Двуллер-2: Коля-Николай Тепляков Сергей
– Ну вот… – удовлетворенно сказал Бесчетнов. – Думаю, вам там все напомнили – и Грядкина, и Радостева, и Ирину Радостеву, которую вы упекли на девять лет.
– Повторяю, не упек! – раздраженно отозвался голос. – Не я. Я вел следствие.
– А вот мне это тоже интересно… – начал Бесчетнов. – Как вы его вели? На ноже отпечатков нет, показания очевидцев расходятся. Почему вы решили, что это вообще она?
– А кто? – поразился Бушуев.
– Ну там же был еще один мужик, тот строитель, которого притащил с собой Радостев…
– Да он был еле живой… – отмахнулся Бушуев. – Где ему?
– Ну так и Радостевой – вы почему решили, что у нее хватило бы сил всадить своему мужику ножик по самую рукоять?
Бушуев замолк. Он помнил, что этот вопрос еще тогда, почти три года назад, беспокоил его. Ножик-то был ого-го, с лезвием длиной сантиметров в тридцать. Бушуев помнил, что и так и эдак примеривал он этот кинжал к Ирине, но никак не верилось, что она способна одним ударом вогнать его в обросшую жиром тушу.
– И вот такой еще вопрос – а следственный эксперимент-то проводили? – как-то ехидно, с издевкой, поинтересовался журналист. – На манекене. Чтобы Радостева показала, как резала, куда ножиком тыкала…
Бушуев угрюмо молчал. Следственного эксперимента он не проводил. Делал перед самим собой и перед другими вид, что и не нужен здесь эксперимент – дело, мол, очевидное. Но если по правде, то понимал он, что в случае с экспериментом провалится все.
– А вам-то какое дело?! – вскипел он. – Суд-то признал.
Бесчетнов на миг онемел. При всей своей многолетней практике он ожидал от следователя чего-нибудь похитрей. Он даже думал, что, может, не всю правду изложил ему Грядкин (Бесчетнов привык, что в подобных ситуациях люди рассказывают только то, что делает их белыми и пушистыми), есть наверняка какая-нибудь деталь, от которой вся история Грядкина поблекнет или хотя бы станет сомнительной. И вот оказывается – нету у Бушуева ничего за душой!
– Суд признал?! – задохнулся Бесчетнов. – Суд? Да при чем здесь суд? Это ты Радостеву посадил на девять лет, ты. Ни хрена из того, что должен был сделать, не сделал, и посадил. Что – суд? Может, судья в этот день с похмелья была или ей у Радостевой не понравился цвет волос. Судья за свое ответит. А вот ты – ты как мог такое дело сдать?
Бушуев смешался – чего это какой-то журналист его жизни учит?
– Да какое уже дело? – заговорил Бушуев. – Баба сама дура – любовника своего выгораживала. Сказала бы, как есть.
– Так ты бы расследовал, как надо, и сам бы все нашел… – ответил ему Бесчетнов. – Бабок бы соседских опросил – уж они-то точно видели, что к Радостевым кто-то приезжал.
Бушуев с тоской подумал, что да – соседей они в тот день опрашивали спустя рукава.
– Если ты чего напишешь, я на тебя в суд подам! – зло сказал Бушуев.
– Ох ты, напугал! – засмеялся Бесчетнов. – Я вот прямо сейчас твою фамилию в газете пропечатаю, да объявлю, чтобы все, кого ты вот так в тюрьму посадил, дали от себе знать. И думаю, у меня через месяц будет материалов тебе лет на десять! Повоюем?
Бушуев бросил трубку. Он смотрел на телефонный аппарат тоскливыми глазами. В голове было пусто. Хотелось напиться.
Бесчетнов, услышав в трубке гудки, захохотал.
– Трубку бросил! – сообщил он смотревшим на него Петрушкину и Наташе.
– И что он тебе сказал? – спросил Петрушкин.
