Когда вырастают дети Борисова Ариадна

– Мне надо выйти, – шепнул Принц Маме.

– В туалет? Потерпи, до антракта осталось несколько минут.

– Я не могу ждать, фокусник может уйти домой, – признался он, страдая от правды.

Мама взяла его за руку. Под возмущенное ворчание они выбрались из ряда.

– Что с тобой? Представление же еще не кончилось…

– Идем.

Дрожа от волнения всем телом, Принц потащил Маму за руку по лестнице на второй этаж. Они поспешили по коридору, сопровождаемые удивленными взорами девушек кордебалета в пушистых пачках, снова спустились на первый.

– Идем… идем…

Принц остановился у проема двустворчатой двери. Пахло рыбой. Мужчина в светлой рубашке выглянул из полутьмы распахнутой клетки, где в ожидании выхода к зрителям лежало большое животное, черное и лоснящееся, как вываленный из бочки гудрон. Мама дернулась, Принц крепче сжал ее ладонь:

– Это котик или лев… морской, не бойся, он, может быть, не кусается.

– Сюда нельзя, – подал голос дрессировщик.

– Скажите, пожалуйста, а фокусник…

– За углом направо, – махнул мужчина рукой.

* * *

Стоя у трюмо, фокусник отлепил усы и протирал лицо минеральной водой, когда кто-то постучал в дверь. Бросив ватный тампон в керамическую пиалу, он с досадой подумал, что в закулисную сторону парада-алле опять пролезли настырные поклонники. Но все же крикнул: «Войдите!»

Как и предполагалось, порог переступили незнакомая женщина и мальчик лет семи. Впрочем, в другом порядке: ребенок вошел первым и уставился на хозяина гримерной во все глаза.

– Вы – фокусник? – звенящий от напряжения голос мальчика перекрыл смущенное приветствие женщины.

– Не узнал без усов? – усмехнулся артист, зевнул и, вынув изо рта наручные часы, постучал пальцем по стеклу циферблата. – Три минуты, не больше. Садитесь, вон табуреты… Итак, слушаю.

– У меня тоже нет времени разбираться, добрый вы волшебник, или злой, – заторопился мальчик, – но я думаю, вы – хороший, ну, мне так кажется. Я потерял Русалочку… То есть ее зовут по-другому, это я ее так зову, а имя и фамилия у ней другие, Мама напишет вам на бумажке, чтобы вы получше запомнили, я пока плохо пишу… Она хотела забрать из детдома нас обоих, но у Русалочки больное сердце, и тетя, цирк, увезла ее в чужую страну, цирк, чтобы врачи сделали ей там операцию…

– При чем тут цирк?

– Ой, разве я сказал «цирк»? – смешался мальчик. – Это вместо «блин»… У меня мысли немножко разбежались.

Передохнув, он продолжил. Непонятно щурясь, фокусник слушал сумбурный рассказ детского горя. Женщина умоляюще смотрела на него. Губы ее беззвучно шевелились.

– Очень жаль девочку, – сказал фокусник. – Но я не понимаю, чем могу вам помочь.

Мальчик подошел к трюмо, и на столик перед фокусником с бережным шорохом лег великолепный образец раковины брюхоногого моллюска.

– Это Рог Тритона. У Русалочки была такая раковина. Наверно, это она и есть… Вы ездите в разные страны, показываете фокусы и разговариваете со многими людьми. У меня к вам просьба: во время представлений по городам, пожалуйста, спрашивайте каждый раз людей прямо со сцены, знает ли кто-нибудь Русалочку. Ладно? А если знающие люди не найдутся, то возьмите свою волшебную палочку и наколдуйте, чтобы Русалочка сама к вам пришла. Она сразу вас узнает. Мы с ней видели ваше выступление в День города… Или пусть хотя бы тетя придет. Тогда передайте Русалочке эту раковину.

– Русалочка твоя сестра?

Мальчик нисколько не удивился тому, что фокусник вытянул у него из носа никелированное яичко. Может, не заметил. Вылупившееся из носа яичко было ничто по сравнению с медным колоколом, торжественно гремевшим у него в груди и висках.

– Она – моя девочка.

Фокусник рассеянно улыбнулся. Ему захотелось чихнуть, а чихать при посетителях было неловко. Иногда так бывает, когда человек раскрывает перед тобой душу, а ты не знаешь, что сказать. И фокусник не знал, но, подчиняясь закону последовательности, глубоко вдохнул воздух и неопределенно промямлил:

– Вот как…

– Я боюсь, что Русалочка не выдержит, и у нее надорвется сердце, раз она без меня. У меня сердце уже надорвалось и ноет.

– Даже так, – странно усмехнулся фокусник.

– Передайте ей, чтоб она написала письмо Принцу, когда научится хорошо писать буквы.

– А кто этот принц?

– Это я.

Фокусник вынул из кармана джемпера мальчика чистый мужской носовой платок, который никогда там не лежал, развернул его и гулко высморкался. Потом повернулся к зеркалу и как-то туманно взглянул из него на Маму:

– Сказка оказалась с продолжением.

– Не та сказка, – с неожиданной резкостью откликнулась она.

– Но герои-то – те…

«Они тоже знают историю, рассказанную Русалочке отцом, – удивился Принц. – Значит, это все-таки просто сказка».

– Куда бы меня ни забросила судьба-антрепренер, я буду спрашивать о твоей девочке, – серьезно пообещал фокусник мальчику, снова посмотрел на Маму в зеркало и подмигнул ей. – Мне самому интересно, чем закончится сказка о Принце и Русалочке.

На улице падали снежинки, воздух становился зимним. В кармане джемпера Принц обнаружил горсть ирисок «Золотой ключик» и теперь жевал их. Мама собрала снег с перил, бросила…

Они кидались снежками, и он думал, что всякое событие обладает своим запахом. Праздник, радость, горе… смерть…

Сегодняшнее счастье пахло снегом. Счастье, что есть Мама. Счастье, что раковина не даст забыть Русалочке Принца.

