Когда вырастают дети Борисова Ариадна

Галина Родионовна обозлилась и посадила ее под ключ в Темную комнату – подсобную мастерскую без окна и света. Может, со светом, но лампочки в электрическом патроне не было. В комнате стояли верстак, покрытая старым ватным одеялом широкая скамья, на полках громоздились инструменты. В пыльном помещении пахло папиросами, дым въелся в стены – уборщицы захаживали сюда покурить.

Слухи о Темной «табакерке» ходили один жутче другого. «В черной-пречерной комнате живет черный-пречерный человек с длинными-предлинными пальцами…» Наказание считалось лучшим действующим средством против нарушений дисциплины. За крупные прегрешения виновников заключали во мраке и одиночестве на час-два, чтобы ничего не мешало им обдумать свое плохое поведение. Галина Родионовна оставила там воспитанницу на всю ночь.

Русалочка двинулась ощупью по стенкам, по полкам и упала с грохотом, споткнувшись о какое-то ведро. Нашла скамью, легла на половину одеяла, второй половиной закрылась. Приснился и хорошо запомнился страшный сон: в сверкающих зеркалах дворцового зала отражались чьи-то злобные лица, а в зале не было никого, кроме Русалочки и Принца. Они танцевали. Вдруг зеркала начали кривиться и корчиться, будто отражения невидимых людей, смеясь, сгибались от хохота пополам. Стекло зеркал не выдержало, треснуло и разбилось. Человеческие глаза вылетели в осколках, запрыгали вокруг. Музыка сделалась тягучей, как пенка от киселя, но танцоры все не могли остановиться. Лицо Принца затуманилось. Наверное, от слез. Кто из них плакал – непонятно. Скорее всего, Русалочка. Осколки кололи ступни ног и подошвы туфелек и не спасали. Ноги едва двигались, были словно чужие. Громко лопаясь под ногами, зеркальные глаза превращались в студенистые кровавые комочки…

Пленницу разбудили шелестящие звуки извне. Музыка поднялась густой волной, съежилась и прилипла к спине холодной кисельной пленкой. Лодыжки горели, будто в кости проникла жгучая известь. Русалочка не понимала, наступило утро или все еще продолжается ночь. От виска до виска по лбу катался тугой резиновый мячик. В углах шебуршали мыши… или тянулись к скамье длинные-предлинные черные пальцы. В тишине даже маленькие звуки мерещатся пронзительными. В норе одеяла становилось то зябко, то жарко от мысли, что черный человек сейчас схватит за пятки. Тот человек с вьющимися губами, красными, как напившиеся крови пиявки, из-за которого Белоконя поместили в специнтернат… Тварь.

Ноги онемели от пяток до колен, но Русалочка боялась пошевелиться. Пока она лежит недвижимо, Тварь, возможно, ее не тронет. Наконец, по прошествии многих минут или столетий, в открытую дверь хлынул свет.

Все тело Русалочки трепетало от озноба. Одежда не грела, оцепеневшие ноги подкашивались, а Галина Родионовна тащила за руку в умывальную комнату и сердилась. Думала, упирается строптивица.

Ноги не скоро пришли в себя. Казалось, что тело, как раскрученную спираль, застопорили посреди бешеных оборотов, и оно где-то застряло. Медленно, нехотя, с саднящей болью возвратились движение и пластика.

* * *

Перед Новым годом в детдом нагрянули гости из цирка. Русалочка обрадовалась, увидев знакомого лысого клоуна и фокусника. Вместе с другими они показали роскошный концерт, подарили много игрушек и сладостей. После концерта фокусник неожиданно подошел прямо к ней и спросил:

– Это тебя зовут Русалочкой?

Получив утвердительный ответ, вынул у нее из одного уха авторучку с плавающей внутри золотой рыбкой, а из второго – низку жемчужных бусинок! Наколдовал вещички и засмеялся:

– Ой, какие симпатичные штуковинки ты в ушах прячешь!

Русалочка тоже вскрикнула: «Ой!» – и хотела добавить, что ни такой ручки, ни бус у нее не было, и что она вообще не имеет привычки класть вещи в уши, но не успела. Веселый фокусник велел зажмуриться и… перед ней очутилась огромная раковина!

– Держи крепче, – сказал он, – это тебе подарок от Принца. Она называется Рог Тритона.

Пока Русалочка в восторге разглядывала волшебную раковину, артисты смылись. Воспитательница группы младшеклассников Зоя Аркадьевна позже сказала, что они отбыли из города в неизвестном направлении. Вероятнее всего, навсегда…

* * *

Подвижная и ловкая прежде, первая по физкультуре, Русалочка съехала на тройки. Перестала бегать и прыгать во дворе, не играла в догонялки. Ночами лодыжки немели – она не жаловалась. Девочки удивлялись: что с ней? Как старушка стала. Но вот удивительно: плавала она по-прежнему хорошо. Непокорные ступни не хотели становиться гибкими ластами, зато ноги, независимые от земли, двигались послушно и верно.

Жемчужные бусы («Речной жемчуг, недорогой», – объяснила Зоя Аркадьевна) и авторучку с рыбкой потом кто-то украл. Воровство в детдоме – дело обычное. А с подарком Принца Русалочка не расставалась. Сшила из старой джинсовой юбки сумку с лямкой через плечо, положила туда завернутый в шерстяной платок Рог Тритона и повсюду носила с собой. Ни на миг не оставляла, ходила с ним гулять, спала и даже плавала с ним. В воде раковина была совсем нетяжелой…

Русалочка сбежала в третий и последний раз. Впрочем, не сбежала, просто отправилась в цирк, спросить у артистов адрес фокусника, чтобы написать ему письмо. Циркачам же наверняка было известно, где он нынче живет. Если честно, думала, что воспитательница обманула и никуда он не уехал. Русалочка теперь знала – взрослые часто обманывают. Вот Принц точно уехал, иначе бы он к ней пришел.