– Да говорит: «Я-то ни при чем, суд признал»… – ответил Бесчетнов.
– Вот гад! – воскликнула Наташа.
– Это да! – поддержал ее Бесчетнов. – Ни хрена, как я понял, во время следствия не сделал, упек тетку в тюрьму и судом теперь прикрывается.
– И что теперь будешь делать? – спросил его Петрушкин.
– Да фиг знает… – озабоченно сказал Бесчетнов и погрузился в свои мысли.
В прокуратуре после заявления Грядкина возбудили дело, и оно, судя по нервному Бушуеву, кое-как, но двигалось. А вот Бобров, которого Бесчетнов попробовал найти по названному Грядкиным адресу, оказалось, помер давно, задолго до того, как ездил с Грядкиным из тюрьмы к Ирины.
«По всему получается, не Бобров это был, а просто жил кто-то по его документам… – думал Бесчетнов. – И поди найди теперь этого толстяка…».
Строитель, которого в тот роковой день привел Радостев, уже и сам сидел за что-то в тюрьме. По плохому знанию русского языка он считал, что сидит как раз за это убийство, что оговорили его проклятые русские, повесили на него чужой грех. «Захочет ли он говорить правду? Да и какая она, правда, теперь у него в голове?» – размышлял Бесчетнов. Оставался еще Мишка, но Бесчетнов думал, что идти к нему уже, пожалуй, бесполезно: все эти годы Мишка жил у Радостевых, и что у него нынче на уме, захочет ли он спасать мать – кто знает?..
Глава 9
– Я тебе говорю: Грядкин – герой нашего времени! – заявил Бесчетнов Коржавину. – Герой!
Они стояли у узкого, протянутого вдоль стены, столика пивнушки. Сама пивнушка представляла собой крашеный синим вагончик, установленный на базарчике недалеко от редакции. В пивнушку эту и Бесчетнов, и Коржавин захаживали не раз. Работавшие здесь по очереди женщины, Татьяна и Вика, знали их, иногда наливали в долг.
Нынче в пивной было пусто. Коржавин зашел под конец рабочего дня к Бесчетнову и выманил его в пивную – идти один не хотел. За первой кружкой пошла вторая, потом третья. Заговорили о Грядкине. Коржавин рассказал, что ему все-таки влетело от начальства за то, что устраивал журналистам беседы с Ириной. Коржавин немного печалился этим нагоняем – он опасался, как бы не погнали со службы. Ему было уже за пятьдесят, судьба его не раз давала крутые повороты, но тогда он был моложе, сильнее. Очередной поворот был не так уж и давно – в девяностые годы Коржавина с женой поперли из районной газеты, где они начали резать правду-матку про районное начальство. Из деревни пришлось уехать. Правда, в городе, к удивлению Коржавина, они устроились даже лучше. Но еще одного виража не хотел.
В конце концов неминуемо заговорили о Грядкине. Тут Бесчетнов и заявил, что Николай – герой нашего времени.
– Аргументируй! – отозвался Коржавин.
– А что тут аргументировать? – удивился Бесчетнов. – Какое время – такие и герои! Главная проблема Грядкина – он не знает, что такое хорошо, а что такое плохо. Ну так никто не знает! Вернее, многие знают, но помалкивают и делают вид, что забыли. А почему?
– И почему? – спросил Коржавин, знавший, что Бесчетнов в любой дискуссии предпочитает монологи.
– Когда восстанавливали экономику, никто не подумал, что надо и душу восстанавливать! – сказал Бесчетнов. – Ей-то, душе человеческой, досталось больше, чем экономике. Миллионы людей писали доносы, миллионы предавали, миллионы по этим доносам шли в тюрьму… Но все думали только про колбасу. Думали – рынок все направит. Ан нет – не все. Вот после 1991 года, когда душа у бывшего советского человека была как чистый лист, надо было на этом листе и писать: не убий, не укради, не делай ближнему своему того, чего не хочешь, чтобы сделали тебе. Но нет – все пустили на самотек. А сейчас столько всего в душе начиркано, что приди Иисус Христос, так даже для Его слова места чистого не найдется…
– Эк ты хватил… – сказал Коржавин.