* * *

Он стал жить дальше. Учился в новой школе. В обычной школе, без английского уклона. Полюбил домашний уют, свою комнату, стол с «морской» лампой, книги и научился читать.

Фокусник, выяснила мама, оказывается, жил не в этом городе. Неизвестно, где он жил, или, не имея дома, ездил из страны в страну, куда забрасывала его судьба-антрепренер. Принц верил, что Русалочка найдется, и ждал письма. Каждый будний день заглядывал в почтовый ящик. В субботу почтальон тоже разносил газеты и письма, и мальчик ждал его во дворе. Боясь пропустить, бегал за угол дома, стоящего перед дорогой, высматривал человека с большим черным кошелем на боку. Два раза удалось его встретить. Принц шел за почтальоном, наблюдая, как тот разносит письма по подъездам, и толстый кошель понемногу худеет. Но вестей из далекой страны не было.

Гуппи в аквариуме колыхались глазастыми хвостами, юрко снуя в водорослях цвета волос Русалочки. Принц попросил Маму отнести аквариум смешливому толстяку в его ракушечно-рыбный магазин.

– Почему, мой мальчик?

– Им там будет лучше.

Рыбки могли умереть, водоросли тоже. Думать об этом было невыносимо.

Эдуард Анатольевич ошибся: дитя легко отзывалось на воспитание. Маме не пришлось выкорчевывать из мальчика чертополох наносных словечек и привычек – сам от них избавился. Она ни к чему Принца не принуждала. Насилие порождает только отчаяние, страх и покорность.

С некоторым чувством вины Мама наблюдала немыслимую для ребенка его лет преданность – это качество словно заложено было в него изначально. Тайные клеточки наследства без усилий со стороны формировали в нем готовность к состраданию. Маму живо занимало: какие стороны характера еще спят в Принце? В игровом кругу маленьких хитростей, почерпнутых ею из педагогических пособий, в нем начало проявляться стремление к рыцарству. Не без мистического трепета Мама видела в сыне собственное повторение, как если бы это она семь лет назад родилась в оболочке противоположного пола, и сама к себе попала в другом обличье ради чьего-то замысловатого эксперимента. Они оказались очень близки душами и нравами. Недостатками мальчика были присущие и ей склонность к меланхолии, трудно скрываемая эмоциональность и упрямство. Упрямство целенаправленное, будто спущенная стрела! Русалочка была главной целью Принца – нежное яблочко нежного купидона. Мама не теряла надежды, что эта стрела свернет, промажет… не все стрелы попадают в мишень.

– Забудет, – уверял муж.

Эдуард Анатольевич как раз был расположен придавать значение силе приказа. Способы щадящего воспитания, по его суждению, происходили от женских слабостей.

– Ничего, – посмеивался он, – пацаны во дворе и проучат, и научат…

Двор, весь в деревьях и фонарях, один на шесть многоэтажных домов, построенных буквой П, был просторным, как площадь. Верхняя часть «буквы» – дом-перекладина – стоял фасадом к дороге, к «боковушкам» примыкали поросший кустами пустырь и краснопесчаная сопка. Ее называли Красной горой. «Резервация» П считалась окраиной, хотя центр города находился от нее в пятнадцати минутах ходьбы, если шагать через поперечные улицы по дворам. На детской площадке, тоже длинной и широкой, словно ребячье государство внутри взрослого, детей играло множество. Пустырь служил местом сходки старших ребят. Там царила своя иерархия, господствовал футбол, и Принц туда не совался. Строил дворцы в песочнице, где малыши возили машинки и хлопающих яркими крыльями пластмассовых бабочек на колесиках.

Эдуард Анатольевич начал называть его «маменькиным Принцем» после того, как по настоянию Мамы повел к себе в офис и попытался растолковать, чем занимается. Из негоциантской науки, неприятно напомнившей торговлю окурками, Принц понял лишь то, что «хромающий бизнес» – не человек.

Обнаружив полное равнодушие мальчика к коммерции, Эдуард Анатольевич оставил попытки пробудить в нем предпринимательский интерес. С гораздо большей охотой Принц ходил с Мамой в Дом вещания, где она работала редактором детских телевизионных программ, в музеи, на выставки и в театры.

Разглядывая в драмтеатре фотографии актеров на стенах, Принц заметил портрет очень красивой женщины. Она показалась ему чем-то похожей на Русалочку – с тем же разрезом глаз в лепестковых веках и слипающимися в уголках ресницами… Никто не мог сказать мальчику, что это бабушка Русалочки, заслуженная когда-то актриса, умершая в бесславии и нищете. Никто, кроме Мамы. Но она не говорила.

* * *

Песочные дворцы и рисунки сына убедили Маму записать его в детскую архитектурную студию.

Принц удивился урокам композиции и перспективы. Он всегда это знал, не знал только определений, и прекрасно разбирался в красках и оттенках. В первый же день занятий он придумал дом-дерево. Если ухаживать за живым домом с любовью, объяснил он руководителю студии, дерево вырастет светлое, со всеми удобствами, с верандой, гаражом и мастерской. Наверху, в уютных самовоспроизводящихся гнездышках, будут петь птицы, в клумбах двора расцветут красивые нужные вещи…

Немного погодя педагог сказал Маме, что мальчик отказался мастерить бумажные игрушки со сверстниками и сразу перешел к более сложной ступени конструирования макетов. Убираясь в отсутствие Принца в его комнате, Мама не касалась раскиданных по столу тюбиков с акварелью, деталей картонного дизайна и ребер – такое анатомическое название носили палочки для каркаса макетов…

Уважая неожиданно открывшиеся в приемном ребенке способности, Эдуард Анатольевич стал покупать ему дорогие цветные альбомы с видами мировой архитектуры. Принца очаровывала проекция стиля и моды в одежде на мрачноватое, вытянутое зодчество готики и вычурное барокко. Забавляло сходство куполов русских церквей с кокошниками, верхушек китайских пагод – с праздничными головными уборами мандаринов Средневековья. На прогулках он огорчался, что большинство домов в городе «лысые», без башен и даже без крыш. Мальчик часами готов был разглядывать фотографии богатой отделки коринфских ордеров по Виньоле, пергамских фризов, карийских дев Акрополя, потолочную роспись Сикстинской капеллы, а больше всего ему нравился фонтан Тритона в Риме. Морской бог сидел на коленях в раскрытой двустворчатой раковине, которую держали на хвостах губастые рыбины, и выдувал мощную струю воды из Рога. Точно такую же Харонию Тритонис фокусник увез в подарок Русалочке…

Она все еще не прислала письма.