Ноги быстро утомились. Она брела по улицам, бульварам, проспекту, сворачивала в скверы, отдыхала и снова брела. Почти добралась, но хитрая Зоя Аркадьевна уже догадалась, куда она улизнула, и на детдомовской машине догнала Русалочку буквально за тридцать шагов от цирка.

Ее вызвали в воспитательский кабинет. Подойдя к приоткрытой двери, она услышала свое имя и остановилась. Зоя Аркадьевна говорила кому-то:

– Вы уж как-нибудь объясните ей, пожалуйста, что так нельзя! Скажите, переезжаете, мол, в другой город…

Неуловимо знакомый женский голос ответил:

– Мы действительно собираемся переехать.

– Ну и славно, лгать не придется, – зачастила воспитательница. – Вы не представляете, как мы устали от ее побегов! Ума не приложу, почему девочка вообразила, что ваш сын чем-то ей обязан… Да, они были дружны, но ведь не любовь же это! Какая любовь у детей в таком возрасте?! Девочка очень упряма, поставила перед собой цель обрести семью и, очевидно, полагается на обещания мальчика…

Уловив косым взглядом движение за дверью, Зоя Аркадьевна осеклась. Процокала каблуками к двери, улыбнулась:

– А вот и наша непоседа! Заходи-заходи, тут к тебе с гостинцами! – и вышла, обдав ветерком с химическим ароматом сирени…

Со стула привстала Мама Принца. Капли дождя темными кляксами растеклись по ее серому плащу. Погладила Русалочку по голове:

– Я принесла тебе фрукты… Какая симпатичная сумка, сама сшила?

– Да. Для раковины Тритона.

Мама Принца сделала шаг назад и села на стул как-то странно, с размаху. Посидела молча и сказала:

– Понимаю: ты скучаешь по Принцу. Но ничего не поделаешь, милая девочка… в новой школе у него появились друзья и подружки. Боюсь, он о тебе немножко забыл. Прошу тебя, не ищи его больше. На днях мы уезжаем далеко отсюда. Ты скоро тоже станешь вспоминать Принца все реже. Через год-два будешь смеяться, что убегала куда-то из-за него. Пройдет время – и вовсе забудешь. Не надо сбегать, и плакать не надо… договорились?

Русалочка кивнула.

Она насилу доплелась до своей комнаты, будто по грудь в воде против течения. Ноги отказывались идти, и тяжелый пакет, полный гранатов и мандаринов, оттягивал руку. Доволокла гостинцы до окна. Прижала к груди ладонь: сердце тикало нервно, неровно – сломанные часы. Было трудно дышать. Хорошо, что девочки ушли в школу. За опоздание не должно влететь – приходила посетительница. Уважительная причина…

Фрукты падали, падали из форточки окна на втором этаже – мандарин, гранат, мандарин, гранат. Веселые мячики, оранжевые и цвета бордо, цвета помады Зои Аркадьевны, празднично катились по мокрому асфальту. Некоторые спелые гранаты треснули, выпустив из себя красный сок в чистые лужицы. Замутили их, искровенили…

Предательские ноги совсем не желали держать, подгибались в лодыжках, безвольные, ватные, как бывает во сне, когда убегаешь от кого-то. Выбросив последний мандарин, Русалочка повернулась от окна. Хотела шагнуть и боком заскользила к полу, больно пересчитывая спиной выступы батареи. Полежала с паническим ощущением – жизнь кончилась. Заставила себя доползти до кровати и подтянулась на руках, цепляясь за спинку, за железную перекладину панциря сетки. Взобралась.

Икры и пальцы ног были бесчувственны, хоть щипай их, хоть тычь свалившимся с тумбочки карандашом. Немые, глухие – не слышат мольбы, слепые – не видят, как же ей плохо… Но не холодные, значит, не мертвые.

Голова медленно поехала кругом раз, другой… на третьем развороте сон открылся зеркалами дворцового зала. В них отражались толпы совершенно одинаковых людей в серых плащах с лицами Мамы Принца. Губы лиц энергично двигались с упором на букву «о», восклицая голосом Зои Аркадьевны: «…не любовь же это! не любовь же! не любовь!»

* * *

– Гм-м, что это, если не ДЦП… Синдром Гийена-Барре, спастический парапарез? – недоумевал молодой врач, вызванный Зоей Аркадьевной.

Русалочку повезли в больницу. Вокруг сменялись тонкие, толстые, разные фигуры в белых халатах, осматривали ноги так, и этак, без конца сгибали, разгибали, стучали молоточком. Слепящая белизной женщина, похожая на Снежную королеву, терзала вопросами:

– С тобой что-то случилось? Ты плакала? Почему ты плакала?

– Ничего не случилось. Не плакала, – еле слышно отвечала Русалочка, опасаясь, что ее сейчас стошнит. Горький ком тяжко ворочался в горле. Она отстраненно чувствовала себя беззащитным аморфным созданием, выдранным из раковины, – словно кто-то загнал в пятки шампур с тонким лезвием и пропорол ноги, надрезав мышцы, суставы, сухожилия…

Обследование не подтвердило подозрение на наследственную нейропатию. Тщательный сбор анамнеза не выявил никаких повреждений, идентифицировать причину заболевания не удалось. Физически девочка была здорова. Мышечный тонус нижней части ног катастрофически падал из-за воображаемой, галлюциногенной трудности передвижения. Старый доктор произнес свистящее слово «стресс».

Русалочкой занялся психиатр и также ничего не нашел. Душевная болезнь, если таковая имела место, будто локализовалась в ступнях. Больную долго лечили от непонятного недуга. Ходьба восстановилась – мучительная, с приволакиванием; началась атрофия икорных мышц.

Бывало, утром Русалочка открывала глаза с мыслью, что ей приснился кошмар, и сейчас она поднимется легко, как раньше, приятной, дремотной еще негой ощущая покладистое к движению тело…

Но сон не кончался.