– Как надо, так и хватил. Ну да, да, сейчас многие ходят в церковь. Спроси человека: «Бог есть?», скажет: «Видимо, есть». «Веришь в Бога?», скажет: «Ну, верю». Но если Бог есть, то есть и вся остальная цепочка: Страшный суд, ад и рай, наказание и награда. А главное – есть бессмертие души. А значит, за грехи в нашей в общем-то короткой жизни душе придется отвечать вечно. Вот этого не говорят детям даже самые мудрые учителя. А зря. Без этого – никак. Без этого даже из самых лучших людей получается Грядкин. Он ведь, с одной стороны, – упорный, трудолюбивый, совестливый. А с другой – мошенник и убийца.
– И что же надо было делать? – спросил Коржавин.
– Надо было с 1991 года Закон Божий в школах учить. Говорить детишкам, что все равны перед Богом – все, и генералы, и губернаторы. Что воровать стыдно. Что надо делать добро – только ради добра стоит жить. А им про что говорят?
– Ну про что-то говорят… – сказал Коржавин, которому был не так уж и интересен этот разговор. – Есть ведь и хорошие учителя.
– Ну да. Только затуркали нынче учителей. Теперь одни слово пискнуть боятся, а других еще самих учить и учить… – ответил Бесчетнов. – Если Бога нет, то все можно и ни за что не стыдно. Вот этот Грядкин – почему он так легко пошел на мошенничество? Потому что никто не сказал ему: нельзя. У нас же как – если все так делают, то можно. Но почему никто не говорит себе: пусть все делают, а я не буду?!
– Боятся тогда не успеть… – засмеялся Коржавин.
– А чего ты хочешь, Юра… – заговорила от прилавка Татьяна, уже давно с интересом прислушивавшаяся к разговору. – По телевидению – то криминал, то суд. Вот я когда в школе училась, так у нас в классе висел стенд «Моральный кодекс строителя коммунизма»: кто не работает, тот не ест; каждый за всех, все за одного; человек человеку друг, товарищ и брат. Нет-нет да и прочитаешь.
– Вот именно… – сказал Бесчетнов. – А сейчас общественность (он выговорил это слово как-то особо издевательски) спорит, можно ли в школе преподавать Закон Божий. То есть можно ли в школе говорить детям: «Не убий, не укради, возлюби ближнего своего как самого себя»? Про жуликов – в лучшее время, а о божественном митрополит Кирилл – раз в неделю, в субботу, в 8 утра, когда самый сон…
– Так это поди рейтинги… – сказал Коржавин.
– При советской власти отличные рейтинги были у ливерной колбасы – потому что другой не было! – внушительно проговорил Бесчетнов, и все засмеялись.
– Это да… – покрутил головой Коржавин.
– Может, если бы народу показывали что-нибудь хорошее, так ему бы и понравилось? – предположил Бесчетнов.
– А ты думаешь, наш народ еще можно перевоспитать? – вдруг серьезно спросил его Коржавин.
Бесчетнов усмехнулся.
– Знаешь, про что была моя первая заметка в газете? – спросил он. Коржавин помотал головой – откуда?
– В конце советских времен ехал я в автобусе, и залезла тетка с полными сумками колбасы. А времена были уже голодные! Ее спрашивают: откуда, мол, такое добро? А она так беззаботно: да вот через забор с мясокомбината перебросили. Я говорю: так вы же, тетенька, украли! Она как взвилась: ты, мол, молодой еще, меня жизни учить. И что меня удивило – остальные-то стояли молчком. А постарше меня были. Вот в школе учили нас, что при советской власти создан будет человек нового типа. И создали. Это человек такой: он не думает, не спрашивает, не бузит, не митингует, ничего для себя не требует. Он привык жить на самообеспечении: чуток заработает, чуток украдет. Но советская власть кончилась, а советские люди-то остались!