Учеба в школе давалась Принцу без особого труда, но учился он без энтузиазма. Эдуард Анатольевич считал, что мальчишку избаловало чтение. Обнаружив в третьем классе кладезь старых книг в школьной библиотеке, Принц забегал туда на большой перемене и забывал, где находится. Рассеянная библиотекарша, спохватившись, гнала его после звонка. Сквозь пушечные выстрелы пиратов и вопли попугая: «Пиастры, пиастры, пиастры!» Принц еле слышал запредельный женский голос, нудно жужжащий о каком-то уроке, какой-то литературе… Литература была – вот это: волнующая, живая, она грела душу теплом дружбы и леденила коварством.

Тогда же Принца после крепкой драки приняло суровое содружество пустыря. Мальчик решился выйти на футбол, и один из здешних завсегдатаев обозвал его фуфлыжником и «детдомовской крысой». Откуда даже сюда просочилось шушукающее знание о его детдомовском прошлом, Принца не интересовало. Но крыса! Мерзкий, вредный грызун с продолговатой зубастой мордочкой и голым хвостом! Крыс ненавидел и боялся незабвенный Белоконь… Принц затрясся от жгучей обиды. Пропади все пропадом, гори синим огнем!.. Кулак его угодил оскорбителю точно в глаз.

Дерзкий новичок молотил кулаками, зажмурившись, куда попало, брызжа кровью из тотчас расквашенного носа, безмолвно, неумело и отчаянно. Не видел собравшейся вокруг гурьбы, не слышал улюлюканья и подначек. К чести мальчишек, надо сказать: бились драчуны один на один, никто к стычке не примкнул. С азартом ожидая развязки и споря, кто возьмет верх, зрители сомкнулись плотнее, чтобы не привлечь к развлечению взоры двора.

Враг был старше, силы казались неравными, но Принцу помогали ярость и память. Он молотил крысу, увеличенную за сомкнутыми веками до размеров Твари. Принц снова превратился в маленького детдомовца, за которым охотилась Тварь! От невозможности отступить или сдаться он сражался с поганой крысой не на жизнь, а на смерть. Он мстил ей за утраченного друга, за жуткие мысли о гиблой трясине, за свой страх и боязнь оставить Русалочку одну в детдоме… и за всю несправедливость на свете.

Никто не победил. Бой прекратил дворник дядя Иннокентий. Очень ответственный дворник, живущий здесь же, охранник и самодержец в пределах двора и прилегающих земель.

Дома Принцу не удалось незамеченным проскочить в ванную, Мама увидела окровавленный свитер.

– Что это… ты с кем-то подрался?!

В прихожую вышел Эдуард Анатольевич и насмешливо присвистнул:

– Фью-ю! Маменькин Принц становится мужчиной!

Они встали в коридоре у двери ванной комнаты.

– Мужчинами становятся в драках, – Мама то ли спросила, то ли констатировала факт, глядя, как Принц споласкивает лицо под краном.

– Так и становятся, – подтвердил Эдуард Анатольевич. – Качество жизни мужчины определяется его способностью держать удар.

– И наносить его, – снова бесцветно сказала она.

– Не начинай, – поморщился он. – А кто, кстати, ударил первым?

Принц глухо объяснил из-под полотенца, как все случилось.

– Ты должен быть выше глупых ссор и драк, – хмыкнула Мама.

Эдуард Анатольевич вдруг взлохматил обеими руками голову и закричал:

– Марина, где ты живешь? В каком времени живешь?! Оглянись! Время наступило другое – смута, инфляция, бюрократия, взятки! Все прогнило, без кулаков не пробьешься! Нам еще учиться, учиться и учиться цивилизованному капитализму! У нас теперь жизнь по понятиям! У нас брудершафт вместо дружбы, базар вместо беседы, разборки без реверансов, а ты будто в Институт благородных девиц парня готовишь! Ты хочешь, чтобы его растоптали и прошли мимо?

– Лучше, чтобы он топтал и проходил.

Принц все не мог уловить ни вопросов, ни восклицаний в словах Мамы, и выражение ее лица было непроницаемым. А лицо Эдуарда Анатольевича сделалось усталым.

– Извини. Я просто хотел сказать, что сила всегда стоит впереди культуры.

– Впереди доброты.

– Доброта в проигрыше, Марина. Закон стаи… Добрым важно быть только с официантом, чтобы он не плюнул тебе в суп…

Они, кажется, выясняли какие-то свои отношения. Эдуард Анатольевич примерно так же разглагольствовал, когда к нему приходили его приятели. Не друзья. Партнеры и компаньоны, с которыми он пил на брудершафт. Но, в отличие от Мамы, они ему не перечили. Однако если Принц не слышал сейчас в ее голосе строптивых ноток, это не означало, что она соглашается. Он тоже возражал мысленно, хотя Эдуард Анатольевич как бы его защищал…

Принц познакомился с противником по дороге в школу. Тот первым подал руку из вчерашней гурьбы. Во внешности его не было ничего крысьего. Мальчик как мальчик, старше на два класса. Спросил, как зовут. Принц с вызовом сказал:

– Принц.