По успеваемости в школе девочка отстала. Училась теперь классом ниже, продолжая жить в той же комнате с бывшими одноклассницами. По-прежнему не разлучалась с заветной раковиной. Глубоко, в остроконечном конусе рога, под предпоследним оборотом спирали, свернулись раненой улиткой метания, сомнения, слезы. Русалочка перестала плакать по недолговечной привязанности Принца. С глаз долой… хотя бы так, если по-другому не получается.

Ее-то чувства не выгорели, не потухли. Не протухли, как протухает во внутренностях и смердит пятничный гороховый суп, из-за которого к вечеру в шестиместную спальню неприятно зайти. Комната не выросла с жиличками, «выросли» кровати и встали впритык, несмотря на вынос стола. Русалочка не ходила на продленку и делала уроки на подоконнике, более просторном, чем составленные вместе тумбочки. Перед сном смешливая Аннушка кричала громким шепотом:

– Надевай противогазы, Анька выпустила газы!

Из здорового тела выстреливал здоровый дух «музыкального» супа. Девчонки ржали, как полоумные, и жгли стащенные с кухни спички. Потом травили анекдоты, и под завязку, в спертой духоте ночи и придушенных хохотках, болтали о мальчиках. Русалочка спала, отвернувшись к стене. Девчонки рвались за границу отрочества выспевшими грудками, округлившимися коленками, не ведая, с какой тоской будут вспоминать это беспечное время из другого – неустроенного и непутевого. Тихо жалели соседку: бедная… замухрышка увечная… кто на такую посмотрит…

Иногда из навершия раковины вылезала слезоточивая улитка – не на свет, а в сердцевинную часть рога. Лежала в сияющем лоне цвета апельсиновой корки, держа горестные мысли на привязи, как на цепи. Плакать не хотелось. Хотелось поддаться неверности ног, слабости дум, выпасть из окна, хрястнув костями. Выпустить из себя красный сок и успокоиться. Навсегда…

* * *

Девчонки ушли из детдома в жизнь крепкими ногами, счастливые и напуганные одиночным плаванием. Ушли к будущим трудам, детям, мужьям-любовникам-сожителям, а Русалочку машина увезла в Дом инвалидов. В мир равных, убогих и сверху стоящего персонала – высокомерного или сердечного, но с неизменным глянцем снисходительного одолжения.

Мечты жгли сердце, возвращаясь с чтением. Русалочка всегда любила читать, а тут особенно пристрастилась к книгам, благо автофургон «Библиотека-02» навещал каждую неделю. Библиотекарши дивились спискам, поданным этой девушкой. Кроме художественной литературы она заказывала поэтические сборники, редко востребованные словари, энциклопедии по изобразительному искусству…

Прогулкам Русалочка предпочитала погружение в книжные грезы. Странствовала по бумажным городам, по трагическим и прекрасным судьбам, полным страстей.

Ее пугали наглые взгляды некоторых молодых инвалидов. За спиною порой раздавались недвусмысленные реплики, взрывы грубого хохота в табачном дыму крыльца. Убежала бы, улетела, да не оторвать костылей от земли… Проклятые ноги.

В праздники и дни рождения разрешалось немного «употребить» в небольшом зальце-столовой для торжеств. Русалочка не переносила винный запах. Соседки улыбались фривольно, отвечали на заигрывания мужчин и сами кокетничали напропалую. Потягивали позволенный кагор неторопливо, смакуя. Традиционно – за родителей, у кого они были известны, за здоровье, которого тут ни у кого не было, за мир во всем мире, с оттенком веселых маевок, и за любовь. Убеждали расслабиться. Едва кто-нибудь начинал приставать, Русалочка уходила. Уползала в комнату, довольная тем, что весь вечер будет одна.

Подоткнув подолы, санитарки рельефно двигали увесистыми задами, добирались тряпкой в пыльные углы под тумбочками. Элита белохалатников требовала неукоснительной чистоты.

– Костыли прибери, дай тапки, подошвы вытру… Шевелись, некогда нянькаться с вами, – тормошили санитарки. В голосах ощущалась надменность, находящая здесь свое тайное воплощение. Почему-то именно женщины чаще срывали злость на калеках, если, конечно, те не были языкасты. Русалочка с детства чувствовала в обычных словах полубессознательную беспощадность «параллельной» среды, относилась к ее превосходству терпеливо, хотя терпение не означало отсутствия обиды. Они, эти женщины, не были неприкаянными обломками, выщербленными из общественного монолита. Могли вырулить на устойчивую тропу – твердые на ногу, легкие на подъем пышущего мощью тела… Калеки – не могли.

Нередко девчонки рядом плакали навзрыд, кляня окаянную судьбу. Не однажды находили подобные приступы и на Русалочку, когда внезапно всплывало самое острое воспоминание: пощечина Галины Родионовны ни за что. То есть за ее же собственные грязные подозрения. В груди что-то взрывалось, жарко плавилось с отчаянным птичьим трепыханьем, бунтуя против неведомо чего и всего вместе. Против чувства неполноценности, униженности, сиротства, опутавшего ноги колдовского невода…

После одного из таких припадков Русалочка закурила.

На безлиственном древе жизни с обломанными ветками рос только один побег. Сознавая всю несостоятельность связанных с Принцем надежд, Русалочка не могла отречься от искусителя своих дум. Память о нем была сладкой пыткой, терзающим душу соблазном. Драгоценный образ постепенно выкристаллизовался в недосягаемое совершенство.

Как-то раз в Дом пришли люди с христианскими брошюрками, спели добрые песни. Благообразный молодой человек вручил яркую книжку, изданную в Америке:

– Тут история девушки, может, чем-то похожая на вашу… Неудачно прыгнула в воду, сломала позвоночник… Пережила тяжелую операцию и пришла к Богу.

Русалочка спросила, стала ли девушка ходить, и, узнав, что не стала, вспыхнула:

– Зачем, если безнадежно?!