– Чем же тебе Грядкин советский человек? – спросил удивленный Коржавин. – Что-то я тебя тут не пойму…
– Да тем, что привык жить в стаде. Куда отара, туда и он… – грустно ответил Бесчетнов. – Да и не о нем ведь одном речь. Все – стадо. Всем – по фиг. Тот же Бушуев: подумал бы – ведь по человеку на танке катается. Но нет, он знает, что за нераскрытое преступление с него премию снимут. И вот, чтобы он получил рублей сто, Радостеву посадили на девять лет. Он бы подумал – стоит жизнь человеческая этих ста рублей?
– И что делать? – грустно спросил Коржавин.
– Что делать, что делать… – пробормотал Бесчетнов. – Надо поставить наконец все на свои места. Судить и сажать надо за честность!
Коржавин только крякнул. Татьяна у прилавка засмеялась.
– А что? – спросил их Бесчетнов, будто даже и удивленный их реакцией. – Это ведь логично: преступление – это нарушение общественных норм, а про наши нормы уже как-то неудобно говорить. Сказки, где добро побеждает зло, сжечь. Разговоры о морали, совести, нравственности запретить как вредные, разлагающие молодое поколение. А то вот услышит пацан в промежутке между радио «Шансон» и сериалом «Зона» слова «душа обязана трудиться» да и вдруг задумается – кака така душа? А если задумается не он один? И главное, понимают ведь и начальники наши, что совесть нужна.
– Думаешь, понимают? – спросил Коржавин.
– Понимают… – покачал желтым от табака пальцем Бесчетнов. – Если все на деньгах, так всегда найдется тот, кто предложит больше. Человека должно держать еще что-то, кроме денег. Вот сейчас говорят – патриотизм. Надо, мол, родину любить.
– А ты думаешь – не надо? – с любопытством спросил Коржавин.
– А пусть она меня сначала полюбит! – ответил Бесчетнов, слегка даже стукнув по столику ладонью. – И вон того Грядкина. И тебя. И Татьяну. Ты, Татьяна, сколько уже гражданство оформить не можешь?
– Да уж пять лет… – со вздохом ответила Татьяна, несколько лет назад переехавшая в Россию из Казахстана и с тех пор кое-как мыкавшаяся по разным углам. – Ни статуса переселенца не дают, ни гражданства.
– Вооот! – протянул Бесчетнов, снова подняв над головой палец. – Любовь-то должна быть взаимной. Помнят те, кто наверху, про совесть, знают, что она нужна человеку, да одновременно страшно ее боятся. А ну как проснется завтра совесть у всех россиян – как же они будут терпеть то, что сейчас в стране творится?
– Сложно с тобой пить… – грустно сказал Коржавин. – А если я сейчас над своей жизнью задумаюсь? Пиво-то поперек горла и встанет…
– Брось, все нормально у тебя в жизни…
– сказал Бесчетнов, знавший историю Коржавина и даже помогавший ему устроиться в городе.
– Вот почему такие вопросы решают в пивнушках, а не на телевидении, например? – спросил Коржавин.
– Да потому, что когда человек выпьет, его отпускает, и маска с него слезает… – ответил Бесчетнов. – Вот выпьет человек, и понимает: так жить нельзя. А протрезвеет, и сразу думает: да нет, можно. Опять же, кредиты, ипотеки – столько всего, разогнуться некогда. Чтобы о смысле жизни задумываться, время нужно. А у кого оно сейчас есть? Потому и книжки сейчас тонкие – что книжку читать, что в носу ковыряться, по времени одинаково. А вот «Война и мир» у Толстого – четыре тома. Представь, сколько у людей было времени на разные мысли ….