Он привык к прозвищу дома, привык думать о себе от лица Принца.

– Жаль, что не Король, а так – классная фамилия, – одобрил бывший враг.

Кто-то из его друзей заметил с уважением:

– Тачка у твоего отчима тоже классная.

После достопамятных «жигулей» Эдуард Анатольевич успел поменять третий автомобиль «маде ин джапан» и скоро собирался купить «Ландкрузер». Хотя и нынешний внедорожник «Ниссан Патрол», по мнению Принца, был великолепен: могучий, серебристый, с убойным, как подбородок у Шварценеггера, бампером, с багажником чуть ли не размером с «Запорожец»…

Потом ребята, конечно, узнали, что фамилия у владельца симпатичной машины и его пасынка вовсе не монархическая, но задираться не стали. Принц остался Принцем, все во дворе кликали его так.

* * *

Летом он гонял в футбол на прекрасно утоптанном после весенних дождей песке подгорного пустыря. Был даже левым центральным защитником в команде «середняков» на матче с «городскими». Никто не назвал бы его теперь фуфлыжником, а тем более – крысой детдомовской.

Но основное время Принц уделял любимой работе. На майской студийной выставке взрослые хвалили его проект. Плавучий дом в виде раковины был представлен в чертежах с разных сторон и в разрезе. Теперь Принц строил макет. По его задумке, дом питался энергией ветра и водяного течения.

Руководитель студии увез макет в Москву на выставку «Зодчество» – очень серьезное мероприятие, где призы за лучшие труды получают большие архитектурные организации и строительные институты. Принца тоже наградили, но не призом, а дипломом первой степени в номинации детского конкурса «Самый оригинальный проект». Благодаря этому успеху Управление архитектуры и градостроительства родного города на радостях поощрило лучших студийцев поездкой в город Харбин.

Поселили их в нарядном отеле «Гонконг». Принц научился пользоваться китайскими палочками вместо вилки и пил на чайной церемонии зеленый напиток из особого чайника, в котором растет цветок. Сопровождающие, к недоумению ребят, повели их на дискотеку. Там дети еще больше удивились: на танцах полно было стариков и младших школьников, все с удовольствием отплясывали под русскую музыку. Каждый день наполнялся новыми впечатлениями и открытиями. Принц вознесся на Башню дракона, высотой больше трехсот тридцати метров. Узнал, как люди выращивают жемчуг в речных ракушках на специальной фабрике, а на острове Солнечном, где обитают триста видов кошачьих, любовался белоснежным тигром-альбиносом. Гулял в парке «Окно в Европу» среди миниатюрных копий знаменитых архитектурных объектов мира, и не просто отдыхал, а сравнивал, учился и разглядывал туристов. Вернее, высматривал в европейских группах Русалочку.

В художественных мастерских архитектурного института гостям предложили расписать керамические вазы. Цветные порошки-ангобы оказались похожими на акварель и разводились обыкновенной водой. Насыщенность мазков по сыроватой глине достигалась осторожным накладыванием их один на другой тонкими, нежными слоями. Принц забыл о своей группе и Китае. Забыл обо всем, рисуя море, подводный дворец и Русалочку чудными кисточками, необыкновенно податливыми и в то же время упругими. Юному художнику позволили остаться в мастерской до вечера.

Китайцы нашли роспись русского мальчика изумительной. Студенты факультета дизайна восхищенно лопотали вокруг вазы на резковато-певучем языке, напоминающем щебет взволнованных птиц. На другой день два студента доставили готовое изделие Принцу прямо в отель.

Руководитель тоже был в восторге. Водрузил привезенную вазу на застекленную полку с макетами и хвастался подарком всем, кто бы из взрослых ни завернул в студию. Ученику хотелось спрятаться под стол от стыда. Принц-то сразу отметил ошибки в рисунке: мазки в глянцевом покрытии проявились ярко, и какие-то получились излишне сочными, а где-то густоты не хватило. Только Русалочка вышла хорошо – легкая, воздушная в прозрачных голубых волнах. Плотные ангобы становятся прозрачными после полива глазурью и обжига…

А самой Русалочки в Харбине не было. Принц понял это не потому, что не увидел ее среди туристов. Просто почувствовал.

* * *

Мама встретила его в порту одна и на вопрос об Эдуарде Анатольевиче уклончиво ответила:

– Он на работе.

Домой отправились на автобусе. В Китае Принц путешествовал всего неделю, и за эту неделю Мама успела развестись с его приемным отцом. От Эдуарда Анатольевича в доме ничего не осталось, кроме деревца с мясистыми листочками, которое он любовно называл «денежным».

Не сказать, чтобы Принц сильно опечалился, но Мама неуловимо изменилась. От ее выдержанного лица, от спокойных, как всегда, движений и слов веяло чем-то горестным.

– Вы развелись из-за меня? – спросил Принц за ужином с непривычным для позднего времени медовым тортом.

– О нет, не думай так, – вздохнула Мама. – Мы с Эдуардом перестали понимать друг друга давно, до твоего у нас появления. В молодости очень любили друг друга… а поженились – и через несколько лет я в нем разочаровалась. Наверное, и Эдуард во мне. Но мы еще любили… еще долго надеялись, что все уладится, и пытались сохранить семью. Оказалось, напрасно… Он неплохой человек, незлой, умный, по-своему совестливый и порядочный, да ты и сам знаешь. Мы просто слишком разные.

Мама уставилась в окно на ближнее дерево, но, кажется, его не видела. Снова заговорила:

– Надеюсь, мой пример послужит тебе предостережением. Если ты, когда вырастешь, встретишь красивую девушку, и она вдруг покажется тебе лучшей в мире, не спеши с женитьбой, пока не присмотришься. Может обнаружиться, что она совсем не та, за кого ты принимал ее поначалу. Люди на первых порах всегда стремятся понравиться друг другу, а потом, в совместной жизни, в характерах супругов начинают проступать и раздражать их всякие мелочи. Досадные, обидные мелочи, не замеченные раньше, срастаются в снежный ком и ранят, и рушат… Так случается у взрослых, мой мальчик.