Молодой человек оставил номер телефона религиозной общины, каких множество развелось в стране, отечественных и закордонных. Посмотрел со значением:

– Если будет совсем тяжко, позвоните. Вы, гляжу, хорошо образованны, – кивнул на увенчанную раковиной стопку книг. – Мы обязательно вам поможем, даже с операцией, если нужно… А если вы окажетесь нашим человеком, то и с выходом отсюда. Звоните.

Серьезные глаза его улыбались понимающе и сострадательно.

* * *

Когда перепадали положенные проценты от пенсии, девчонки на соседних койках трещали в обнимку с мобильниками день-деньской. В комнатах Дома то и дело слышались электронные вызовы к общению. У Русалочки телефона не было. С кем разговаривать? Но мысль о вызове-зове привела ее к неожиданной идее. Смешно, конечно, думать, что Рог Тритона обладает каким-то магическим действием. Волшебной раковины не существует, ее придумал папа. В нее дудел мифический человек-дельфин. На Триумфальной арке в Риме запечатлена скульптура Тритона, играющего в раковину-трубу. Интересно, о чем играл бог моря? Как она поет?

Стенки рога крепкие, ребра спиральных витков сплетены, словно из косиц, из русых и коричневых окаменевших прядей. Русалочка почти час отпиливала кончик верхушки лобзиком, одолженным у слесаря. На вечерней прогулке уплелась к самой дальней скамье под деревьями. Ломаные тени веток перечеркивали ноги крест-накрест, в сумрачной тишине чернел кружевной креп листьев…

Вначале из вывернутых лепестков устья вхолостую вырвался ветер дыхания. Морскому инструменту не хватало простора, бьющих о берег волн, а где им здесь было взяться? Помахивая правой рукой перед мраморной проймой раковины, как веером, левой удерживая ее, Русалочка набрала воздух в легкие, дунула в отверстие с напряжением в сердце…

И родился звук. Из отворенных зовом перламутровых губ Тритона, наливаясь силой, медленно поплыла взвихренная чувством и ветром нота «до», выхваченная из рокота бездн. Взмыла над крышами, проводами, выше, выше… Это штормы и шквалы, праздно зависшие в глубине, встрепенулись, и без рева, без громыхания принялись выводить в унисон гулкую песнь. Вздутый парусом ветра, расправленный гребнями воздушного океана, взлетел ввысь мужающий голос моря, которого Русалочка никогда не видела воочию.

– Жуткие какие-то звуки раздавались сегодня в аллее, – сказала соседка, ежась. – Будто из-под земли.

О странных глубинных звуках говорили на крыльце люди, куря перед сном. Русалочке следовало быть осторожнее, не звать так громко. Поглядела в комнате на лампочку в просвет раковины – лучистый выход отражался в малиново-алой воронке. Все еще живым отголоском реяли в хорах сознания невидимые волны певучего зова.

У смерти нет лучистой бреши, хотя она тоже – выход…

Сохранился телефонный номер выхода к Богу – дверь к неопределенной вере среди множества вер во Христа. «Звоните». «Позвоню, – заочно пообещала Русалочка. – Может, завтра». Но увлеклась новым детективным романом и не позвонила.

* * *

Люди обычно смотрят входящему человеку в лицо. Она смотрела вниз. Ноги у нежданного гостя были здоровы. Взгляд поднялся по высвеченному дневным солнцем силуэту: мужчина молод… И упала на пол книга, которую Русалочка лежа читала.

– Ты?! – воскликнули они в один голос.

…Принц ушел, когда раздалось мелодичное напоминание коридорных часов: ужинать. Она подтянулась к окну за спинку кровати и увидела, как он скрылся за поворотом.

Русалочка осталась в комнате одна – и не выдержала. Протяжный, низкий гул придонного эха покатился по коридору, густо воспарил из окна к кронам настороженных берез.

Шаркая черепашьими ногами, перевитыми темными венами, в полуоткрытую дверь заглянула любопытная старуха из комнаты напротив. Погрозила артрическим пальцем:

– Ах вот кто у нас гудит, гром ворожит! А ну-ка прекрати, не то пожалуюсь!

По коридору уже спешила разгневанная санитарка. Взвинченная тягостно резонирующими в ушах звуками, вырвала рог из рук и размахнулась с намерением швырнуть его в окно, но, выронив на подушку, закричала. Взметнувшись с бешеной силой, Русалочка впилась зубами в пухлое запястье женщины и укусила так глубоко, что почувствовала во рту соль и медь чужой крови. Бумеранг ярости мгновенно вернулся звонкой оплеухой, тычком в грудь, и, не прибеги на вопли дежурный врач, санитарка выдрала бы кусаке все волосы.

Попало обеим… Русалочке было велено больше не «трубадурить». Счастье – раковину не отняли.

Влажный зов моря накликал-таки грозовые тучи. Из разлома неба, в магниевых вспышках разверзшегося прямо над крышей, обрушился сплошной водопад. Оглушительный грохот небесных литавр перемежался барабанным боем ливня. Но гроза бушевала недолго. Умчалась на театр восточных действий, там воинственно погремела и смолкла, оставив в заместителях мирно лопочущий дождь. А скоро, не вняв слезливому шепоту листьев, слинял и он.

* * *

Каждый у своего окна слушали ночной ветер Принц, Русалочка и Мама. Стороны этого треугольника были равны по силе чувств и потерь. Едва увидев мальчика, запоздавшего с работы, Мама все поняла. Двадцать лет боялась, что он найдет Русалочку, и двадцать же лет надеялась, что не найдет. Где, казалось бы, Дом инвалидов и где институтский отдел архитектуры – ночь и день, луна и солнце… Мамино солнце. Девочка-ночь, с глазами цвета зеленоватого стекла на песке, победила.

Мама прилегла, чувствуя себя разбитой и опустошенной. Сердце болело.

Что ты болишь, стучишь быстро-быстро? Раньше надо было предупредить набат, а ты молчало, глупое. Скомпрометировать себя можно не только словом и делом, но и полным бездействием. Одно влечет другое. Из трех ошибок Мама совершила все три. Мало кто способен разрушить столько, сколько женщина во имя любви.

Мама мечтала иметь детей, но годы замужества летели, а вожделенная беременность не наступала. Супруги прошли обследование. Она оказалась абсолютно здорова, он – бесплоден. Неудачно переболел в детстве свинкой.

Если б не жена, Эдуард Анатольевич не особенно бы огорчался. Переживать было некогда, время наступало энергичное, авантюрное, только успевай хватать птиц везения за хвост! Но он любил жену. Год за годом она уговаривала его взять ребенка из детдома, и преуспевающий рыцарь наживы наконец поддался. Мальчик, выбранный Мамой, с самого начала ему не глянулся. Ребенок был красив, достаточно развит, однако Эдуард Анатольевич сразу определил: характером малыш похож на нее – женщину любимую и, увы, совершенно далекую от предпринимательских страстей бурного века. Значит, новое ярмо на шее, немилое, в отличие от жены, к тому же – требующее незнакомых, нежеланных усилий. Чужое дитя – кот в мешке, никогда не знаешь, что там за гены! Поэтому, когда она заикнулась о втором ребенке из детдома (откуда же еще), Эдуард Анатольевич вознегодовал:

– Одного потерплю, Марина, только ради тебя. Дай время, может, привяжусь. Но, с ума-то не сходи, двое – это свыше моих сил!

Мама, которая давно поняла, что настоящая ее ошибка – сам Эдуард Анатольевич, пошла на обман сына. Она тогда любила и мужа. Потрясенная верностью детей друг другу, не знала: как заставить мальчика забыть маленькое детдомовское прошлое, не умела справиться с собственным смятением. Позванивала, спрашивала, не удочерил ли кто-нибудь девочку. Убеждала мужа уехать, почти уломала, и тут выяснилось – у Русалочки частичный паралич ног. Муж вздохнул с откровенным облегчением: переезд был у него в планах, но не сейчас.

Эдуард Анатольевич покинул город, несколько лет впустую потратив время на семью. Оставленные деньги он не считал бесполезной тратой. Этот расход послужил ему своеобразной индульгенцией от вины в разводе и позднем осмыслении своей непригодности к семейной жизни. Откуп как оправдание – и чист, будто окунувшийся в котел добрый молодец. Маме же не было прощения от самой себя, варились и варились в кипящем котле виноватые думы. Слишком хорошо она помнила торкнувшуюся не в голову, а в грудь безжалостную мысль: девочка не ходит… не придет! Бог покарал Маму за ту секундную радость и ежедневную надежду.

Верно говорят: смысл жизни женщины – в любимом человеке. Мама отняла Принца у Русалочки, теперь Русалочка отняла сына у Мамы.

Впрочем, измена сыновей матерям предопределена природой. Природа – субстанция рациональная, ближе к практичным понятиям Эдуарда Анатольевича. Человек нужен природе, покуда выполняет миссию воспроизведения и воспитания. А дальше, действительно, зачем? Внукам сказки читать? Кстати… будут ли внуки? Припоминается лепет воспитательницы по телефону, что плюс к больным ногам у девочки неладно с психикой…

Ох, лишь бы не буйная. Хотя тихие вроде опаснее. Возьмет и хладнокровно прирежет, или отравит. Отравилась же, судя по слухам, ее родительница.

* * *

Принц подарил Русалочке телефон и разговаривал с ней целыми вечерами. Ее слова, пока он не звонил, складывались в стихи. Она их ему не читала, пела вечерним березам. А он говорил много – одним предложением из трех слов. Слова заполняли комнату, Дом инвалидов, аллею, Вселенную, яркую и большую.

«Скажи еще…»

«Я тебя люблю».

«Еще…»

«Я тебя люблю».

У каждого должна быть своя маленькая вселенная, без которой большой на самом деле не существует.

По ногам пробегала дрожь. Не холодная, теплая. Неважно, что волшебные слова затвержены, что их веками повторяют на всех континентах, на разных языках. Все равно эти слова единственные в каждом единственном случае.

* * *

– Я люблю ее. Понимаешь? Люблю, – сказал Принц.

Ответить было нечего. Мама растерянно пожала плечами:

– Ну что ж…

Глаза у сына огненные, в улыбке – счастье.

…После развода с мужем Мама с полгода хорохорилась, изгоняла тоску макияжем. Замазывала косметикой душевные раны, и глаза бесшабашно сияли. Шла по улице – мужчины оглядывались. Один коллега начал ухаживать. Она над ним посмеялась, и он уволился. Мама удивилась: впрямь, что ли, влюбился… Перестала следить за собой, чтобы никого больше не провоцировать. С тех пор мужчины не оглядываются, мимо проходят. Включая сына…

Забыл поцеловать в щеку перед уходом. Как же он красив! В молодости все красивы по причине перманентной влюбленности или ее ожидания. Это летнее время – само счастье. Жаль, что осознание лета жизни придет лишь в увядании, когда счастьем кажется всякое текущее лето, потому что следующего может просто уже не быть.

Вечерний звонок в дверь затренькал длинно и настойчиво. Сын не открыл замок своим ключом, как обычно, а позвонил. Мама отворила и увидела в проеме на площадке сдвоенную тень.

– Пустишь?

Она посторонилась. Сын пронес девушку в зал на руках. Вернулся за дорожной сумкой и коробками.

– Мама, – он помолчал, собираясь с духом. – Когда ты взяла меня из детдома, ты обещала, что Русалочка вырастет и приедет к нам в гости. Она выросла. Я вырос. Мама, она приехала не в гости, а навсегда.

Не помнила Мама о таком обещании. Стояла, обхватив себя руками, стараясь дышать ровно, – нельзя показать, как ее мучает удушье. Слово «детдом» обескуражило, оглушило. Сын произнес его впервые после многих лет. Впервые напомнил: он ей не родной. Годы и годы самонадеянной борьбы, а нашел девочку, и – до свидания, мать!

Все напрасно.

Он словно подтвердил:

– Если ты нас не примешь… Тогда мы завтра съедем.

Лицо бесстрастное. «Если ты… Тогда мы». Не угроза – будничная констатация факта, но в этом «мы» нет для матери места.

Всем своим видом Принц говорил, что достал бы свою Русалочку из-под земли, в кратере вулкана, в эпицентре цунами и повышенной радиации. Та, которая вырастила, – не препятствие.

Сын был – вот он, на глазах Мамы, но ушел от нее. Второй дорогой мужчина. Нежный, внимательный, чуткий к ее недомоганиям, переменам настроения – ушел к той, что сидела сейчас в зале и, конечно, торжествовала.

Мама сжалась и отвердела: пора платить по счетам. С неудовольствием подумала, что мыслит как бывший муж. Какие счеты! Надо сконцентрировать силы, очиститься от ошибок, принимать и любить. По крайней мере, попытаться…

– О чем ты, мой мальчик? Я рада, – слова прозвучали невозмутимо, с безнадежной фальшью. Сын не заметил, счастливый, помчался в магазин.

Невестка… она уже невестка или не успели? – открыв форточку, курила в кухне.

– Простите, – сказала Маме. – Скоро брошу, – и торопливо загасила сигарету о край стоящей на подоконнике пепельницы. Еще и пепельницу привезла с собой. Подобные вещицы из плексигласа мастерят в тюрьмах зэки. Ясно, какой у них там, в Доме инвалидов, контингент…

Девушка улыбалась немного настороженно, но счастливо – отражением улыбки сына, будто эта кухня принадлежит ей, и квартира, и дом, и мир. Никакого синдрома бедной родственницы… ах да, нужно еще разобраться, кто из них двоих – бедная!

Мама поперхнулась и закашлялась: обнаружила, что разглядывает Русалочку в упор. Перевела смущенный взгляд на шкаф – кофе, что ли, заварить?..

Веки у девушки лепесткового абриса, изогнутые акварельными мазками, как у ее бабушки-актрисы на театральном портрете, гибкие пальцы с гладкими опаловыми ногтями нервно накручивают поясок халата. Мама старалась не смотреть на ужасные ноги в ужасных шерстяных колготках и тапочках с какими-то держалками. Спрятала турку с кофе, а аромат запретного зелья очень к месту перебил запах сигарет.

Быстрый стол Принц накрыл, по обыкновению, с изобретательным изяществом. Нежный бутон майонезного лотоса расцвел в кустиках укропа на салате – икебана. Магазинный торт в мещанских розах сразу показался фигурой из другой оперы. Оставшимся от обеда картофельно-грибным пюре сын наполнил помидорные «горшочки» на один укус, чуть поджарил ломтики сайки для икры.

Изыск времен дефицита нынче ни для кого не внове, цена черной икры, правда, кусается, и можно нарваться на крашеную щучью. А Русалочка, «водяная» девочка, по всей видимости, не пробовала рыбьего деликатеса, опасливо взяла кружок с прозрачно-оранжевой россыпью. Знает ли, что вкушает потомство неотнерестившегося лосося? Школу-то кончила?..

Сын разлил по фужерам шампанское. Взглянул испытующе.

– Мама, поздравь, мы зарегистрировались днем. Ура?

– Ура, – бодро сказала Мама и спохватилась: – Ой, а свадьба?

– Вот наша свадьба, – засмеялся он.

Язык прохладно покалывали шипучие пузырьки. Рядом с фужером в ополовиненной кофейной чашке плескалось жидкое золото электричества. Странный получается «букет», если шампанское запиваешь глотком кофе. Послевкусие, между прочим, приятное… Значит, фамилию Эдуарда Анатольевича получил еще один человек?

Словно читая Мамины мысли, сын вздохнул:

– Весной я решил… В общем, я поменял фамилию, Мама. Извини. Моего отца помнят старые коллеги. Проекты его помнят. Отец же с ма… мои родители были архитекторами.

– Молодец, что поменял. Продолжатель династии, – она энергично улыбнулась и снова мелко глотнула кофе. Без привычного удовольствия. Сын не возмутился, равнодушно скользнул взглядом по предосудительной чашке – просто не видел. У них что сегодня – первая брачная ночь? Глаз не спускают друг с друга, как близнецы в младенчестве, у которых не успела распасться сакральная связь…

Маму раздражала манера Русалочки отбрасывать прядь со лба тыльной стороной ладони, легким небрежным жестом, и сама эта пестрая прядь – ну что за волосы, какой-то растрепанный стожок на голове! Раздражали журчащий смех и дешевая китайская кофта в кружевах, похожих на подол советской комбинации… все раздражало, все… Тем не менее, ловя восхищенный взгляд сына, Мама кивала с поспешной готовностью. По привычке разговаривать с Мамой глазами он приглашал полюбоваться его женой: она красавица, правда?

Мама так же безмолвно отвечала: о да, красавица… о да, мой мальчик, без сомнения… О-о-о, куда деть больную ревность?! – последнее, опустив глаза.

Муж когда-то предоставлял массу причин для этого мучительного, черт бы его побрал, чувства. Эдуарда Анатольевича обожали жены его гешефтмахерского окружения, неоднократные охотницы за состоятельными мужчинами. Сам со смехом рассказывал о домогательствах брутально напористых Леночек-Лизочек.

«А ты?» – сдержанно спрашивала Мама.

Он ухмылялся, довольный ее вопросом: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»! Гоп-ля-ля, тополя!»

Непонятно, что означала вторая, не революционная фраза. Мама не допытывалась, изводилась молча, пока однажды не поняла: самую большую и взаимную тягу муж испытывает к деньгам… Деньги бесполы. Но именно они, а не хищные Леночки-Лизочки увели мужа мять, ломать, выкручивать, выжимать из него остатки человечного в великой единственной страсти.

«Старый, – вдруг жарко пожалела она его, – ты же старый, Эдик! Жадный, одинокий… Зачем они тебе? Ни жизнь ими не подкупишь, ни смерть… Помрешь – не в золото зароют, не по ноздри в банкноты. Из праха в прах. Бедный ты мой богатый…»

Допила кофе.