– Ну и не больно-то им это помогло – заметил Коржавин. – Вон ведь чем кончилось в 17-м году.
– Тогда – не кончилось… – сказал Бесчетнов. – Это сейчас кончается. Можно было после 91-го года повернуть вспять, а не повернули. Как писал Довлатов: «Рожденный ползать летать не хочет!». Оскотинился человек, а признавать этого не желает. Не охота нынче человеку быть человеком.
– Эк ты загнул! – сказал Коржавин.
– А что – нет? – спросил Бесчетнов. – Сам говоришь – влетело тебе за то, что мне и телевизионщикам встречу с Радостевой организовал. Вроде и малость требовалась от твоих генералов – закрой глаза, сделай вид, что не заметил, а даже на это духу не хватило.
– Это да… – поцокал языком Коржавин, снова переживая нагоняй от генерала. – Это да… Как он на меня кричал…
– Забей! – сказал ему Бесчетнов. – Ты сделал доброе дело, и тебе это зачтется!
– Ну ладно, коли так… – со вздохом сказал Коржавин.
Глава 10
Грядкин остановившимися глазами смотрел в окно. За окном шел весенний дождь, но Грядкин не видел его. За его спиной была комната, которую он снял еще на те деньги, что заплатили ему при освобождении. Комната была в поделенной на коммуналку квартире. Когда Грядкин зашел сюда в первый раз, его поразили вылезавшие из разных закутков старушки.
Они были иссохшиеся, как тараканьи трупы. Грядкина первое время передергивало от них, от их запаха, от их шарканья. Потом стало все равно.
Он пытался найти в городе работу. Ходил по автомастерским, но машин, с которыми он был знаком – советских «Жигулей» и «Москвичей» – оставалось все меньше, и те, кто на них еще ездил, были уже отборный народ, и в деле ремонта зачастую дали бы фору любой мастерской. Иномарки же Грядкин не знал, а учить его никто не собирался.
Кое-как он зарабатывал какие-то гроши на перепродаже запчастей. Жил впроголодь – едва ли не с одним куском хлеба в день. Каждый свой грош он откладывал на передачу для Ирины. Сегодня с утра, собрав то, на что хватило денег, он поехал к ней в колонию. Надеялся, что им дадут свидание. Свидание не дали – инспектор сказал, что Ирина в штрафном изоляторе.
Грядкин, который за все эти месяцы не получил от закона ни одного ответа на свое заявление, понял, что вот это и есть ответ. «С нее начали, а мной закончат… – думал Грядкин, глядя в окно невидящими глазами. – Ей еще семь лет сидеть, что же с ней будет, если они ее теперь будут по ШИЗО таскать?!».. Ему стало страшно и больно. Грядкин заплакал и не почувствовал это. Он видел свое отражение в стекле, но ему казалось, что это не слезы текут по щекам – это капли дождя стекают по его отражению.
«Ничего не вышло… Ничего…» – подумал он. Он вдруг осмелился и начал мечтать – о том, как все могло бы быть хорошо: Ирина, их дом, их дети. «Еще собаку завели бы… – подумал он, улыбаясь незаметно для себя. – Да дети еще и кошек попросили бы, дети всегда котят таскают… Я бы с пацанами в машине копался, а Ирина учила бы девчонок шить». В мечтах у Грядкина была большая семья – он и сам не мог сосчитать, сколько детей с криками и смехом бегают по воображаемой им лужайке перед воображаемым им домом. Но вдруг картинка пропала и осталась только смертная тоска.
«Одно горе ей от меня… – подумал Грядкин. – „Было ли у нас хоть пятнадцать минут счастья на круг?!“ – вспомнил он ее слова. – Было, любимая, было, было и больше. Не зарываться бы мне, не торопиться. Жил бы спокойно. Куда я торопился? Зачем за деньгами бегал? Вот башку и расшиб. И хорошо бы только себе. Но еще и ей».
