Двуллер-2: Коля-Николай Тепляков Сергей

Глава 4

После этого он начал дробить сделки – чтобы суммы были меньше, тогда и статья в УК будет не та. Он и говорил себе, что все обойдется, а готовился к самому плохому. Он понимал, что схема будет работать хорошо, только если он будет с кем-то делиться – с ментами, с прокуратурой. Однако он не очень себе представлял, с кем именно надо делиться, а главное – не хотел отдавать кому-либо ни копейки своих денег. Нервозное состояние овладевало им тем сильнее, чем ближе была назначенная им самим сумма в три миллиона. Прошел ноябрь, настал декабрь. Ирина приехала к нему на новый год. Он снял лучший номер в гостинице, номер для молодоженов. Там была огромная кровать, полный бар разного алкоголя, розовые подушечки в виде сердечек и везде цветы.

Когда они вошли, он обвел все глазами, потом посмотрел на изумленную Ирину.

– Ну как? – торжествующе спросил он.

– Нет слов… – ответила она.

– Помнишь, как мы сидели в моей комнатенке четыре на четыре… – хохотнул он. Сейчас об этом было приятно и не стыдно вспоминать. – Я же тебе говорил, что у нас все будет хорошо!

Вечером они катались по городу на лимузине. Грядкин рдел, всем своим видом будто говоря: «Это все я! Это все я! И это все я сделал для тебя!». Ирина пила шампанское, но пьянела не от него. Голова туманилась от просившихся слез, от того, как все запуталось, и от того, как все, запутавшись, затягивается в нерасплетаемый узел. Они начали целоваться прямо в машине, и когда все у них закончилось, Ирина вдруг поняла, что они уже давно стоят на набережной, и вокруг поет, пляшет, пьет праздничная толпа.

Он снова говорил «Оставайся». Она снова молчала, и это означало «Не останусь». Вечером накануне отъезда он опять завел этот разговор. Она удивилась его напору – раньше он не был таким.

– У тебя сыну уже пятнадцатый год! – говорил Грядкин. – Он вот-вот станет самостоятельным и сам все поймет. Или же так и не станет самостоятельным никогда, будет сидеть как твой муж у юбки, и ничего не поймет. В обоих случаях не имеет значения, рядом ты с ними живешь или нет.

– Ты не понимаешь… – ответила она. – Это же сын. Как ты себе представляешь – как я уеду?

Он вдруг вскипел.

– А ты думаешь, мне легко тут каждый вечер представлять, что твой муж лапает тебя и трахает?! – зло спросил он. – Что за гарем в самом деле?!

От неожиданности она заплакала.

– Извини, извини… – заговорил он.

– Ты другой… – проговорила она. – Ты совсем другой. Где мой Коля-Николай?

– Здесь, здесь твой Коля-Николай… – ответил он. – Вот он я.

– Это не он. Ты злой. И не справедливый.

– Я просто уже не могу ждать. Ты только подумай – ведь мы вот так – хрен знает как! – живем уже семь лет! Люди с войны быстрей приходили, чем я тебя жду!

– Я твоя… – зашептала она. – Я же давно твоя, и ты это знаешь. Я душой твоя еще с того нового года. А тело… Какая разница? Да и он уже давно ни на что не способен.

Он молчал. Ему стало тоскливо. Разные предчувствия нахлынули на него, смешиваясь с мыслями о том, что вот сейчас она уедет, а там еще неизвестно, способен на что-то Радостев или нет. Он крепко сжал кулаки.

– Я устал… – сказал он. – Я устал…

– А я? – спросила она. – Я думаешь не устала?

– Ну так оставайся. Давай в нашей жизни хоть что-то решим.

После этого они долго молчали. Только под утро, на вокзале, садясь в поезд и глядя в его окаменевшее лицо, она вдруг сказала:

– Ладно, Коля, давай так. Я дела дома доделаю кое-какие и первого марта я приеду к тебе насовсем. Идет?

Он глядел на нее безумным взглядом.

– Идет? – снова спросила она.

Слезы потекли у него из глаз. Он кивнул.

– Идет… – сказал он.

– Ну и хорошо… – сказала она. – Обещаю, я приеду. И будем жить-поживать, добра наживать…

Когда поезд уехал и Грядкин шел по городу, эти слова стучали в нем, как барабаны: «Жить-поживать, добра наживать… Жить-поживать, добра наживать… Жить-поживать»…

До первого марта оставалось два месяца. Грядкин решил работать интенсивнее. Проблема, однако, была в том, что печатей в мешке было немного, и он уже почти все по разу использовал. У Грядкина теперь было много разных знакомств. Одним из его новых знакомых был некто Вячеслав Бобров – низенький, толстенький до такой степени, что все его подбородки укладывались прямо на грудь. При всем том, Бобров был чрезвычайно подвижен. Говорили, что Бобров решает любые («понимаете – любые!») проблемы. Грядкин как-то раз, встретив его в одном из ресторанов, предложил выпить хорошего виски. Бобров пытливо взглянул на него – понял, что Грядкину что-то надо. Час они пили и говорили ни о чем.

