла, будто это мишкина голова лежит у нее на плече и маленький Мишка сопит рядом с ней во сне. «Баю-баюшки-баю…» – беззвучно запела она, как пела Мишке когда-то, когда еще никто и подумать не мог, как повернется жизнь. Ирина не спала еще долго, то давясь слезами, то улыбаясь.

– О чем думаешь? – спросил Грядкин, и Ирина очнулась.

– Так, ни о чем… – ответила она.

Они снова уставились друг на друга.

– Так на чем ты разбогател? – спросила Ирина, лишь бы что-нибудь спросить.

– Торгую… – ответил Грядкин. – Торгую. Пошло дело.

Глаза его горели, на губах была улыбка, какой Ирина еще не видела: торжествующая улыбка победителя.

Тут им принесли суши. При них оказались палочки. Вот ради этих палочек Грядкин и привел сюда Ирину. Суши, не так давно появившиеся в городе, были почти для всех еще не столько еда, сколько аттракцион.

Они попросили официантку показать им, как держать палочки, а потом, хохоча, пытались поймать этими палочками ускользавшие суши. Они смеялись, как дети, и как дети же радовались, если удавалось все же зацепить «сушку», обмакнуть в соус, а потом, не уронив, донести до рта.

Когда выходили на улицу, солнце уже садилось. В витринах магазинов зажгли электричество. Они медленно шли по улице. Ирина что-то говорила, но Грядкин плохо слышал ее, отсчитывая шаги. В этой прогулке, в том, что они, выйдя из ресторана, повернули налево, а не направо, был его умысел – они шли к меховому магазину. Он знал, что Ирина зимой ходит в несерьезных пуховичках, и в душе уже давно решил купить ей шубу. Этим он хотел доказать и себе, и Ирине, и всему миру, что фортуна снова на его стороне.

– Зайдем? – предложил он, когда они поравнялись с сияющей витриной, в которой стояли облитые мехами манекены.

– Да ты что? – поразилась Ирина – никогда в таких магазинах не была. – Брось. Побереги деньги. У меня пуховичок еще вполне нормальный.

– Пошли… – сказал он. – Моя жена должна быть одета тепло и красиво.

Она хотела было сказать ему, что и не жена она ему вовсе, но понимала, что этим его обидит, и промолчала. Шуба эта только добавляла ей проблем – ее же куда-то надо было девать, не могла же она и вправду заявиться в ней домой. Но у Грядкина так горели глаза, что Ирина поняла – он уже все решил, да поди уже и ходил сюда, присматривая что-то.

Так и вышло – Ирина поняла по глазам продавцов, что Грядкин здесь не впервой. Она примеряла шубы у зеркала, пытаясь радоваться, но радость была отравлена. «Где я буду в этом ходить? – думала Ирина. – Мальчишка, мальчишка… Как он себе это представляет?»…

Шуба стоила столько, что Ирина внутренне ахнула – таких денег она не заработала бы и за два года. Она видела, как переглядываются продавцы, и понимала, что они потом будут гадать, кто она ему: старшая сестра? тетка? «Решат поди, что мама… – насмешливо подумала она, глядя на себя в зеркало и пытаясь разглядеть, много ли в ней, нынешней осталось ее той, молодой, за которую в деревне парни дрались стенка на стенку. – Ну что ж, для его мамочки я не так уж плохо сохранилась»…

Грядкин любовался ею, ему в и голову не приходило, что кто-то может шушукаться и посмеиваться за спиной над их очевидной разницей в возрасте, над той их одеждой, в которой они сюда пришли, выдававшей с головой их обычную жизнь. Грядкин жалел, что в этой шубе нельзя пойти на улицу прямо сейчас – все же хоть и осень стояла, а для шубы было еще тепло.

– Ты бы и себе купил что-то посолиднее… – сказала ему Ирина, когда они вышли на улицу с большим фирменным пакетом. – Дубленку какую…

– Да мне и так хорошо… Даже интересно: зайдешь в этой куртке в магазин – все косятся. А деньги достанешь, и всем уже не до моей куртки… – ответил счастливый Грядкин. – Ну, а еще чуток разбогатею, так куплю.

Они медленно пошли по улице.

– Коля… – начала нерешительно Ирина. – Ты не обижайся… Но шубу я с собой домой не возьму. Ее же там Александр сразу на куски изрежет, и свекровка с Ольгой ему помогут.

Он помолчал.

– А ты не уезжай… – наконец сказал он.

– Как это – не уезжай? – спросила она, холодея.

– Ну вот так… – ответил он. – Что тебе там делать? Чего тебе там ждать? Из-за сына ты там живешь – а сыну-то это надо?

Он подумал, что, похоже, сказал лишнего. Он вспомнил, как два года назад, перед тем, как прогореть, думал о том, что «выкупит» Мишку у Александра и подумал – сказать ли об этом Ирине? Сейчас, вместе с деньгами, у него снова появились эти мысли. Он в общем-то знал, что любовь Ирины к сыну безответная. Но сейчас это впервые напугало его – это взаимная любовь кончается через два года разводом и разделом имущества. А безответно можно любить всю жизнь. Потому что в этом случае любят не человека, а свою мечту о нем. Грядкин даже сам поразился, как это он вдруг все понял – никогда за собой таких открытий не замечал. «От любви… – подумал он. – От любви».

Тот путь, на который он вступил, уже изменил его внутренне. Он чувствовал себя охотником в лесу. Деньги были его оружием, и, как всякое оружие, придавали ему уверенности. Он с легкостью усваивал привычки, которые еще месяц назад не пришли бы ему в голову: ездил по городу на такси, ходил пить кофе по кофейням, бродил по магазинам, то и дело покупая себе всякую чепуху. (Именно тем, что это была чепуха, что не жаль ему на это денег, он доказывал сам себе, что денег у него много, что жизнь, наконец, прогнулась под него!).

Ирина горько посмотрела на него и Грядкин пожалел о сказанном.

– Извини… – сказал он.

– Да нет, чего уж, ты прав… – ответила она. – Мишка – папин сынок. Он думает, будто это из-за меня папка пьяница. Ему же не объяснишь. Чтобы объяснить, он должен захотеть меня слушать, а он не хочет. Да еще и переходный возраст у него как раз.

– Давай я с ним поговорю? – предложил Грядкин первое, что пришло в голову.

– И что ты ему скажешь? – усмехнулась Ирина. – «Здравствуй, Миша, я сплю с твоей мамой?»..

– Ну не так… – пожал плечами Грядкин.

– Он так-то парень вроде неплохой. Вроде не злой… – задумчиво заговорила Ирина. – Тут можно надеяться лишь на то, что он когда-нибудь все поймет. И я хочу, чтобы в этот момент я была рядом…

– А я? – угрюмо спросил Грядкин.

– Ты уже большой мальчик, Коля-Николай, должен понимать, что у тетенек бывают свои проблемы… – ответила она. – Ничего, подожди немного. Ты ведь еще не пенсионер, куда торопишься – наживемся мы еще вместе, успею я тебе надоесть.

– Я хочу от тебя детей! – с силой сказал он, и хотя фраза тут же оборвалась, она поняла недосказанное – хочу детей, пока ты еще можешь их родить.

– Ого! – сказала она. – Ого! Озадачил.

Она и правда не знала, что ему ответить. О детях от него она не думала – не было в голове места еще и для таких мыслей. Вообще же, где-то в глубине души она полагала, что однажды он встретит какую-нибудь молодую, и про нее, старушку, забудет – даже поди и позвонить, чтобы попрощаться, не соберется. Но он все не забывал. Ирина тоскливо посмотрела на людской поток, обтекавший их со всех сторон, на молодых девчонок.

«Девчонки, милые, заберите его от меня… – мысленно взмолилась она. – Да что же он вас не видит-то?! Что же он во мне разглядел?».

– Давай об этом потом поговорим… – сказала она.

– Когда? – с необычной для него требовательностью спросил он.

– Вот приеду в следующий раз, и поговорим… – ответила она, решив, что следующего раза не будет.

Он замкнулся. Они шли по улице рядом, но словно чужие.

Глава 3

– Ого, какой ты у нас, сынок! – воскликнула Нина Грядкина, глядя на стоящего в дверях Николая. – Какой ты у нас!

Грядкин счастливо улыбнулся – он только вчера купил себе новое пальто, новые туфли. Костюм тоже был новый, по моде, с отливом. Грядкин был в черной рубашке – почему-то это нравилось ему.

Однако на отца он радостного впечатления не произвел. Он брезгливо посмотрел на Николая, поморщился подарку – флакону дорогой туалетной воды, и отвернулся к телевизору, будто там показывали что-то интересное. Мать смутилась.

– Витя, ну ты чего? – проговорила она.

– А чего ты хотела, Нина? – резко проговорил отец. – Наш сын спекулянт! Не честным же трудом он заработал на этот костюм!

«Даа, папа, знал бы ты, как ты прав на этот раз…» – вдруг подумал Грядкин, но мысль эта странным образом только развеселила его. То, что он делал в течение последнего месяца, все больше нравилось ему. Имелся уже и навык, он понимал, в какой момент пора делать нескромные предложения, кто на какой процент согласится, а кому и процента не надо – сам почти все украдет. Некоторым оправданием перед собой служило еще и то, что он ведь обманывал не всех – только продавцов, а покупатели получали от него все согласно договору. Еще в самом начале он решил, что будет держать себя в узде: «По три сделки в городе, и переезжаю». Накануне как раз закончилась третья сделка в родном городе, надо было переезжать. Грядкин потому и кутнул – костюм, пальто себе, подарки отцу и матери. Матери он передал фирменный пакетик, который она теперь, после резких слов отца, боялась и отрывать.

Она пошла на кухню и знаком показала Николаю – иди за мной. Он пошел следом. Она плотно затворила дверь и, наконец, достала из пакета подарок. Грядкин все ломал голову, что же такое купить, спрашивал продавцов. Те порекомендовали ему духи, он и купил. Мама ахнула. Она открыла коробочку, пшикнула себе на запястье и, закрыв глаза, таяла от аромата. Грядкин смотрел на нее, улыбаясь.

– Спасибо, сынок… – сказала мать, но как-то так, что Грядкин не почувствовал в этих словах радости.

– Не нравится? – удивленно спросил он.

– Не в том дело… – ответила мама. – Вот когда ты работал в прокуратуре и был офицер, мы с отцом гордилась – какой у нас сынище! А теперь… Недавно одна подруга прознала, что ты торгуешь, подходит ко мне и говорит: «Вам теперь сказать могу. У меня-то сын – бармен!»..

Она пригорюнилась.

– Бармен и бармен, что же здесь такого? – поразился Грядкин. При всем консерватизме родителей такого он все же не ожидал. – Все торгуют, и что?

– Все воруют, вот что! – с силой сказала мать. – И ты воруешь?

Она посмотрела на него. Он смешался.

– Ты что, мам, у меня бизнес нормальный: в одном месте купил, в другом месте продал. Десять процентов мои, вот на них и живу…

Он с трудом растянул в улыбке пересохшие губы.

– Десять процентов… – проговорила мать. – Как ты заговорил…

Она еще раз понюхала духи, потом со вздохом закрыла коробку, положила ее в пакет и отдала опешившему Грядкину.