Он вдруг подумал – сколько же он всего натворил? Он, ни разу в жизни никому не хотевший зла, ни разу никому не сделал добра… От этой мысли ему стало физически больно. «Отец умер, мать на таблетках, Радостев убит, Ирина в тюрьме, Мишке жизнь сломал, сам как бомж… – с ужасом думал он. – Как так вышло? Если бы я по городу бегал с топором, и то не успел бы столько натворить».
Он медленно оделся, взял большую клетчатую сумку с неотданной ирининой передачей, и вышел из дома. Он пошел на вокзал – благо до него было рукой подать. На вокзале он отыскал каких-то бомжей и отдал им сумку. Потом вошел в здание вокзала, купил в ларьке ручку, тетрадку и конверт и долго писал письмо. Потом он сбросил его в почтовый ящик, а затем вышел на тянувшийся над путями пешеходный мост и еще долго стоял на нем, глядя на поезда, слушая скрежет вагонов. Когда начало темнеть, он приметил не спеша двигавшийся по путям поезд, быстро спустился вниз и лег головой на рельсу.
Глава 11
В кармане у Бесчетнова зазвонил телефон.
– Серега, я тут через вокзал домой иду, на путях человек без головы лежит! – весело кричал в трубку Петрушкин.
– Афигеть! – сказал Бесчетнов. – Так ты спустись, посмотри, что там.
– Да мне некогда… – ответил Петрушкин. – Дома ждут. Но ты успеешь – здесь еще даже ментов нет.
Бесчетнов вскочил и начал одевать куртку.
– Ты куда? – спросила его Наташа.
– Да на вокзале кого-то зарезало на путях… – ответил Бесчетнов, проверяя по карманам, при нем ли блокнот и ручка.
– А можно с тобой? – спросила Наташа.
– Что за странная любовь к покойникам? – поддразнил ее Бесчетнов. – Ну поехали.
Втроем с фотографом Трофимовым они быстро доехали до вокзала на редакционной машине, прошли через вокзал и вышли на перрон. В начинавшихся уже сумерках Бесчетнов увидел возле будки людей в оранжевых жилетах и пошел к ним. Инстинкт не обманул его – путейские рабочие как раз курили, глядя на покойника и поджидая ментов.
Тело в черной куртке лежало вплотную к рельсам. Вся кровь ушла под грудь. Между рельсами на щебенке стояла на шее отрезанная голова. Наташа, как увидела голову, ахнула и зажала ладонью рот.
– Я же говорил, Наташечка… – насмешливо проговорил Бесчетнов. Тут он прошел так, что увидел лицо. Страшные глаза Грядкина смотрели на него в упор.
– Твою мать… – сказал Бесчетнов. – Твою мать… Трофим, снимай все!
– А ты чего, его знаешь? – удивленно спросил фотограф.
– Да это же тот, который ходил к нам, говорил, что это он убил, а жена за это убийство сидит!
– Да не, не похож! – покрутил головой Трофим.
– Ты уж извини, но если тебе поезд башку отрежет, ты тоже вряд ли будешь на себя похож…
– Сплюнь, скажешь тоже! – заплевался Трофим. Он присел на корточки прямо перед лицом несчастного Грядкина и фотографировал его в упор: если бы Грядкин был жив, он бы неминуемо моргнул от вспышки. – А ты как думаешь – он сам?
– Ну трудно предположить, что его вот выложили и держали здесь… – ответил Бесчетнов. «Пережевала тебя, Коля Грядкин, наша хренова страна, и выплюнула… – думал Бесчетнов, глядя в мертвые глаза. – Ты уж извини меня. Не помог я тебе. Не помог…». Статью он написал, она вышла, но никакой реакции не было – как в песок.
– Могли напоить и положить. Могли по башке дать и положить. Вариантов куча… – сказал фотограф.