– Слушайте, молодой человек… – сказал, наконец, Бобров. – Такой виски я спокойно могу пить и еще час, а потом еще час. Так что вам дешевле будет изложить вашу просьбу сейчас…

Грядкин сказал: «Нужны печати». «Только-то? – разочарованно протянул Бобров. – По тому, как вы волновались, я думал, вам надо кого-нибудь убить».

Оба засмеялись, Грядкину смех давался трудно. Бобров написал на бумажке цену. Грядкин посмотрел на бумажку и кивнул – деваться-то было некуда.

Были у Грядкина и кроме Боброва знакомые, от которых его отец пришел бы в ярость. «Люди как люди…» – думал о них Грядкин, когда у него имелось время думать об этом. Времени, однако, было немного: самое главное – переговоры с покупателями, а еще пуще – с продавцами – он никому другому доверить не мог, и поэтому тонул в этих делах, как в проруби.

Он снова переехал в очередной сибирский город – последний в его графике. За январь он провел уже две сделки. Но ему хотелось заработать еще. Тут один из его клиентов, директор большого хозяйства, обмолвился, что готов купить на миллион шин для комбайнов. «Миллион! – зажглось у Грядкина в голове. – Миллион!»

В городе был шинный завод. Оставалось только поехать туда с военными печатями и «купить». Вот он миллион – нагнись и подними. Эта сделка и манила, и пугала Грядкина. Он помнил, как в один момент остался ни с чем, вложившись в те проклятые плунжерные пары – до сих пор его передергивало при этом названии или при их виде. Как бы не обжечься и здесь. Но миллион был слишком манящей цифрой. Он уже заработал миллион – но это за несколько месяцев. А тут можно было сделать столько же одной сделкой! Против воли он представлял, что с такими деньгами можно уже из «бизнеса» и уйти. Да и города, где он еще не был, уже все равно кончались. «Провернуть это дело и на покой… – думал Грядкин. – Куплю себе магазин, буду понемногу крутиться. Заживем с Ириной»…

Эту операцию он готовил, как игрок готовится к большой игре в казино. На шинный завод Грядкин не пошел. Выбрал одну из конторок, через которые завод продавал шины. В конторе оказались одни женщины. Грядкин подумал: «Вот и хорошо!». Начался разговор.

– Я представитель воинской части… Нам нужны колеса большими партиями, и ваш прайс-лист нас удовлетворяет… – начал он.

Сидевшая напротив него женщина лет сорока одобрительно кивала – удовлетворяет так удовлетворяет. Грядкин спросил, смогут ли они поставить сразу большую партию, на миллион двести тысячи.

– Ну а чего ж… – ответила женщина. – От завода торгуем, наберем.

Грядкин и по привычке, и для виду покочевряжился по поводу цены – сбросить бы?

– Ну а чего ж… – опять сказала женщина. – Подвинемся чуток.

Грядкин просиял. Выспросил, какие бумаги надо оформлять, договорился о сроках. Когда пошел такой – без хитростей и ловкостей, чисто технический – разговор, ему стало легче. Он решил, что самое главное позади.

Был уже февраль. Грядкин радовался и тому, что до 1 марта осталось совсем чуть-чуть, и тому, что год нынче не високосный: в прошлом году разлука была на день длинней.

Глава 5

… А в феврале он пропал. Ирина вдруг вспомнила, как звонила ему раз за разом по всем его номерам – у него их почему-то было три. Все номера молчали. Она хотела было уже ехать искать его, но тут подумала – куда? В последнее время он то и дело переезжал. Лежа сейчас на нарах, вдыхая тяжелый воздух камеры, запах многих потных тел, она вспоминала свои страшные мысли, приходившие ей в голову полгода назад – неужто убили? Заявить в милицию – а в какую? Да и кто он ей, а она – ему? В те дни слезы то и дело заливали ее лицо. Даже Мишка однажды вечером подошел к ней, сел рядом и сказал:

– Мам, ты чего? Ты из-за отца, да? Да ты уж наплюй, его не переделать…

Она сквозь слезы по одному своему мужчине вгляделась вдруг в другого – неужто он возвращается к ней? Неужто не зря она его ждала?! Робея, она протянула руку, погладила его по голове и он не отстранился.