– Русалочка ничем меня не раздражает, – сказал Принц. – Я женюсь только на ней, когда вырасту и найду ее.

О фокуснике он уже не упоминал. Помедлив, добавил:

– Если найду.

Мама промолчала. Они оба не отличались большой разговорчивостью, мать и сын.

Эдуард Анатольевич сам настоял на алиментах и сам привозил Маме определенную сумму каждый месяц, но, насколько Принц знал, не интересовался его жизнью.

* * *

С человеком, давшим ему свою фамилию, он поговорил в последний раз, став почти взрослым юношей, в год окончания школы. Мизансцену дома застал такую: Мама неподвижно сидела в зале на диване, обняв колени, в наэлектризованном оцепенении, вызванном, очевидно, прошедшей без Принца ссорой; Эдуард Анатольевич, насвистывая молодежную песенку, плавно покачивался с пятки на носок у окна. Смотрел вниз на свой новый автомобиль. Во дворе Принц сразу обратил внимание на крутой «БМВ», красующийся у подъезда. Надвинув на лоб козырек кепки, в машине спал шофер. Очевидно, Эдуарду Анатольевичу удалось высоко взлететь на коммерческой «новорусской» волне.

Белокурые волосы его поредели и потеряли былое сияние, он располнел, но, несмотря на незнакомую корпулентность, выглядел по-прежнему красивым и здоровым. Мама, в свитере и старых «левайсах» Принца, казалась рядом с Эдуардом Анатольевичем подростком. В последнее время она сильно похудела, предпочла всем платьям-юбкам джинсы и перестала подкрашивать волосы, поэтому темно-русые с золотом пряди стали наполовину серебряными – седыми, что нравилось сыну. Наверное, только ему. Он любил ее, какой бы она ни была, и беспокоился за нее. Недавно врачи диагностировали у Мамы ишемическое заболевание сердца.

Беседовали не так уж долго, но за окном уже разыгралась маленькая трагедия дня и вечера. Крича голосами детей во дворе, день не хотел уступать, а вечер крался из углов и тихой сапой захватывал в тень все больше территории. Скоро гостиная утонула в сумерках и Принц включил свет.

– Уезжаю навсегда, – сказал Эдуард Анатольевич. – Вряд ли еще свидимся. Вот, принес деньги.

С этими словами он одну за другой выложил на стол перед Принцем три толстые пачки, и на лаке столешницы заиграли зеленовато-белые блики.

– Здесь довольно для учебы в приличном институте и приобретения настоящего дела. Дальше сам раскрутишься. А если выучишься на архитектора, как мечтал, деньги вам с Мамой все равно пригодятся. Их никогда не бывает много, они и крезам под мышками не жмут…

Мама слушала, упершись подбородком в джинсовые колени, и неприязненно думала, что муж и тут любуется собой…

Предупреждая невнятное движение Принца, Эдуард Анатольевич с горечью воскликнул:

– Не отказывайся! Я – торговец до мозга костей, «человек купи-продай», как утверждает твоя Мама… Возможно, так и есть, я не умею по-другому, но не привык оставаться кому-то обязанным. Это не просто деньги – это мой долг, сними его с меня, парень. Я не смог стать тебе отцом, хотя, видит Бог, искренне верил, что стану. Возьми, и я буду считать, что долг мною оплачен… и прощен.

– Спасибо, – поблагодарил Принц. Врач, обследовавший Маму, обмолвился о возможном хирургическом вмешательстве, а операции нынче дорого стоят…

Зеленые пачки месяц лежали в банке. В жестяной банке из-под чая на полке в кухонном шкафу. Когда в городе поползли слухи о квартирных кражах, Мама испугалась и переложила деньги в морозильную камеру. Полагала, что туда воры точно не сунутся.

При полной семье холодильник всегда был набит до отказа. Боязнь недоедания сидела у мужа Мамы в «печенках генов» – так он сам над собой шутил. Его бабушка жестоко голодала в войну. Поддатый после какого-то праздника, он однажды рассказывал о ней и плакал. Принц хорошо его понимал – у него тоже была когда-то бабушка…

Битая жизнью столовская повариха, бабушка Эдуарда Анатольевича представляла общество длинным столом: кому-то достается верхняя роскошь, обслуга довольствуется остатками, низший кухонный состав – объедками, иным и вовсе ничего не перепадает. Женщина, вырастившая внука одна, добросовестным ремнем вбила в него четкие позиции. Следуя им, Эдуард Анатольевич не доверял никому, полагался во всем на себя и не оставлял за собой ни долгов, ни следов…

Он испарился, как вечерняя дымка над озером, оставив ее, эту печальную дымку, в Маминых мыслях.

* * *

Что Принц, что Мама относились к столу без трепета: есть вкусненькое на обед – отлично, нет – переживем. Мама, правда, любила дорогой кофе, где-то заказывала и получала в бандеролях драгоценные зерна. Но врач категорически запретил кофе. Потом, учась в другом городе, Принц звонил Маме и первым делом спрашивал:

– Как себя чувствуешь? – а заканчивал разговор полумольбой-полутребованием: – Прошу тебя, кофе не пей!

– Ладно, – смеялась она. Слыша в смехе несвойственную ей натянутую кокетливость, он в отчаянии думал: «Лжет».