– Могли… – сказал Бесчетнов. – А скорее, понял он, что ничего у него не выйдет, и сам себя приговорил.
– За убийство того алкаша?
– Да алкаш-то, думаю, ему побоку. За любовь. За любовь… – сказал Бесчетнов.
– Выпьем за любовь… – с усмешкой сказал Трофим, пристраиваясь фотографировать тело и жалея, что кровь из-под него не вытекла на щебенку – с кровью снимок был бы эффектнее. Через пути пробирались линейные милиционеры, и девушка в джинсах из транспортной прокуратуры…
Глава 12
«Ирина, прости меня, ничего у меня не вышло. Я сел не в свою грядку и не прижился. Я виноват перед тобой и отвечу по самой высшей мерке. Я загубил твою жизнь, а моя мне без тебя не нужна. Я причина всех твоих проблем, думаю, без меня все от тебя отцепятся, и будет тебе УДО. Ты забудь меня, вот сразу после этого письма. В конце концов, я и правда всего лишь глупый пацан, все время витавший в облаках и строивший воздушные замки. Мне не для кого жить, кроме тебя, а тебе я причиняю только горе. Желаю тебе счастья, ты еще молодая и оно у тебя будет. А я чувствую себя стариком, которому уже незачем жить на свете. Прощай. Разлюби меня и забудь. Просто прохожий Коля Грядкин»…
Ирина читала это, глотала слезы.
– Ты чего, подруга? – спросила ее Елена.
– Коля… Коля… Письмо прислал… – ответила Ирина.
– И чего? Говорит: все, мол, не нужна ты мне больше, нашел молодую? Ну я так и знала! – сказала Елена. – Только по штрафным изоляторам из-за этого говнюка тебя мытарят. Наплюй. У тебя этих мужиков будет…
– Нету Коли… – сказала Ирина. – Нету.
Она протянула письмо. Елена читала, глядя на него расширяющимися от ужаса глазами.
– Вот ни фига себе, вот учудил Коля-Николай… – сказала она. – Ты думаешь, не пошутил?
– Думаю, не пошутил… – сказала Ирина.
Через два дня ее известили, что ее муж, Николай Грядкин, попал под поезд.
В колонии покончить с собой можно, но нелегко. Сначала Ирине это не удалось, а потом уже не было сил. Из нее будто вынули что-то. Она и сама не знала, жила ли она эти годы. Дни проскальзывали за днями. Она летела сквозь время, не замечая его, лишь иногда, по снегу, понимая, что наступила зима, а по цветкам на клумбах – что пришло лето. Она была поглощена своими мыслями – о Коле, о себе, о себе и Коле. Она вроде и не сошла с ума, но забыла, что он умер, и вместе с тем знала, что он не придет. При этом у нее не было на него обиды – она откуда-то знала, что он не может придти.
То ли в высших сферах, а то ли просто в управлении решили, видать, что с нее хватит: ее выпустили условно-досрочно. Однажды летом она вышла за ворота колонии с чемоданчиком и некоторым количеством денег в кармане. Коля почему-то не встречал ее, но она не обиделась – подумала, что встретит. Она поехала в город. Какая-то сила вела ее, и вдруг Ирина увидела себя на железнодорожном вокзале, чувствуя, что ей здесь что-то надо найти, но не помня – что. Она стояла на перроне, оглядываясь. Люди текли мимо нее, удивленно глядя на эту женщину, выглядевшую, словно потерявшийся ребенок. В конце концов к ней подошел милиционер, спросил документы, и, узнав, что из документов у нее есть только справка об освобождении, велел валить отсюда подальше.
Она помнила, что у нее есть еще дело. Она поехала к сыну. Мишка все эти годы жил у Ольги Радостевой. Когда Ирина позвонила в дверь, именно Ольга открыла ей.
– Ого! – сказала Ольга. – Какие люди! И у тебя еще хватает наглости сюда заявляться?!