Невнимание сына усугубляло боль. Мама чувствовала приближение приступа.

Скорая реанимационная помощь прибыла спустя полчаса. Прочитав длинное послание Маминого сердца из кардиографа, доктор озабоченно сдвинул брови:

– В отделение.

Будто – в милицию. А что – действительно, авария. Забарахлил движок, и сбили. Мама утомленно подумала: «Не помешаю новобрачным, вот и хорошо. Гоп-ля-ля, тополя…»

* * *

Руки покрылись синяками, словно она долго и упорно с кем-то дралась. Вены в сгибах локтей не хотели наливаться кровью даже в перетяжке жгутом, бежали от уколов, как отдельно мыслящие в теле змейки, поэтому медсестра втыкала иглу капельницы в выпирающую буквой «н» вену кисти, где мяса мало и сосудам некуда скрыться. Из прозрачного резервуара на стойке капало с пипетки лекарство. Молодая медсестра ходила из палаты в палату, наблюдала за правильным поступлением жидкости в руки больных. Грудь под халатом упруго подпрыгивала при ходьбе, будто пара спрятанных резиновых мячей. Жизнерадостная, румяная девушка, туго налитая бодростью и здоровьем. Кап… секунда… кап… в тело медленно струилась жизнь. Мама полагала, что получила довольно живительных капель, больше отпущенных волей рока секунд все равно не возьмешь.

В палате не всех навещали гости. Женщине с кровати справа дочь звонила из другого города. Остальным тоже все больше звонили. Только к Маме сын приходил каждый вечер после работы. Один, без Русалочки. На вечные женские вопросы в палате – есть ли внуки, женат ли, Мама ответила, как отрубила:

– Жена – инвалид.

Перестали спрашивать. Смотрели на сына с сочувственным любопытством: вон как Маму любит, навещает без пропусков, сам красивый, прямо кровь с молоком, а жена…

Мама пытливо вглядывалась в родное лицо. Внешне он не изменился, разве что немного спал с тела. Медовый месяц – лучшее средство для похудения… Глаза разговаривали: «Ты счастлив?» – «Да», и вместе с облегчением в душу закрадывалась горечь, досадно излитая в холодной интонации вслух:

– Как она?

– Нормально. Посылает тебе привет.

(Ага, посылает… Куда подальше послала бы с большим удовольствием.)

– Ей тоже передай.

– Мама, вот фрукты, – сын выложил на тумбочку гранаты… мандарины…

Сердце сжалось. Из памяти вынырнул возмущенный голос воспитательницы: «…после того как вы ушли, представляете?! Да-да, все гранаты, все мандарины выбросила в окно… Такая нервозная девочка. Приступ потом был, ноги отказали…»

Неужели сын знает, и принес именно эти фрукты в упрек, чтобы вспомнилось больнее?..

– Не было в магазине твоих любимых груш, – оправдывался он. – Хотел сбегать на рынок, но подумал, что к тебе не успею.

– Куда так много, я ж не съем.

– Поделишься с кем-нибудь.

Приподняв ее запястье, сын осторожно целовал пятнисто-синюю кисть.

– Мама, Мама, как же тебя искололи!..

От висков отливала гулкая кровь: не знает. Глаза прикрылись устало, влажно: спасибо, Русалочка…

Какой бы невестка ни была, выходит – не подлая, если не пожаловалась, не настроила сына против матери.

А ведь могла.

Он говорил о японцах, приехавших по поводу строительства мусороперерабатывающего завода. В знакомстве с городом их поразило отсутствие пандусов у большинства общественных зданий. В Японии каждый хозяин магазина или аптеки считает себя обязанным приспособить заведение для всех покупателей, как бы ни вынудила их передвигаться судьба.

Мама погладила его руку:

– Мой мальчик… Сколько лет физкультурно-трудовая пропаганда истребляла в нас человечность! А японцы привыкли к заботе о соотечественниках, пострадавших от атомных бомб. Генетически разная величина сопереживания.

– Ты права. По глазам было понятно, что иностранцы посчитали наше отношение к инвалидам бескультурьем. Мы от стыда умирали, будто племя тумба-юмба какое-то.

– Почему не сказали о фестивалях для инвалидов, спартакиадах? Они же иногда проводятся в городе.

Сын невесело махнул рукой:

– Вот именно, что иногда. В Доме инвалидов живут два спортсмена-колясочника. Кто ни придет – раскладывают пасьянс из фотографий: вы только посмотрите, вот я на соревновании, вот тренер, вот друзья мои! На снимках жизнь яркая. В остальное время эти ребята никому не нужны… Собрать бы в специализированном культурно-спортивном комплексе здоровых, нездоровых, детдомовских, домашних – всех с детства! Чтобы никто не чувствовал себя лишним… Понимаешь, Мама? Пора ломать плакатные стереотипы. Ну не дикари же мы во всем другом!

Сын, оказывается, ходил в представительские кабинеты, настаивал, убеждал высоких чиновников начать пока с лестниц. Его потрясало необъяснимое жмотство там, где, он знал, находились деньги на неоправданное мотовство.

– Есть у меня один проект… Я к мэру записался.

– Невидимые мэру слезы,– скептически усмехнулась Мама.

Принц не рассказал ей, как на празднике открытия фонтана в парке, куда уговорил прогуляться Русалочку, они стали очевидцами безобразной сцены. Детский реабилитационный центр вывез поглядеть на фонтан малышей. Здоровые дети с интересом пялились на большую группу сверстников в инвалидных колясках. Подходили близко, с непосредственностью веселых незнаек задавали безжалостные вопросы. Одна мама, уводя оглядывающуюся дочь, в негодовании крикнула сопровождающим группы: «Зачем вы инвалидов сюда привезли, это же морально тяжело детям!» Каким детям – не уточнила. Кто-то громко проворчал: «Весь праздник испортили…»

Вечером Русалочка плакала.

Маму забавляла и тревожила пылкость сына. Взрослый, а так и прет из него замешанный на наивности максимализм! Не без смятенной гордости думала – это она с детства внушала ему: делай все на совесть, живи по совести… В сыне не хватало разумного критического видения. Вот если бы к ее воспитательским стараниям добавился ироничный пессимизм Эдуарда Анатольевича, тогда бы сын наверняка не вырос таким до изумления простодушным. А то стоит один у пластов, наслоенных друг на друга давно и крепко, – собрался запросто их сковырнуть. Невыгодно власти пестовать в народе гуманность. Народ прежде всего – трудовой ресурс и обязан быть здоровым.

Сын коснулся губами щеки:

– Скорей поправляйся. Побегу, ладно?

– Какой молодец он у вас, – вздохнула позже лежачая соседка, невольная свидетельница разговора. – Прямо необыкновенный.

– Да простой, что вы.

– Все бы такими простыми были…

Маму грызли виноватые мысли. Где бы ей самой-то почерпнуть простоты в отношениях с невесткой, когда все внутри протестует? А как бы отнеслась к Русалочке, будь она здорова? К детдомовке… не ею, Мамой, выращенной? Не окажется ли стервой, плутовкой, либо кем-то и похуже? Может, поджидает удобного момента, чтобы при сыне обвинить мать в увечье, отомстить, отплатить тем же? Приврала воспитательница о душевной болезни или правда?..

Мама привыкла думать готовыми ответами, которые черпала из советских женских журналов (вот еще один пропагандистский стереотип), и обрушившаяся лавина личных вопросов ее сердила. В этой ситуации невозможно было угадать все наперед! Утешала себя тем, что Русалочка любит своего Принца и поостережется нанести ему боль. Сообразила уже, конечно, – не одна она мужу дорога, мать тоже, несмотря на обман… Умный сын не высказал ни слова в укор, мальчик понял: все, что бы Мама ни делала, она делала ради него.

Даже ошибки…

Найти с невесткой общий язык будет своего рода искусством. Творчеством. Лишь бы, творя, не натворить!

Подъезжая на такси к дому после выписки, Мама не узнала подъезда. К крыльцу был пристроен пандус, и она испугалась:

– Это кому? Русалочка же ходит?..

– Сверху живет мальчик, который передвигается на коляске, – улыбнулся сын.

Мама заметила пандус у дома напротив, и еще один, выгруженный. Возле него суетились рабочие.

* * *

Утрами Принц вдыхал запах волос жены и не мог надышаться. Терпкий дым ее сигарет ему не нравился, но смесь табачного духа со слегка перечным ароматом кожи и древесным оттенком шампуня неожиданно обретала острый запах выжимки из воздуха детдомовской дачи. Пахло ежевичной поляной, млеющей на солнце листвой, горьким молочком одуванчика… спелостью черной смородины, бисером росы в лопухах, солью слез на щеке… Его девочка стала его женой.

Они дождались друг друга.

Он любил засыпать, уткнувшись в ее висок, удерживая в горсти маленькую грудь, пугливую, как птенец. Хлопнув по никелированной шапочке будильника на рассвете, Принц целовал тонкие сгибы локтей жены, где кожа была нежнее шелка, круглое белое пятнышко ниже плеча – след прививки. Добирался губами до впадинок, ямок, холмов, до губ, припухших от ночных поцелуев, скользил языком по чистой, гладкой эмали зубов, на которой восходящие лучи заигрывают после того, как Принц позволит им это сделать… не скоро… не скоро… После шепота, общего, непонятно чьего: я люблю тебя… любишь и так тоже? и так… а еще как? еще – так люблю… ты такой красивый… ты – Принц… тебе хорошо?.. молчи, я люблю тебя… люблю любить тебя… я молчу… о-о, подождите… сейчас… сейчас я ее отпущу… ты кому? солнечным зайчикам… я тебя люб… О-о-о. Теперь можно… Блеск утра, улыбка.

Солнечным хмельным счастьем дышали улицы, дома, деревья, когда он шел к своему институту. Ветер взбивал пышные прически тополей, небо словно перенеслось с южного побережья и взялось явить сибирским взорам все нюансы материковой синевы от сияющей восточной лазури до ультрамарина на западе, куда движутся лучистые стрелки дневных часов.

Принцу хотелось выровнять урбанистическую географию, подтянуть окраины к параду центра, чтобы там, где неразборчивое солнце плещется пока в сточных водах угрюмых околотков, оно сверкало только в радостных окнах, витражах и витринах! Воплощение идеи Принца должно было стать социальным сердцем города. Все получилось: мэр увлекся концепцией проиллюстрированного на мониторе проекта. Выстраданную смету утвердили внезапно, в полной мере, без обычного зажима и обещаний.

Всякий раз Принц бежал домой после работы с надеждой, что Мама и Русалочка встретят его вкусным ужином и теплом, как, наверное, встречает любимых мужчин большинство женщин на свете, и всякий раз убеждался: есть вкусный ужин, а тепла по-прежнему нет. Будто кто-то, прокравшись в квартиру в отсутствие Принца, бесконечно сыпал яд вражды в чашки с чаем его матери и жене. Похоже, они без него вообще не обмолвливались ни словом. По негласному уговору готовили по очереди, и Мама не могла скрыть недовольства поварскими способностями Русалочки, та же из протеста едва притрагивалась к ее творожникам и фрикаделькам. Лица женщин оживали и светлели с приходом сына и мужа, они улыбались ему и поневоле, с неизменной учтивостью, начинали разговаривать друг с другом. Рассеянные любовью и ревностью, не в силах уследить одновременно за своими словами и выражением лиц, обе чем-нибудь непременно выдавали взаимную неприязнь, но упрямо старались создать видимость постоянного общения.

– Не собирайте крошки со стола в ладонь, Русалочка, а то в старости будете побираться, – доброжелательно говорила Мама. – Такая примета…