Мама, конечно, лгала. Без Принца она чувствовала себя одиноко. Кофе скрашивал бледные, безлюдные домашние выходные. В квартире уютно пахло горячим сладко-горьким шоколадом, как в то время, когда наваристый бульон и рыбный пирог ждали мужчин к обеду, а «отпускная» Мама, сидя перед телевизором, потягивала любимый напиток из большой, совсем не кофейной чашки. Теперь мужчин не было. Один уже не вернется – и пусть. Не сумела насадить супруга в семейное лоно огнем и мечом, как Екатерина Великая картофель… отболело, отпало. Второй мужчина… Мама любила своего мальчика той всеобъемлющей, тревожной любовью, что поражает женщину с первого взгляда. Раз и навсегда, независимо от того, родила мать ребенка несколько мгновений назад или впервые увидела его семилетним.

Мама сполна получала любовь сына в отражении. Он был для нее волшебным зеркалом. Она сама выправила, выпестовала, отшлифовала в Принце все светлое, что заложила в нем малоизвестная ей природа. Любая женщина в иные минуты кокетничает с зеркалом. Приятно же, если тебе твердят: «Ты на свете всех милее», даже если это неправда. Даже если ты знаешь, что на свете есть одна еще милее…

Принц учился на факультете архитектуры инженерно-строительной академии, которую они выбрали с Мамой вместе. Перед ним теперь отчетливо возникали смутно воображаемые в детстве перспективы и композиции главной потребности человечества – дома, и с плоского чертежного листа взмывала к дисплею виртуальная графика проектных пространств. Невероятной глубины профессия требовала разносторонних знаний во множестве наук. Творческая мысль впитывала в себя все, что касалось материального созидания. Строить – и означает созидать, восстанавливать разрушенное и создавать новое там, где не было ничего.

Пока Принц осваивал навыки строительной механики, постигал свойства материалов сооружений в разделах точных и естественных наук, Мама поддерживала его скромный студенческий быт ежемесячными денежными переводами. Привыкший экономить, он сердился. Стипендии хватало, а деньги упрямо шли и шли, хотя зарплата у Мамы, бюджетницы, была куда ниже средней. Да и что значит в статистике, самой зыбкой из отраслей научного официоза, средняя зарплата? Мифическое, гибридное число, выведенное путем скрещивания зарплат гендиректора и уборщицы…

К каникулам сына Мама готовилась тщательно. Делала дома кой-какой косметический ремонт, снова начинала подкрашивать волосы и губы. Старые коллеги с пониманием относились к ее оживлению…

Обожая блаженный покой дней, освященных голосом и улыбкой Мамы, Принц в то же время отмечал новые морщины под ее глазами. С печалью он думал, что возраст неумолим, и человек, при всей своей материальности, не поддается реконструкции. Увидев летом последнего курса, с каким усилием Мама перенесла наполненный водой чайник к плите, Принц ужаснулся и навестил ее лечащего врача.

– Мне кажется, она чувствует себя гораздо хуже…

– Кровообращение никуда не годное, – подтвердил подозрения доктор. – Возможна весьма ощутимая боль при физических нагрузках, даже малейших.

– Что же делать?.. Мама ни за что не ляжет на операцию, не согласится, чтобы я взял академический…

– Ну, потерпит еще годика три… максимум четыре. Но это предел, нестабильная стенокардия – штука торопливая.

По высоким лестницам театров Мама поднималась, отдыхая через каждые три ступени. Убедившись, что она скрывает боль, Принц стал отговаривать ее от непременных просмотров премьер. То спохватывался, что следовало бы подготовиться к зачетам, то якобы ждал трансляции футбольного матча, то затевал мытье полов… Ей разрешалось только вытирать пыль. Принц договорился со службой домашней уборки об уходе за квартирой во время его отсутствия. Страдая, что Маме придется платить за этот обыденный труд, пригрозил, что будет отсылать переводы обратно…

Вечерами засиживались в кухне: Мама в потрепанном кресле со стаканом зеленого чая, Принц на полу, сложив по-турецки ноги, с новомодным детективом вслух. И так хорошо, так кстати для отказа от прогулок накрапывал дождь! Летний грибной дождь спускал с оконного козырька моросящую завесь, сплошь в стразах заходящего солнца…

Мама предполагала, кто из героев негодяй, Принц спорил, что не тот, несмотря на намеки автора и мотивы совершить преступление. Откладывая книгу, рассказывал о проектах, увлекался, заглядывал в будущее…

– О будущем, конечно, нужно думать, – вздыхала Мама, – но не мечтой ли о нем, светлом, застили мы свет настоящего и забыли простой дух повседневности, хлебную ее опару. Вот и киснет, бурлит, не успев толком вызреть… Ах, как хочется, чтобы люди и в настоящем жили достойно, богато духом, вообще – богато…

Как же любил Принц эти вечера! Невольно вспоминались прежние – праздничные, людные. Мужчины и женщины, невзирая на пол в злате нагрудных цепей, желали подружиться семьями с обаятельным хозяином дома. Гости вели игривые беседы о политике, напряженные – о доходах, налогах, платежах, рэкетирах, почти не касаясь за рамками бизнеса несущественной жизни. Позже Эдуард Анатольевич стал встречаться с дельцами в ресторане…

Маме и вдвоем с Принцем всегда было хорошо.

* * *

По окончании вуза его сразу определили руководителем отдела проектного института. Маме полегчало, и, пока она чувствовала себя удовлетворительно, тревога Принца если не погасла, то понемногу смягчилась. Продолжились вечера с чаепитиями и чтением. Мама больше подстрекала на полемику, чем спорила. Радуясь ее хорошему настроению, он подхватывал игру. Возвратилось сближавшее их равновесие, жить было нескучно, работа увлекала. Правда, в то же время – слегка раздражала не совсем триумфальным движением, которого Принц от нее ожидал. В круг его обязанностей входило, кроме составления проектов, координирование разделов документации. Становиться оторванным от жизни кабинетным архитектором он не хотел и старался не упускать личный надзор за строительством зданий.

На окраине города, как во многих городах бывшего Советского Союза, еле дышал на ладан изветшавший жилой фонд, повсеместно известный под названием Черемушки. Мэрия приняла муниципальную программу поэтапного сноса аварийных участков. Жильцов должны были расселить во вновь возведенные в том же районе дома. Решили оставить лишь Дом инвалидов, относительно недавней постройки. Однако и он нуждался в реконструкции и прокладке инженерных сетей, отвечающих новым нормативным требованиям. Работу над этим проектом поручили отделу Принца.

Привыкший отвечать за рабочий процесс, начиная от осмотра и схемы, он с группой сотрудников прибыл к длинному двухэтажному зданию, стоящему в глубине небольшой, ярко зеленеющей по летнему времени аллеи. Обновлять старые здания порой сложнее, чем строить новые. Как и полагали архитекторы, преобразование ожидалось сложное. Дом должен был стать красивым и, главное, комфортным для житья его специфических обитателей.

Специалисты уже все обсудили и ждали отлучившегося шофера, когда Принц, рассеянно скользя взглядом по стене, заметил что-то округлое, табачно-пестрое на подоконнике углового окна на первом этаже. Протер глаза, взглянул снова – нет, зрение не обманывало. Принц подошел ближе, взволнованный, остро ощущая полную потерю времени и места…

Это была раковина. Та самая Харония Тритонис, которую он отправил с фокусником Русалочке в неизвестную чужую страну очень давно. Принц узнал бы свой Рог Тритона из сотни подобных, он столько раз видел его во сне! Замельтешили лица, окутанные смуглым фотографическим маревом, изображения складывались пиксель к пикселю. Альбина Николаевна осторожно поглаживала ободранную спину мазью от солнечных ожогов: «Говорила же, не сиди без майки на солнцепеке…» Галина Родионовна крупно шагала по тропе, тряся небрежно скрученным пучком пепельных волос, точно узелком грязного белья на голове… Вспомнилась красная против солнца ладонь, хлестнувшая девочку по лицу – мальчика по сердцу… Белоконь, такой могучий в детдоме, казался теперь несчастным, обманутым ребенком… Страшная кривая ухмылка мелькнула в кустах за железным забором, в болотистой полутьме, прорезанной пыльными лучами… Рваные прорехи смотрелись словно дыры заплесневелого сыра в безумной мышеловке, охотящейся не на мышей…

Принц вдруг понял, как сильно он тогда боялся за девочку с разноцветными волосами и как был счастлив своей любовью. Так безгранично, так невинно и пылко умеют любить только дети.

Рог Тритона не мог очутиться здесь. Где белка… где фокусник? Что за колдовской смерч выкинул его раковину, его подарок Русалочке, сюда, в ЭТОТ дом?!

Подъехала машина. Сотрудники звали, Принц ничего не слышал. Кто-то подергал за рукав пиджака:

– Пора, обговорим план пристройки швейного цеха…

– Завтра, – сказал Принц, с трудом возвращаясь в настоящее время. Поднес запястье с наручными часами к затуманенным глазам:

– До конца рабочего дня осталось всего полтора часа. Езжайте, мне нужно еще кое-что осмотреть.

Позади взрычал мотор… Принц летел по коридору – нет, плыл, двигался вперед в технике баттерфляй – руки в воду, захват, гребок, размах папкой… Какого черта не попросил отвезти ее на работу?! Кто-то крикнул: «Вы куда?» – он не ответил, под водой говорить сложно. С головой окунулся в надломленный мир, в желчный запах хлора, пота, мочи – вот как пахнет болезнь…

Белый коридор, длинный белый саван. Надо дать дизайнерам задание хорошенько продумать цвет и растительно-цветочный декор. Может, украсить витражами окна. Это же не больница, это дом, в нем люди живут… Угловое окно – значит, последняя дверь в анфиладе безликих, крашенных белой эмалью дверей. Распахнулась широко, гостеприимно. Мгновенно забыл, постучал или просто толкнул… Четыре кровати с никелированными полукружиями на спинках – такие были в детдоме, с панцирными сетками и полосатыми матрацами. В железных кроватях не заводятся клопы… Белые тумбочки, костыли сбоку со стертой кожей на подмышечных подушечках. Три девушки смотрят телевизор, четвертая лежит с книгой, головой к окну. Повернулись к Принцу с ленивым интересом: кто? к кому? зачем? Книга упала. Четвертая девушка чуть привстала на локте…

Из-под лепестковых век на нежданного гостя глянула зеленая ночь.

– Ты?!

Принц не понял, кто это сказал, он или она.

* * *

Он ехал в автобусе. Шел пешком. Деревья крохотного леска, гордящегося названием «Парк Новогодний», благоухали знойно, словно политые духами. Пестрый в течениях ветер, то холодноватый, то душный, смешал воздушные струи и принялся швырять в лицо горсти взметенного с дорожек песка. Небо в минуту выстроило летучие фиолетовые дворцы с орнаментованными фронтонами, фигурными вазами по краям балюстрад.

Принц задрал голову, прикрывая ладонью слезящиеся от пыли глаза. Величественная красота, щедро явленная высшими архитекторами, трансформировалась на лету, меняя многомерные очертания. Выступили колонны лилового мрамора, обутые в выемчатые «голенища» пилястр, на них накатились темные ниши с контурами грудастых статуй. Высветились овалы аркад…

Ветер окреп, набух влажной свежестью – предвестницей дождя. Донесся топот приближающейся к дворцам колесницы. Дико заржали небесные кони, грохоча над двором копытами, и, прежде чем хлынул ливень, Принц успел заскочить в дверь. В подъезде явно чего-то не хватало, какой-то необходимой детали. Не хватало ее, впрочем, на всех высоких лестницах театров и музеев города.

Спасаясь от дождя, ветер ворвался в дом и отряхивался теперь у окон, как мокрая собака. Мама ловила на балконе ангелов. Они взмывали с плечиков к потолку, взмахивая белыми рубашечными крыльями. Принц захлопнул форточки, подтер на полу лужицы собаки-ветра.

– Почему поздно? Что-то случилось? – спросила Мама.

– Я устал… Извини, лягу…

– А ужин?

– Не хочу. Был в Черемушках… Тяжелый объект, Мама… Очень.

Принц закрыл комнатную дверь.

Он и вправду почти тотчас уснул под какофонию неба, слабый от горя и счастья. Видел сны – обрывки, лоскуты, мгновения скомканных снов. Мчался, пятилетний, к реке, а навстречу бежал Белоконь, срывая прутом пушистые головки одуванчиков. Этим прутом он сшиб дворцовые башни, им же Галина Родионовна его и наказала. Снился огненный бисер на паутине, вывешенной в лопухах у сарая. Звучал глуховатый голос: «…найдет волшебную раковину. Тогда никакие злые силы не помешают ему снять заклятье…» Голос был торжественный, плавный – так читают сказки. Непонятно, чей голос, и шел ниоткуда. Легкие загорелые ножки ступали по песку, стройные ножки с маленькими ступнями… «Раковина поет, – сказала Русалочка. – Я звала тебя. Знала, что ты придешь…» Мама кивала с фотографии смеющимся лицом: «Пойдем на праздник, мой мальчик. Там ждет тебя фокусник. Он покажет сегодня самый чудесный фокус – его волшебная пирамидка взорвет в небе веркиверк… Ты видел когда-нибудь веркиверк? Это очень красиво…»

Мама. Любимая, бесценная…

…которая его обманула.

«Пандус, – подумал Принц сквозь сон. – Вот чего не хватает в нашем подъезде. И на лестницах города».

…Его ладонь была крупнее босого следа девочки, похожего на отпечаток чуть закругленного ножа. Бабушка срезала им крапиву в палисаднике старого дома… и кто-то, чья-то злая рука, не бабушкина, всадила нож в маленький след. Колдунья! Она не взяла нежный голос Русалочки. Проклятая ведьма повредила ей ножки.

Принц проснулся. Подошел к тихому окну. Отгремела громовая колесница, порушив небесные дворцы. Тускло лоснились напротив углы безголовых домов.

* * *

Русалочка тоже не спала и тоже стояла у окна, облокотившись о подоконник левой рукой. Правая упиралась на поперечину костыля. Тело могло стоять, а передвигаться ему было тяжело. Нижняя часть ног волоклась, подтягиваясь на костылях: выброс костылей вперед, подтяжка ступней – шаг, второй выброс… и так далее. Русалочка ползала, как раковинный моллюск. Но у него нога сильная, мускулистая, главный орган движения, у нее же ноги ниже коленей – хилые и малочувствительные.

Черные деревья смотрелись на фоне темно-синего неба будто шатры военного стана, готового к утреннему сражению. Отблески фонарей колыхались в лужах. Дальше гас огнями город-тысяченожка, поджимался, уползал в твердеющую мглу. Щерился провалами окон, уверяя, что они нежилые. Лгал – окна просто спали. За ними спали люди.

Человек существует в двух измерениях: в своем прошлом и в сегодняшнем дне. Эти два времени живут порознь, а ее время спуталось. Воспоминания походили на явь. Жизнь, наоборот, – на сон. Русалочке чудилось, что она спит и все никак не может проснуться. Памятные мелочи были так ясны, вплоть до веселого потрескиванья ветхих половиц под ногами в дежурство на дачной детдомовской кухне; до солнечных бликов, всегда одинаково ослепительных на воде, с утра до вечера меняющей цвет…

Выкидывался в мусорную корзину листок только что прошедшего, ничего не значащего дня, и обратный отсчет продолжался. Дни детского календаря не отрывались и не тускнели. На нескончаемую живую нить нанизывались детали, фрагменты – у них были форма, цвет, запах, звуки, ощущения. Смысл и логика. Казалось, вот-вот все соберется одно к одному и воссоздастся снова!

Потом вдруг оказывалось, что прошел еще один реальный день.

Время обтекаемо, безотносительно, у него нет чисел, часов и даже лет. Оно куда угодно плывет – хоть мечтами вперед, хоть памятью назад. Русалочке больше нравилось плыть со временем назад. Теперь впереди возник просвет. Как луч в выпиленном сверху отверстии раковины.

* * *

Мечты жили в ней с тех пор, как Русалочка себя помнила. В детстве они днем гнездились в голове, ночью вылетали, воздушные, с дымкой подвенечного платья. Оно было такое тонкое, что свободно продергивалось сквозь сплетенное из алюминиевой проволоки колечко, которое ей подарил Принц. Русалочка взмывала ввысь, в небесные залы, налитые дрожащим светом свечей в серебряных канделябрах. Свечи притворялись звездами.

Жаль, потерялось колечко…

А мальчика забрала в семью Мама. Русалочка думала, что и ее заберут, когда она выздоровеет, – девочка подхватила ангину. Нет, не взяли. Не видя его, она все равно знала – Принц ее любит.

– Нянечка, съезди к нему, – просила няню, плача. – Нянечка, хорошенькая, миленькая, я тебя умоляю!

Та прятала глаза.

– Не реви, съезжу.

Так и не съездила.

От отчаяния Русалочка сбежала искать. Долго плутала в огромном городе, спрашивала у людей, видели ли они Принца. Никто не видел. Люди смеялись, допытывались:

– Где твоя Мама?

– У меня нет Мамы.

Ей не поверили и сдали в милицию.

– Дурная наследственность, постоянно сбегает, – оправдывалась перед милиционером Галина Родионовна. – То на лодке, то пешком… Неугомонный ребенок!

Русалочка научилась читать и писать. Накарябала печатными буквами письмо о том, как сильно скучает, и решила, если не найдет Принца, хотя бы бросит в почтовый ящик конверт.

Беглянку снова поймали. Успела сунуть послание в щель ящика, а что толку? На конверте не было адреса. «Кому – Принцу». И все.