В марте вдруг что-то толкнуло ее – она зашла на главпочтамт и как когда-то спросила в отделе «до востребования», нет ли ей писем. Работница посмотрела среди конвертов и вдруг достала из них один.

– Вот… – сказала она.

– Спасибо… – помертвевшими губами проговорила Ирина.

– Не за что… – ответила ей работница.

Едва отойдя от окошка Ирина разорвала конверт. Листок был маленький, мятый, от него исходил даже какой-то странный запах – теперь-то она поняла, чем так пахло то письмо: тюрьмой! Ирину удивило, что буквы оказались меньше обычного – но почти сразу она догадалась: это для того, чтобы больше влезло.

Она усмехнулась, вспоминая, как читала это письмо, как начала понимать, откуда это все – шубы, лимузины, номер для новобрачных. Грядкин, ее Коля-Николай, мальчик с горящими глазами, оказался вором. Он, понятно, об этом не писал – говорил лишь, что сидит сейчас в СИЗО того самого города, где они встречали Новый год, что обвиняют его по разным статьям, писал даже, что он ни в чем не виноват. Но она как-то сразу поняла, что виноват, на все сто. «Как он мог!» – подумала она, и вдруг поняла – это же все ради нее! «Это же он для меня, дурак… – вдруг внутренне ахнула она, прижимая руки к лицу. – Господи, какой дурак».

Она спросила тут же листок и села писать ему ответ. Написала, что уже потеряла его и рада уже тому хотя бы, что он живой. Написала, что любит. «А что я еще могла написать? – думала она сейчас. – Попался и сиди? Ради меня мальчишка жизнь загубил»…

Она и тогда думала так же – загубил. Надеяться на то, что все это ошибка, не приходилось – уже одна только шуба доказывала, что все это чистая правда (шуба так и осталась у Николая – взять ее с собой Ирина не решилась).

В камеру ее отпустили после допроса, длившегося почти сутки. Она так и не признала ничего, и теперь сама не знала, хуже или лучше этим сделала себе. Первое, что поразило ее в камере – тяжелый дух, теснота, да еще то, что все женщины были в белье, а некоторые даже без лифчиков. Она поначалу не поняла, почему, но через какое-то время и ей захотелось скинуть с себя все лишнее – такая в камере стояла духота. Хоть и лето было, а в окнах стояли двойные рамы, а открыта была лишь маленькая форточка где-то в самом верху высокого окна. Под этой форточкой все время кто-нибудь стоял.

– За что? – спросила ее одна из женщин, совершенно седая.

Ирина смотрела на нее, не зная, как сказать, что ее обвиняют в убийстве собственного мужа – не выговаривалось это, это было не про нее.

– Ну? – поторопила ее женщина.

Ирина вдруг заплакала, так, будто решила отплакаться за все эти годы. Камера смотрела на нее, оцепенев: вроде и не истерика, а не останавливается. Когда рыдания Ирины перешли в тихий жалобный вой, все та же седая женщина подсела к ней и сказала:

– Полегчало? Сейчас мы тебе чаю сделаем, подбодрим. А вообще, ты, бабенка, силы береги. Слезами горю не поможешь и следователя не проймешь. Чего ж ты наделала-то?

Ирина подумала – сказать? Но с какого места начинать?

– Говорят, что я мужа убила… – проговорила она, вытирая слезы. Неожиданно для нее, этому почти никто не удивился.

– А что он – пил, бил? – уточнила, как об обыденном, седая женщина. Ирина кивнула.

– А ты своего чем? – вдруг подсела к столу вроде молодая, но с отечным лицом и мутными глазами, женщина. – Я вот своему всю голову топором разнесла!

При этих словах она захохотала. Ирина оторопело смотрела на нее.

– Надька, людей не пугай! – строго сказала седая женщина, и продолжила, обратившись к Ирине: – У нас полкамеры историй как твоя. Но плакала ты одна – некоторые бабы вон песни от радости поют: после такой жизни телу в тюрьме тяжело, а душе облегчение.

При этих словах Ирина прислушалась к себе. Нет, душе облегчения не было даже здесь. Она вздохнула. Седая женщина внимательно посмотрела на нее, но больше не спрашивала ничего.

Ирине отвели место на нарах. Чем-то она проняла женщин – ей определили лежать под форточкой, что, как сразу поняла Ирина, было большой привилегией. И теперь она лежала, вжатая между почти голых потных женских тел, и не могла уснуть от воспоминаний…

«Коля-Николай… Коля-Николай… – думала она, чувствуя, как слезы снова закипают в глазах. – Что же ты наделал?»..

Глава 6

Грядкина взяли еще в середине февраля – та женщина, с которой он оговаривал сделку, рассказала о ней своему начальнику, а тот возьми да удивись – зачем бы воинской части колеса для комбайнов, времена бартера вроде прошли. Начальник к тому же был из бывших кэгэбэшников – всех везде подозревал. Вот на свою бывшую работу он позвонил. Придя в торговавшую шинами фирму в следующий раз, Грядкин, сам о том не подозревая, обзавелся соглядатаем.

Ему еще дали получить товар – два КАМАЗа резины для комбайнов. Ничего не подозревавший Грядкин, решив на этом свернуть дело, ехал во главе этой колонны в нанятой машине. Пишущая машинка, мешок с печатями, больше двух миллионов рублей денег – все было при нем. Когда их остановили и начали проверять документы, он еще не волновался. А вот когда к нему подошел невысокий мужичок в гражданском и сказал: «Как же вы, Николай Викторович Грядкин, ухитрились работать в воинской части, которой уже пять лет как нету?», Грядкин почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

Весь остаток этого страшного дня он был как в тумане. Хотел даже сказать кому-то из сотрудников, что ему вообще-то некогда – к нему жена приедет. Потом опомнился. Голова включилась – он начала соображать, много ли известно сыщикам. Потребовал адвоката, сказал, что отказывается от дачи показаний. «Ну и ладно, – сказал один из сыщиков, – писанины меньше, а посадить мы тебя посадим и на основе имеющихся улик!».

Только поздним вечером его отвели, наконец, в камеру. Когда он вошел, в камере наступила тишина. Грядкин не сразу понял, в чем дело, потом оглядел себя и догадался: в своем пальто, шарфе, в брюках, которые еще не успели измяться, в лаковых туфлях он и правда смотрелся здесь как космический пришелец.

Камера выглядела как пещера. Пахло сыростью. Лампочка в камере горела тускло. Грядкин разглядел только, что камера маленькая, меньше даже той его первой комнатки. В камере был стол, скамейка и деревянный настил, на котором лежали люди.

– Добрый день… – сказал Грядкин, и вдруг одернул себя – «что я говорю?!».

– Извиняюсь… – поправился он. – Здравствуйте.

– Ну здравствуй, коли не шутишь… – ответил чей-то голос. – За что тебя?

– Да так… Ни за что… – Грядкин хоть и давно знал, на какой статье может погореть, все никак не мог привыкнуть, что вот, наконец, этот день настал – погорел. – 159-я статья УК РФ.

– Ого, мошенник! – изумился кто-то в темноте. – Крупный, или так, семечки у бабок воровал?

Грядкин промолчал, не зная, как ответить на этот вопрос – все же на допросе он своей вины еще не признал.

– Ну не хочешь – не говори… – сказал человек и сел на нарах, отчего его, наконец, стало видно в тусклом свете слабой электрической лампочки. Человек был толстенький и кругленький. Какие-то еще люди поднялись с нар, и даже из-под них, испугав Грядкина, вылез молодой парень.

– Вздрагиваешь? – усмехнулся кругленький человечек. – Да, в нашем пансионе все места заняты, даже под нарами и то тесно. Но тебе найдем уголок.

Тут и он, и другие разглядели одежду Грядкина.

– Ого! Ишь ты каков! Поворотись, сынку! – заговорил человечек, за рукав поворачивая Грядкина. Остальные смотрели на это с нар, похохатывали.

– Да, явно не семечки воровал! – воскликнул кто-то.

– А может, ты чиновник? – спросил другой.

– Да ну, их не сажают… – тут же ответил ему третий голос.

– Да ты поди банк взял, а нам лапшу вешаешь – мошенник, мошенник… – усмехаясь, сказал толстенький человечек. Тут он посмотрел на Грядкина и понял, что новичок едва стоит на ногах.

– Эй, Копченый, – обратился к кому-то толстенький человечек. – Дай ему хлеба. У тебя же всегда есть…

Грядкину и правда дали кусок оставшегося еще от обеда хлеба. Грядкин вдруг почувствовал, что проголодался: да и то – ел-то только утром. Хлеб был хороший, городской. Он отломил кусочек и стал потихоньку его жевать. «Ну что ж, – подумал Грядкин. – И здесь люди живут»…

Уже через пару дней он привык к камере так, что воля казалась ему сном. В крошечной камере он был пятым. Потом к ним добавили еще шестого, так что спать на нарах приходилось лежа на боку. Из сокамерников двое были молодыми парнями, первый раз залетевшими за решетку еще в юности и с тех пор ходившие в тюрьму, как на работу. Один поколотил кого-то по пьянке и теперь все гадал – останется ли этот побитый бедолага жив? Разница в этой лотерее составляла пять лет. Толстенький кругленький человечек оказался важной персоной и его отпустили уже на третьи грядкинские сутки. Зато подсадили сразу двоих – они были наркоманами и первые двое суток выли, кричали, бились головой в дверь и лезли на стены.

Если бы не наркоманы, в камере целыми днями стояла бы полная тишина. Люди молчали – у каждого была своя беда, никто не хотел чужого груза на свою измученную душу. Самыми тяжелыми днями были выходные – никого не вызывали на допрос, так что даже таких событий в эти дни не было. Выходные в камере звали «мертвыми» днями. Где-то было радио, но слышно его было лишь если играли скрипки, да еще доносился иногда сигнал точного времени. Часов при этом ни у кого не было. Обитатели камеры, ориентируясь на это «начало шестого сигнала», пытались высчитывать время, но скоро сбивались, а потом и вовсе махнули рукой.

После этой, первой, было много других камер – Грядкина возили из одного города в другой, по следам его «гастролей». В каждом городе он сидел под следствием, в каждом городе ждал суда. Еще тот толстенький человечек в самой первой камере пояснил ему доброту российского уголовного кодекса.

– Это ты в Америке получил бы девяносто лет… – сказал он. – А у нас больший срок поглощает меньшие, так что отделаешься легко!

Грядкин и сам знал про это – все же в прокуратуре работал. Но и шесть лет, «корячившиеся» ему, пугали его, казались громадным сроком. При этом он совершенно не думал о том, о чем, казалось, должен бы думать целыми днями: об Ирине, о том, как все у них сложилось и почему, о том, дождется ли она его. Мысли эти были заперты где-то в железном ящике сознания на большой замок. Иногда у него были лихорадочные приступы: ему казалось, что надо только подумать, и он сумеет обмануть всех – судью, прокурора, государство. Он придумывал какие-то уловки, готовил речи на последних клочках бумаги, составлял вопросы, разыгрывал в голове целые спектакли, на которых умело ставил в тупик и судью, и прокурора. Однако в жизни из этих спектаклей не получалось ничего: судьи говорил, что вопросы не существенны и к делу не относятся, прокуроры откровенно зевали, смотрели на часы. Грядкин понял, что участь его предопределена. Именно так и думал – участь предопределена (всплыло из какой-то читанной давным-давно книжки). Он говорил себе, что раз так, надо успокоиться и впасть в спячку, в анабиоз, переждать эти месяцы, годы. Иногда это удавалось. Но иногда на Грядкина накатывало: он снова начинал придумывать каверзные вопросы судье, просил встречи с адвокатом.

Весной его привезли в тот город, где они встречали с Ириной свой первый Новый год, где жили его родители. Грядкин думал, что надо им как-нибудь дать о себе знать. «А то думают поди, что помер… Или для них лучше, если бы я и правда помер?» – думал Грядкин: хоть и звенели до сих пор в ушах отцовские слова, но все же не верил он в них до конца. Когда его вызвали на первый в этом городе допрос, Грядкин вдруг понял, что лицо адвоката ему знакомо. Мало того – и адвокат смотрел на него круглыми глазами. Потом, правда, отвел взгляд, и делал вид, что видит Грядкина в первый раз, но Грядкин-то уже вспомнил: Прокопьев!

Когда допрос кончился, Прокопьев спросил у следователя, можно ли ему пообщаться с подзащитным. Следователь разрешил. Они остались одни.

– Дааа… – понизив голос, протянул Прокопьев, – вот уж кого не ожидал здесь увидеть, так это тебя, Николай Викторыч…

– А уж как я не ожидал себя здесь увидеть… – усмехнулся Грядкин.

– За что же тебя?

– Так в деле все написано…

– Ну да, ну да… Мошенничество. Покупали и не платили. Использование подложных бланков и печатей. Ишь ты… Бланков и печатей…

Тут Прокопьев поднял на Грядкина глаза. Грядкин слегка улыбнулся и кивнул. Они поняли друг друга. «Не утерпел, не утерпел…» – подумал Прокопьев.

– Я тебе могу чем-нибудь помочь? – спросил он.

– Съездите к родителям… – попросил Грядкин. – Скажите, что я здесь. Пусть хоть не теряют…

– Хорошо… – сказал Прокопьев. – Скажу.

Грядкин тут же написал родителям коротенькое письмо. Признавался, что в тюрьме, но уверял, что ни в чем не виноват.

Через два дня Грядкина вызвали из камеры для встречи с адвокатом. Уже по сочувственному его взгляду Грядкин понял, что хороших новостей нет.

– Ходил я к твоим родителям… – сказал Прокопьев.

– И что? – спросил Грядкин.

– Отец дал тебе 500 рублей и велел передать, что это – все… – значительно проговорил Прокопьев. – Знать он тебя не знает, видеть не хочет. Я попросил было собрать характеристики на тебя от соседей, но они сказали, что ничего такого делать не будут – не хотят позора. И велели больше мне к ним не приходить.

Грядкин молчал. Глаза его тускло мерцали на дне черных колодцев. Прокопьев посмотрел в эти глаза и вздохнул – ему было все же жаль этого парня.

– Вот возьми… – достал он из портфеля какой-то пакет. – Жена тебе собрала домашнего.

Он еще помолчал, а потом сказал:

– Не ту грядку ты выбрал, Коля, не ту…

– Ничего… – проговорил Грядкин. – Пробьюсь…

Глава 7

– Что это? Что это, а? Это ты кому, сука, пишешь такие слова – «Любимый, вся твоя»?! Что-то мне ты такого уж сколько лет не говорила! Что, проститутка, хахаля завела?!

Радостев бушевал. На столе лежал сотовый телефон, тот самый, который Грядкин как-то раз купил Ирине. Тут же лежало и его тюремное письмо. Ирина с тоской подумала, что незачем было приносить это все домой. Но прятать было негде – работа у Ирины была теперь такая, что ничего своего она там не оставляла, боялась – пропадет.

У стены, злорадно ухмыляясь, стояла Ольга. Ирина поняла, что сноха и отыскала телефон и письмо. Не велик, впрочем, был тайник – в ванной на полке, в дальнем углу, за старыми банками и емкостями с разной бытовой химией она положила этот пакетик. Чего Ольгу понесло туда? «Шарится, везде шарится, сволочь…» – с ненавистью подумала Ирина.

– Что это за «Коля-Николай» такой, а?! – свирипел Радостев.

– Тебе-то какое дело? – пока спокойно ответила она. – Ты чего вдруг всполошился? Я же жена, не бутылка, бутылку-то у тебя никто не отнимает, бутылка-то от тебя никуда не уйдет… А жена тебе уже лет десять не нужна.

– Да какая ты жена! – завопила гнусавым голосом Ольга.

– Ты-то вообще заткнись! – тут же ответила Ирина. – Иди к себе домой и горлопань на пару с мамочкой.

– Ах ты ж… – ахнула Ольга. – И что это он тебе пишет? – Радостев взял письмо. – «Любимая», «Целую все твои родинки!» Ты, блядь подзаборная, забыла все добро, которое я тебе сделал? Из какого говна я тебя достал?!

Ирина вспыхнула.

– Какое добро, какое? – закричала она, уже не сдерживаясь. – Ты пить начал чуть не сразу после свадьбы и не просыхаешь до сих пор. Ты на чьи деньги жрешь, скотина? На мои, на мои! Тебе котлетки-то чего-то поперек горла не встают, проскальзывают!

– Ах ты… – задохнулся Радостев и кинулся к ней. Ирина тут же метнулась прочь, на кухню. Уже оказавшись здесь, она поняла, что надо было бежать в коридор. Тут вломился Радостев и сразу ударил ее кулаком по голове. В голове Ирины зазвенело. Что-то кричала из комнаты Ольга. Ирина схватила что-то со стола и ударила Радостева в ответ. Это не произвело на него никакого впечатления: он двинул ей кулаком под дых, она согнулась и закашлялась.

– Что, блядища, не сладко?! – вопил Радостев. – Не сладко?!

Она толкнула его и он с грохотом повалился на стол. Она выскочила из кухни.

– Убью! – ревел ей вслед Радостев. – Убью!

– Это я тебя убью! – кричала Ирина сквозь слезы и боль. – Я тебя убью! Прирежу во сне! А ты меня уже убил давным-давно. Я уже не живу, я уже давно покойница, только еще тебе готовить надо и тебя, козла вонючего, обстирывать!

– Ох уж исстиралась! – опять влезла Ольга. – Дожилась – уже из тюрьмы ей пишут.

– А ну выметайся отсюда! – тихо сказала Ирина. – Быстро, быстро. Прихожая вон там. Шуруй! А то в окно выброшу, уж на тебя-то мне силы хватит!

Ольга струхнула. Что-то бормоча, она и впрямь рванула в прихожую, там схватила одежду и быстро ссыпалась по лестнице вниз.

– И чтобы ни твоей, ни твоей ебаной маманьки и ноги здесь не было! – вслед ей на весь подъезд кричала Ирина.

Она вернулась в квартиру. У Радостева, видать, прихватило сердце. Он стоял на кухне опираясь на стол.

– Как же ты могла, как же ты могла… – говорил он, пытаясь разозлиться, но не находя для этого в себе сил.

– Выпей… Полегчает… – зло сказала Ирина.

Она достала из холодильника бутылку водки и налила Радостеву целый стакан. Подумав, она взяла еще один стакан и налила его до половины. Радостев смотрел на нее с недоумением.

– А чего ж, будем теперь вдвоем пить, муженек! – подначила его Ирина. – Муж и жена – одна сатана, так ведь?

Она чокнулась стаканом о его стакан, который Радостев все не мог ухватить, и выпила свою водку залпом – тысячу раз видела, как Радостев это делает, и когда-то этот лихой жест нравился ей. Водка пролилась через горло неожиданно легко и быстро, горячо стало уже там, в желудке. От удара еще звенело в голове, но Ирине становилось уже все равно.

– Еще тронешь – в милицию сдам… – сказала она Радостеву.

– Слушай… – почти шепотом проговорил он. – Сердце болит. Сердце. Корвалол есть у нас?

– Допился! – сплюнула она и полезла в шкаф, где у них стояли лекарства.

Глава 8

«Не буду скрывать, да и не могу скрывать – дела у меня, Коля, хреновые. Ольга нашла телефон и твое письмо. Показала Радостеву. Он разбил телефон об стенку. А меня избил. Сейчас уже, правда, все зажило. Я вообще-то не думала, что он так бурно будет реагировать, а поди ж ты… Теперь не жизнь, а не понять что. Мишка вроде и начал оттаивать, а теперь снова нос воротит. Как же – мамка-то изменщица, мамка блядь! Хорошо хоть Ольга с Нэллой Макаровной к нам не ходят – они меня теперь боятся. Зато всем соседкам рассказали, что я на Радостева с ножом бросалась. Хотя я-то била его по башке разделочной доской. Представь – сломалась доска об его чугунную голову. Начинаю спиваться. Знаешь, а это оказывается прикольно. Выпил – и никаких проблем. Понимаю теперь Радостева: со мной-то ему одни огорчения, а с бутылкой – одна непрерывная радость. Ты бы меня теперь и не узнал, и если бы мы встретились сегодня, с дежуркой бы ради меня такой договариваться не стал»…

Грядкин перечитывал это письмо уже в который раз. По первости он не понимал, что в нем. Потом стало понемногу доходить. Тоска, страшная тоска заполнила его. Ему захотелось выть.

– Ты чего, Коля? – спросил его сосед по шконке Сергей Чугайнов, круглоголовый, с белыми ресницами. Глаза его от этого казались особенно детскими и наивными – кто бы поверил, что Чугайнов бывалый вор-домушник?

С Чугайновым они были соседями давно, с тех пор, как прибыв новичками в камеру, спали «в танке». Спать «в танке» означало спать под шконкой: днище у нее было железное, висело прямо над головой. Да еще и теснота – полное, в общем, ощущение, что ты в танке или в очень маленькой подводной лодке. Этот «танк» как-то связал их. Чугайнова, как и Грядкина, взяли зимой, и даже теперь, в августе, он ходил в зимних сапогах на меху, в толстой рубахе и тяжелой куртке.

– Херово… – ответил Грядкин. – Совсем херово, Серега…

Это был уже третий его город, третья тюрьма, третье следствие и уже прошел третий суд. Грядкин, Чугайнов и еще семнадцать человек, составлявшие население этой камеры, зависли между приговорами – первый они опротестовали, а второго еще не было. По какому-то странному обычаю для обитателей таких камер режим был снисходительнее – их даже водили на зарядку.

Грядкин был уже человек бывалый, за ним признавался кое-какой авторитет. К тому же, ведь не у людей воровал, а у государства, а это не считалось грехом ни в тюрьме, ни на воле. Грядкина спрашивали: «Ну ты хоть пожил?», и когда узнавали, что все-таки пожил – дорогое вино, красивые гостиницы, шикарные авто, – ему говорили: «Ну и не горюй». Некоторые, впрочем, пытались выспросить схему – как воровал, как оформлял. Грядкин рассказывал – не жаль, схему эту уже не повторить. Да и сложная она оказывалась для всех в камере: те, кто расспрашивал, скоро, досадливо крякнув, отходили.

– Мозги сломаешь! – сказал один из них. После этого уважение к Грядкину в камере резко возросло. К нему обращались за разными советами. Он советовал – это же слова, чего их жалеть. К тому же за этими разговорами, за этими мыслями проходило время, ими забивалась голова – так было легче.

Чугайнову он рассказывал кое-что: есть, мол, у него женщина на воле, думал устроить ей небо в алмазах, да вот погорел. В таком виде их с Ириной история выглядела обычной, в общем-то почти все в камере погорели из-за неба в алмазах. Но Грядкин думал: пусть так и будет. Может, и правда его история стоит не дороже других? Может, зря он думал, что его любовь к Ирине – единственная такая любовь на свете? Относился бы к жизни проще – жил бы на воле до сих пор, ездила бы она к нему время от времени и даже так они наверняка были бы куда счастливее, чем теперь.

Тоска не проходила. Он представлял, как Ирина и Радостев пьют водку. В голове от этого мутилось. Грядкин понимал, что это у него тюремный психоз: полгода уже по камерам, полгода ожидания своей участи, полгода надежд и разочарований. Однако именно поэтому он не мог себя контролировать: ему хотелось из тюрьмы достать Радостева. «Думаешь, сука, раз я за решеткой, так управы на тебя нет, думаешь, одна Ирина?! – свирипел Грядкин. – Нет, я и отсюда до тебя дотянусь»…

Он знал, что по камерам гуляют несколько сотовых телефонов. Позвонить стоило денег, но на один-два звонка они у Грядкина были – все тот же Прокопьев помог.

На телефоны в тюрьме была запись, как на воле к стоматологу. В грядкинскую камеру телефон попал только через три дня. Все эти дни он сначала решал, кому позвонить, а потом – что сказать.

– Алле… – сказали в трубке.

– Вячеслав, привет… – сказал Грядкин. – Это Николай Грядкин, помнишь меня?

– Ого, привет! – ответил ему Бобров. – Что-то давно тебя не видно, и разговоры ходят про тебя нехорошие. Верить разговорам-то?

– Верь, Вячеслав, верь.

– Так ты где сейчас? – спросил Бобров.

– В колчаковской столице… – ответил Грядкин. – В ПФРСИ. Но не об этом речь. Мне надо на воле вопрос решить с одним мужиком.

– Решить – это как? – с интересом спросил Бобров. Он уже вспомнил Грядкина, и весь вид того Грядкина, которого он помнил, не вязался с этими словами – «решить вопрос», с этими интонациями.

– До конца! – жестко сказал Грядкин. – До конца. Понимаешь, о чем речь? Он пьяница, дать ему спирту метилового и он умрет счастливым…

– Эй-эй-эй… – заговорил Бобров. – Такими делами я не занимаюсь. Седьмой раздел Уголовного кодекса – это не для меня…

«Что за седьмой раздел?» – удивился сначала Грядкин, но тут же вспомнил, что это преступления против личности.

– Значит, не поможешь? – потухая, спросил он.

– По седьмому разделу – не помогу! Мне такой геморрой не нужен… – категорично ответил Бобров. Помолчав, он с любопытством спросил: – А чем он тебе так насолил, этот мужик?

– Он муж моей женщины… – веско сказал Грядкин. – Сейчас он про меня узнал и теперь ее бьет. Она пить с горя начала. Что мне отсюда со всем этим делать?

– Даааа… – сказал в трубке Бобров. – Озадачил.

Он помолчал недолго и вдруг сказал:

– Слушай, если у тебя есть 100 тысяч, то могу тебе устроить с ней свидание.

– Чего? – не поверил своим ушам Грядкин.

– Свидание. Свидание. Отвезут тебя к ней домой в лучшем виде… – сказал Бобров. – Там и поговорите. Ну?

– Давай! – ответил Грядкин.

– Ну тогда жди, я сам тебя найду…

В трубке запикали короткие гудки. Грядкин привалился горячей головой к стене. Хоть он знал уже, что в тюрьме возможно все, но в то, что его могут отвезти к Ирине, даже сейчас не верил.

«Но ведь Бобров сказал, а он так просто не говорит… – подумал Грядкин. – Но что же я ей скажу?».

Когда-то, еще в начале своей аферы, он отдал Ирине 300 тысяч рублей на хранение. Эти деньги, Грядкин знал, и сейчас были у нее. Грядкин решил, что надо будет уговорить ее уйти от Радостева – в конце концов, денег хватит на то, чтобы снимать какое-то время квартиру. «А там, глядишь, меня выпустят условно-досрочно, жуликов всех выпускают… – подумал Грядкин. – Надо только ее убедить»…

Глава 9

– Эй ты, а ну выйти из строя! – прокричал Грядкину один из инспекторов. Грядкин удивленно посмотрел на него.

– Ты, ты! – подтвердил инспектор. – Ты разговаривал с заключенным. Сейчас в штрафной изолятор за разговорчики пойдешь!