– Здравствуй, Оля… – ответила Ирина, этим обращением поразив сноху. – Позови Мишу, будь добра.
Но Мишка уже и сам вышел.
– Теть Оль, пусть войдет… – сказал он.
Ольга, что-то ворча, посторонилась.
Ирина вошла. Перед ней стоял молодой парень, высокий, длинноволосый, синеглазый. Она с трудом поняла, что это и есть Мишка – в ее памяти он все эти годы был хоть и пятнадцатилетним, но ребенком, а тут перед ней стоял другой, взрослый, человек.
– Здравствуйте… – сказал Мишка и протянул ей руку. Он явно не знал, как себя вести. Совершенно не понимала этого и Ирина. Ольга, махнув рукой, велела всем идти на кухню и сказала, что сейчас поставит чай.
– Как ты живешь, Мишенька? – спрашивала Ирина.
– Хорошо. Все нормально у меня… – отвечал Мишка. Он тоже смотрел на нее и не узнавал. В его сознании мама была другая – веселая и молодая. Здесь же сидела усталая женщина непонятного возраста, улыбавшаяся странной улыбкой. Она гладила его по волосам и Мишка делал усилие, чтобы не отдернуть голову. Он чувствовал с удивлением, что ему не по себе.
– Ты учишься, работаешь?
– И учусь, и работаю… – ответил он.
– А где?
– В институте на рекламе. А работаю в имиджевом агентстве…
– В каком агентстве? – удивилась она.
– В имиджевом… – ответил Мишка. Беседа все больше томила его.
– Хорошая должно быть работа… – медленно сказала она. – Чистая…
– Да уж, – не утерпела Ольга. – Под забором мальчишку не оставили!
Но Ирина только посмотрела на нее и ничего не ответила.
– А что это – имидж? – спросила она сына.
– Мам, не притворяйся, будто тебе это интересно… – сказал Мишка.
– Я не притворяюсь. Мне все про тебя интересно. Все же четыре года не виделись… Поговори со мной, сынок…
– О чем? – удивленно спросил он, помолчал и вдруг со смешком спросил: – Как в тюрьме кормят? Как в камере – не обижали?
Она дернулась.
– В камере-то не обижали… – ответила она, разом замкнувшись.
– Ладно, хватит, – сказала Ольга. – Видишь, не нужна ты ему. Иди, иди, все, что ты могла, ты уже сделала…
– За что ты ненавидишь меня? – спросила Ирина. – За то, что я посмела полюбить? За то, что этот мальчик любил меня?
– Полюбить? – вдруг оскалилась Ольга. – Это ты называешь – полюбить? Да трахаться тебе хотелось, молодого мяса попробовать! Как моего брата в койку затащила, так потом и этого несчастного пацана. Полюбить! В тюрьме набралась?! Вы там, знаю, друг другу жалостливые истории рассказываете – и ты, поди, какую-нибудь придумала?! Какая любовь могла быть – у тебя сыну было семь лет! Уж тогда уходила бы что ли – и Сашка был бы жив, и сама бы в тюрьме не сидела. Ты на скольких стульях пыталась усидеть? Ты на сколько караваев рот раззявила?! Полюбить!
Ирина слушала ее молча. Потом так же молча встала, запахнула платок и пошла. Была в ней крошечная, размером с блоху, надежда, что сын выйдет следом и скажет ей хоть что-то, после чего появится надежда на лучшее. Но сын не вышел, хотя шла она так медленно, как только можно идти три метра по «хрущевке». Потом так же медленно она шла по лестнице. Потом она вышла из подъезда и стояла у входных дверей. Никто не выходил.
Она ушла и с тех пор ее не видели здесь больше никогда и ничего о ней не слышали. Умерла ли, сгинула ли, или просто живет где-нибудь в каком-нибудь уголке – никто об этом не знал. Да никому и в голову не приходило интересоваться…
29.08.2011-10.09.2011
Читать бесплатно другие книги:
