Пуговица Артемьева Галина

Часть третья

Денис

1

…Я сижу на Арбате в небольшом, но дико дорогом кафе, где, кроме меня, никого нет. Я пытаюсь полюбить Moscow, и у меня ничего не выходит. Про себя цитирую Сорокина, у которого прочел, что Москва — это огромная баба, которая разлеглась среди холмов, ее эрогенные зоны разбросаны далеко друг от друга, и нащупать их практически невозможно. Поэтому — невозможно полюбить с первого взгляда, проще возненавидеть. Девка Moscow грязна, зловонна. Восхищаться «душком» — признак гурманства.

У меня три синяка на пол-лица — один на скуле и два почти одинаковых — под глазами, эдакие бледно-голубые «очки», которые (знаю по собственному опыту) вскоре позеленеют, а потом пожелтеют. Длинная история, история не одной недели. Словом, лицо в жутком несоответствии с костюмом и галстуком, а также бокалом кампари передо мной. Официантки, которым совершенно нечего делать, шушукаются по этому поводу, усевшись за барной стойкой.

Я не был здесь лет двадцать — двадцать пять. Сюда, как и прежде, стекался сомнительного вида народ из самых разнообразных стран, превращая город в базар-вокзал в надежде стать иголкой в стогу сена. Но, как показывали мои наблюдения, количество «иголок» давно уже превысило сам «стог». С утра пораньше, едва устроившись в гостинице, я обошел много злачных мест, вокзалы, окраины. В этом не было никакого смысла, но сидеть сложа руки я не мог!

В последней «инстанции» — бункере радикальной партии — я и заработал эту мозаичную роспись на лице. Пошел туда лишь потому, что один из приятелей сообщил, будто там, в полуподвальном помещении, обитают сотни молодых бродяг, разного калибра и вероисповедания, особенно много разных «творческих личностей», среди которых есть и представители нашего Института искусств. Забежав туда по своим журналистским делам, он увидел парня, якобы участвовавшего в биенале пятилетней давности. Тот уже не первый год путешествовал по просторам вселенной и уверил, что пару лет назад видел здесь рыжую девушку-землячку. Перед тем как мне начистили фейс, я успел выяснить, что «рыжая девушка» приехала из Латвии и была законченной наркоманкой.

И вот теперь у меня оставался час до записи передачи, которую я раньше никогда не смотрел, и над которой лила слезы моя матушка, — передача называлась «Ищу тебя». Как мне сказали, она популярна чуть ли не во всех точках земного шара. Раньше я никогда бы не отважился на такой странный для себя шаг. Но сейчас я не думал о том, что меня могут увидеть мои студенты или коллеги. Пусть видят! Мне наплевать. Как и наплевать на то, что мое лицо разукрашено синяками.

На передачу я попал по большому блату, использовав все свои связи. Ждал несколько месяцев, нервничал. И вот теперь должен ехать в студию. Я допил кампари, бросил на стол деньги и пошел ловить такси.

У входа меня уже ждали менеджер и одна из младших редакторов программы — о моем визите их предупредили.

— Денис Владимирович? — вежливо переспросил менеджер, старательно скрывая свое удивление по поводу моей «боевой раскраски». — Очень приятно, проходите. Сейчас поднимемся на шестой этаж в гримерку, а потом на третий — в студию. Начало через полчаса.

На шестом было несколько гримерок, но народ толпился у одной в ожидании своей очереди припудрить нос. В основном здесь были бабушки и женщины бальзаковского возраста. Они возбужденно пересказывали друг другу свои душещипательные истории. Меня передернуло. Не хватало еще и мне стать в эту скорбную очередь! Слава Богу, меня повели в другую, свободную комнату — очевидно, для «избранных».

— Это — Леночка, наш гример, — представила мне редактор приятную молодую девушку в белом халате. — Она вас немножечко подправит, а потом, пожалуйста, спускайтесь в студию. Я провожу вас на ваше место.

Я сел в кресло перед зеркалом. Обе они смотрели на меня с удивлением и любопытством. И это тоже раздражало.

— Где это вас так?.. — сочувственно спросила Леночка.

— Шел, поскользнулся, упал. Очнулся — гипс… — ответил я.

Девушка улыбнулась, кивнула и открыла огромную коробку с гримом.

— Сейчас будете как новенький!

Потом она работала молча. Я был ей за это благодарен и даже прикрыл глаза. После утренних гонок по городу, драки в бункере и бокала кампари меня разморило. Я не представлял, как сяду перед камерой, что буду говорить. Мне хотелось подняться и потихонечку уйти. Но я не мог. Я должен был поставить точку.

Спустя несколько минут я не узнал себя: из зеркала на меня смотрела вполне пристойная физиономия импозантного мужчины с романтической синевой под глазами.

— Ну как? — с гордостью рассматривая плоды своего труда, спросила Леночка.

— Замечательно! Вы просто кудесница! — похвалил я, вставая с кресла.

— Вам — на третий, — напомнила девушка. — Удачи!

Я спустился по лестнице, выкурил в холле пару сигарет и направился в студию, которая уже гудела, словно улей. Меня быстро проводили на место — оно оказалось, как и договаривались, в первом ряду — и проинструктировали, когда я должен буду вступать в разговор. Я огляделся: почти все женщины держали в руках платочки и фотографии, — и снова поежился. Руководитель проекта вышла в центр студии и дала последние наставления — по какому сигналу аплодировать, в какие камеры смотреть, как проходить к столу ведущих…

— Все! Внимание! Камера! — скомандовала наконец она и, подняв в воздух растопыренную пятерню, начала загибать пальцы. — Пять, четыре, три, два… Начали!

Аудитория как безумная захлопала в ладоши, и под этот оглушительный звук из-за пестрого задника, оклеенного фотографиями, вышли двое ведущих — пожилой мужчина и молодая актриса, успевшая засветиться в нескольких сериалах. Говорили они душевно. Ведущий сидел за столом, девушка бегала по залу с микрофоном. Женщины поднимали вверх фотографии своих родных и близких, которых хотели разыскать, и умоляли их вернуться. Я с ужасом ждал той минуты, когда микрофон окажется перед моим носом. И это наконец произошло.

— Кого ищете вы? — тоном доктора произнесла актриса, и весь зал и кинокамеры уставились на меня. Я заставил себя достать из кармана фотографию… Текст написал заранее и выучил его наизусть. Мне не хотелось быть слишком сентиментальным, поэтому текст прозвучал довольно сухо: имя, фамилия, год рождения, дата исчезновения. И в конце — то, что говорили другие: «Если кто-то встречал или может что-то сообщить — прошу звонить по телефону…» Когда произносил все это, чувствовал себя глупым попугаем. Ужаснее всего было то, что общий настрой аудитории охватил и меня. Мое горло сжалось, голос предательски задрожал, и я, как и все другие, выдохнул в микрофон: «Лика, если ты меня слышишь — возвращайся!»

…Я вернулся в гостиницу поздно вечером. В номере было холодно. Залез с головой под одеяло, а сверху на голову положил подушку, чтобы не слышать звуков, доносившихся из коридора. У меня был обратный билет на утренний поезд, и я попытался заснуть. То, что произошло сегодня, казалось мне еще более безнадежным, чем все предшествующее. Участие в народном телешоу стало последней точкой в поисках. Я должен был ее поставить. Бессмысленную и трагикомическую…

2

Самым сложным за эти прошедшие два года было не думать, что с ней. Чтобы не рисовать в своем воображении жуткие картины, я активно занимался поисками, в то же время по уши загружал себя работой, а по вечерам — алкоголем. И если этот ритм замедлялся хоть на минуту — я терял над собой контроль. В такую минуту мог запросто раздавить стеклянный стакан. Что однажды и произошло на глазах у удивленной публики во время какого-то важного совещания в Совете по вопросам телевидения. В следующий миг я мог бы затолкать эти осколки в рот, чтобы унять другую, постоянную боль… Особенно трудно было пережить ночь, когда на меня наваливался настоящий ужас — первого года поиска, и мрачная безысходность — второго.

Если ЕЕ больше нет на свете — как это произошло? Где? Кто был рядом в эту минуту? Где она теперь, моя девочка, которая так не хотела покидать меня? А если она где-то есть… Мысли об этом были не менее жуткими. Я вспоминал тысячи случаев похищений, продажи в рабство, которое существовало даже в цивилизованном Гамбурге… Если она жива — что делает в эту минуту, когда я схожу с ума на нашем диване? Как вообще это все могло произойти?! И почему — с нами, с ней? Я анализировал каждый миг нашего прощания: как она собралась, как я застегнул ее курточку, дал денег, проследил, как она села в такси. Неясным оставался вопрос со шкафом. Я хорошо помнил, что зашел в спальню вечером в стельку пьяный и заметил его лишь ночью. Но откуда взялась эта громадина? Не тараканы же ее занесли из соседней квартиры! В магазине я выяснил, что за шкаф заплатила какая-то девушка — наверняка это была Лика. Но когда она привезла его и зачем сделала это? Есть ли какая-то связь между этой покупкой и исчезновением Лики? Я ее не видел. Ненавистный шкаф затмевал мое сознание.

То, что Лика была первую неделю на биенале, не вызывало сомнений — я (конечно же, следователи тоже прошли по этому пути) обошел всех, с кем она ездила, и они подтвердили это. Она исчезла раньше, чем закончился этот праздник искусства. Как в воду канула! Никто не мог сказать ничего определенного. О том, что она исчезла, я узнал дней через десять-пятнадцать после возвращения остальных. Ведь Лиза запретила мне даже близко подходить к их дому и сказала, что встретит Лику сама. Я был уверен, что Лика больше не хочет меня видеть (хотя это казалось мне невозможным), и все это время думал, что же мне делать? В конце концов осмелился позвонить в дом бывших родственников. Просто хотел услышать голос… Удивительно, но — голос Лики.

— Разве она не с тобой?! — истерично закричала в трубку Лиза.

Оказывается, в поезде, который она встречала, Лики не оказалось. Поездов из тех краев было много, и Лиза решила, что я ее опередил…

Таким образом, было потеряно две недели…

А потом начались изнуряющие поиски, жуткие процедуры допросов следователя, интервью и преследования кинокамер. Фотографии Лики висели на всех станциях метро. Мои коллеги и студенты смотрели на меня с сочувствием, это тоже было невыносимо, я держался из последних сил…

В первые месяцы Лиза звонила мне — я с надеждой хватал трубку, но слышал лишь проклятия. В конце концов я прекратил всяческие контакты с семьей Лики, и только изредка до меня доходили слухи, что Елизавета Тенецкая почти не выходит из дома и потихоньку спивается вместе со своей домработницей — бывшей актрисой, сыгравшей в ее первом фильме. Тем временем ее муж все силы направил на поиски дочери и прочесывает карпатские леса. Но все напрасно.

Лика исчезла…

Теперь я понимаю, что значит «пропал без вести», и знаю, насколько эта формулировка страшна. «Без вести» — это гнетущая безысходность. В Афгане я сталкивался с подобным, но тогда это не касалось меня лично. Помню, мне даже казалось, что в этом есть определенная надежда — дождаться, увидеть, верить в лучшее. Но теперь я думал совершенно иначе. Узнай я, что Лики нет в живых — это было бы тем катарсисом, после которого я смог бы дышать. А так — я просто задыхался, рисуя в воображении самые страшные картины. Лика совершенно не была приспособлена к жизни, да и не пыталась приспособиться, и поэтому с ней могло произойти все что угодно. Но что включало в себя это «все что угодно»? Все — это все. Мне было легче считать, что ее забрали инопланетяне…

Долго не давали покоя ее вещи. Я постоянно натыкался на них, мучился, пытаясь вспомнить, когда она надевала то или иное платье, зарывался в него лицом. А на исходе второго года не выдержал — все, вместе с красками и рисунками, спрятал в шкаф. Тот самый. Разве могли мы, разглядывая его в витрине, подумать, что он станет саркофагом?

О Лизе я больше не думал. Странно и дико: Лика словно бы забрала с собой навязчивую идею всей моей жизни. Но неужели за это нужно было заплатить такую цену?

3

…Я лечу в самолете. Я еще не знаю, какие новые запахи, звуки, ощущения встретят меня после приземления. Не знаю, какая комната ждет меня в отеле, какой вид откроется из окна. Море? Пальмовые рощи? Горы? Или разноцветная череда ресторанчиков на набережной? Не знаю. И люблю это ощущение новизны — селиться в незнакомых отелях, люблю момент, когда ключ от номера из рук администратора переходит в мои, люблю подниматься в лифте и брести по длинному коридору следом за коридорным, угадывая, где мое временное пристанище. Какое оно? Обожаю момент, когда вхожу в него и запираю двери изнутри… Все!

Люблю щелкать всеми выключателями одновременно, распахивать двери ванной комнаты и всех шкафов, осматривать «свои» владения. Открывать балкон и обнаруживать, что он чист и просторен, со стеклянным журнальным столиком и двумя уютными плетеными креслами. Мне нравится, что я и мое новое жилье — независимы друг от друга и поэтому между нами сохраняются пиететные отношения: временное жилье, как и случайный попутчик, не требует душевного тепла и ни к чему не обязывает. В самолете, на высоте десять тысяч метров, прохладно, в моем городе вообще отвратительная сырость — лето в этом году не удалось. Отпуск я провел, не вылезая из дому. И вот теперь этот семинар на берегу Адриатики — две скучнейшие недели в кругу коллег из всех уголков мира, доклады, просмотры программ, клипов, рекламных роликов. Все это уже давно меня не интересовало, я лишь старался держать марку. Хотел даже вместо себя отправить в командировку менеджера или еще кого-нибудь из молодых, но все как сговорились — никто не соглашался ехать. Было ясно: они хотят, чтобы я немного развеялся. Хорошо, попробую. Если получится…

Семинар проходил в крошечном городке, окруженном горами. До моря, как выяснилось, нужно было ехать около часа, но в самом городе было большое озеро — не очень чистое, но живописное, обрамленное сине-зелеными горами. Участников семинара поселили в «старом городе», в пятизвездочном отеле рядом с ратушей, внешне ничем не отличающемся от других средневековых зданий. Собственно, это и был старинный особняк XV века, который изнутри соответствовал всем требованиям разряда.

Приехал я сюда под вечер. Дорога от аэропорта была опасной — узкий горный серпантин, кое-где огороженный низким парапетом. Пару раз мне на глаза попались заржавелые обломки автомобилей, лежащих в ущельях. На подъезде к городу я назвал таксисту отель и по его реакции понял, что это — жилье для богатых. В «старый город» въезда не было — все машины останавливались на площади у высоких каменных ворот. Не успел я ступить на брусчатку этого исторического места, как ко мне тут же подскочил вышколенный служащий в униформе (как он меня распознал — одному Богу известно!), подхватил мой чемодан и повел внутрь города, окруженного высокой крепостной стеной. Вот где нужно снимать фильмы! По дороге он на чистейшем английском рассказывал мне о достопримечательностях, мимо которых мы проходили, и о том, где находятся лучшие из ресторанов, которых на узких улицах было несметное количество. Каким-то чудом кофейни, рестораны и пабы умещались на улочках, ширина которых не превышала размаха рук, и выглядели уютно и романтично. Минуты через три, в течение которых я вертел головой во все стороны, пытаясь запомнить расположение этих заведений, мы остановились у отеля. Мой номер оказался роскошным — со старинной дубовой мебелью, вытканными серебряной ниткой покрывалами и большим старинным зеркалом. Я дал коридорному чаевые и с облегчением запер за ним дверь. Распахнул дверь балкона — он выходил на площадь перед ратушей. На площади по кругу выстроились три ресторанчика. Столики были расставлены на улице, за ними сидели люди. Вкусные запахи — тонкие и ненавязчивые — витали над всем городом. Я быстро распаковал вещи, переоделся и решил побродить по улочкам, а потом поужинать в одном из ресторанов.

Заблудиться здесь было невозможно — все улицы вели на ратушную площадь. Гулял я долго, меня удивляла старина и уютность городка, который все больше напоминал мне какой-то исторический лабиринт. Этот город мог бы понравиться Лике, вдруг подумалось мне. Нет, вру — такое «вдруг» стало для меня постоянным, привычным состоянием. Теперь, сталкиваясь с любыми проявлениями жизни, я ловил себя на том, что оцениваю их с точки зрения Лики…

4

…Меня всегда удивляло, что даже иронично настроенные почтенные граждане воспринимают телевизионщиков как неких небожителей, сами рвутся на телеэкраны и на следующий же день после участия в каком-нибудь ток-шоу гордо поглядывают по сторонам: узнают ли их прохожие? Я достаточно хорошо знал этот мир, как и то, что со временем все постепенно превращается в профанацию. Для меня важным было одно: откровенно признаться в этом. Я, например, мог заявить прямо: то, чем занимаюсь все эти годы, и есть профанация — достаточно талантливая (этого у меня не отнять), но все же — профанация. Я мастерски агитировал человечество раскупать моющие средства, жевательные резинки от кариеса, йогурты, шины и прочее. Мне необходимо всучить всю эту продукцию как можно большему количеству людей — от этого зависит, смогу ли я сам покупать все это. Примерно об этом я и размышлял, готовясь принять участие в этом семинаре, и, конечно же, не собирался произносить ничего подобного вслух. Разве что за рюмкой ракии с такими же, как я. Если они, конечно, здесь найдутся. Я знаю, Лика бы поняла меня. Я и сам только теперь начинал что-то понимать: на фоне всей этой профанации у меня наконец появилось нечто, что я всегда искал, — женщина, любящая меня таким, какой я есть, со всем моим внутренним скарбом. Она любила меня — всякого. Не героя, не мудреца, не богача. Она просто любила. И не дав мне времени осознать это, неожиданно исчезла из моей жизни. Неожиданно, жутко и тихо. Так тихо, как и любила. Она жила во мне, как песчинка внутри ракушки — мозолила мое нежное эгоистичное нутро, и вот выпала наружу. И вот теперь я думаю о ней так, как она бы того хотела. Знаешь ли ты об этом, Лика?.. Ау!..

…Отсидев на торжественном открытии семинара, я решил, что делать мне здесь нечего. Тем более, что моего присутствия никто особенно и не требовал. Зато бейдж давал право на свободное посещение всех музеев. Я решил воспользоваться этим.

Каждый день в восемь утра к отелю подъезжал «рафик», в котором уже сидели две продвинутые девицы в коротеньких джинсовых шортах, наполовину обнажающих их смуглые ягодицы, и два оператора-итальянца. По дороге мы заезжали в несколько отелей, подбирали еще пару-тройку коллег и этой веселой компанией ехали в Цетин (или — Цетинье, как произносили местные). Там, в конференц-зале одного из пятизвездочных гранд-монстров, нас — человек сто — мариновали до вечера с перерывами на обед и пятнадцатиминутные «кофе-брэйк» каждый час. После двух-трех докладов и просмотра нескольких роликов я незаметно сбегал в город.

Монтенегро (мне почему-то приятней называть эту страну именно так) — маленькая страна, которая не так давно входила в состав бывшей Югославии. Несмотря на то, что официальной столицей Монтенегро считалась Подгорица, сердцем ее был Цетинье. Этот живописный городок мало отличался от других — несколько улочек, множество кафе, желтые плиты площадей, обилие ореховых деревьев и потрясающе готические здания.

Я шел куда придется, останавливаясь в кафе, чтобы выпить кружку светлого местного пива, которое пришлось мне по вкусу. Однажды набрел на монастырь, в котором хранится рука Иоанна Крестителя. Я тупо смотрел на эту темно-коричневую высохшую конечность и в который раз спрашивал себя: что сказал бы Лика? Думаю, ей бы это зрелище не пришлось по вкусу…

Возвращался в город, где был мой отель, своим ходом — автостопом. И местные жители не брали с меня ни копейки.

Так прошла неделя, к концу которой меня убаюкала эта тихая, почти растительная жизнь, с ее медленными, растянутыми во времени вечерами, пропитанными запахом кофе. Усатые смуглые аборигены сидели целыми днями в «кафанах» (так здесь назывались кафе) за рюмочкой ракии, и напоминали мне каменные статуи — такие же застывшие и древние, как горы.

Вообще, впечатление было такое, будто ты попал в табакерку турецкого паши — настолько замедленной была жизнь в этом городе. И неожиданным выглядело любое движение и удивительная музыка, очень похожая на восточную. Однажды, стоя на балконе, я наблюдал «черногорскую хору»: четверо мужчин, взявшись под руки, образовали круг, им на плечи взобрались еще четверо и столько же влезло на «третий этаж». Вся эта конструкция из людей начала медленно кружиться под музыку, доносящуюся из ресторана. И от этого танца повеяло чем-то настоящим, древним и вечным. Я представил себе, как непринужденным и привычным жестом кладу руку на плечо Лики и мы смотрим на это вместе. Глаза ее раскрыты по-детски широко. Она смеется, сжимает мою ладонь…

5

«Клинцы» — это барабанные палочки, «цинциляция» — что-то вроде «барабанить». Я сидел в кафане и слушал эту незатейливую песенку. Я уже исходил весь город вдоль и поперек, до отъезда оставалось три дня. И я не знал, чем бы заняться. Допил пиво, вышел из «старого города» и спустился вниз, к озеру. На набережной, как пауки в своих сетях, под плетеными навесами сидели представители частных туристических фирм. Они не навязывали своих услуг, как это бывает в Турции или Египте. Стенды за их спинами были обклеены рекламными фотографиями, под каждой — подпись: «Дайвинг», «Серфинг», «Морская прогулка», «Монастыри» и цена услуги. Я никогда не рассматривал эти стенды. Но почему-то именно сейчас мне пришло в голову, что неплохо бы напоследок понырять с аквалангом. Я подошел к хозяину стенда и сел в плетеное кресло напротив него.

— Что господин желает?

Я объяснил, что господин желает поплавать с аквалангом, но так, чтобы это было не в группе, а как-нибудь отдельно от других.

— Господин хочет персональный дайвинг?

Да, господин хотел именно этого.

— Нет проблем! — воскликнул хозяин. И начал объяснять, какой будет моя поездка, сколько это будет стоить и в какую бухту меня могут отвезти хоть сейчас.

— О, это очень красивое место! Вот посмотрите…

Он развернул передо мной альбом с фотографиями, на которых были запечатлены счастливые туристы (главным образом — женщины), позирующие под водой в окружении рыб. Очевидно, хозяин покупал у фотографа дубликаты наиболее удачных снимков, экономя на художественной съемке. Я лениво полистал альбом, непроизвольно возвращаясь все время к одной фотографии: блондинка с длинными волосами, вздымающимися над головой, сквозь стекло маски глаза смотрели в объектив слишком серьезно, трубка, зажатая губами, искривляла нижнюю часть лица, у протянутой ладони — маленькая желтая рыбешка…

— Господин берет поездку? — Голос хозяина вывел меня из ступора (со мной такое случалось довольно часто).

— Что? Да… Я подумаю…

Я встал и пошел вдоль набережной.

Дошел до поворота. Закурил. Оперся спиной об ограду и огляделся. Каждая вторая или, по крайней мере, пятая девушка в этом крошечном чужом городке казалась мне похожей на Лику. Когда я находил схожесть, мысленно радовался, мне казалось, что Лика точно жива — дышит, ходит, смеется так же, как и эти беззаботные незнакомки…

Я быстрым шагом вернулся к палатке хозяина дайвинга.

— Могу ли я еще раз взглянуть на фотографии?

— Конечно! — И он протянул мне несколько альбомов. Я безошибочно выбрал тот, где была блондинка, которая привлекла мое внимание, — сразу же раскрыл на этом снимке и впился в него глазами. Как она была похожа на Лику! Смущал только цвет волос. А еще — спортивность фигуры. Я хотел поблагодарить и вернуть альбом, но не мог оторваться от взгляда из-за стекла маски. «Бред какой-то… — подумал я, — этого не может быть…»

— Скажите, что это за снимки? Откуда они у вас? — спросил я.

— Снимки настоящие — с места, где ныряют мои клиенты. Не сомневайтесь! Там очень красиво. Не пожалеете…

— Я не о том. Я хотел бы узнать, кто делает эти фотографии?

Хозяин окинул меня удивленным взглядом.

— Эти делал Влайко, мой фотограф. Господин чем-то недоволен? Я могу чем-то помочь?

— Да, — поспешно сказал я, — продайте мне этот снимок.

Мне хотелось поскорее унести его и внимательно рассмотреть наедине с самим собой.

— Да берите так! — улыбнулся хозяин. — Господину понравилась дама?

— Еще не знаю… Она просто похожа на… одну женщину, которую я ищу.

Я взял снимок и оставил на столе монетку в один евро.

— Спасибо, — кивнул мне хозяин. — Удачи вам!

Я ушел, потом снова вернулся.

— Как вы думаете, фотограф может знать, что это за женщина, откуда, как ее зовут?

— Ну что вы, господин! У нас не принято задавать лишних вопросов. Впрочем… — он задумался, — Влайко — парень общительный. Только этот снимок — прошлогодний. Вряд ли он что-то вспомнит…

— А где я могу найти этого Влайко? — спросил я и положил на стол еще одну монетку.

— Э-э… С парнем давно уже неладно, — покачал головой хозяин, — после несчастного случая в море он у меня не работает. А живет он в Будве. Сейчас напишу адрес…

По дороге в отель я зашел в антикварную лавку и купил лупу.

В номере было прохладно и тихо, я задернул тяжелые шторы, включил бра, вынул из кармана фотографию и лупу. Лицо аквалангистки приблизилось ко мне настолько, что я смог разглядеть цвет ее глаз. Они были зеленоватыми, как у царевны-лягушки…

6

У меня оставалось еще два дня… Я ни в чем не был уверен. Но если бы я был экстрасенсом, мог бы поклясться, что от фотографии, которую я не выпускал из рук, исходило тепло. Здравый смысл подсказывал, что это — не она, что этого не может быть, потому что… А собственно, почему?..

Утром я отправился в Будву — курортный город на побережье.

Прибыл туда около полудня, когда солнце уже жарило во всю, а пляжи кишели людьми. Я взял такси и назвал адрес. Говорил я на английском, который здесь хорошо понимали даже продавцы в магазинах. Водитель повез меня куда-то на окраину, где не было отелей и море проглядывало между новостройками рваными синими лоскутами. Дом, в котором жил фотограф, оказался вполне приличной многоэтажкой, правда, в подъезде было сыро и мрачно, а на стенах красовались надписи и рисунки, сделанные аэрозольными красками. Почти все как у нас… Я поднялся на четвертый этаж и нажал кнопку звонка. К двери долго не подходили, а потом я услышал какое-то деревянное постукивание и шуршание, будто кто-то медленно шел, волоча ногу. Парень, открывший дверь, действительно опирался на костыли.

— Вы Влайко? — спросил я.

— Да, — ответил он, — а что?

Я достал из кармана фотографию.

— Этот снимок вы делали?

Он неловко оперся рукой о косяк двери, взял фотографию, поднес ее ближе к глазам.

— Может быть… Но я давно этим не занимаюсь. А в чем дело?

— Можно мне войти? — спросил я. Парень пожал плечами и запрыгал на своих костылях в глубь квартиры, я двинулся за ним. Мы прошли на кухню.

Влайко осторожно опустился на стул, поставил костыли и указал мне на кресло напротив себя.

— Что с вами произошло? — решил спросить я.

— А… Попал под винт, до сих пор лечусь. Уже три операции сделали. Так о чем вы хотели спросить?

— Хозяин дайвинга сказал мне, что этот снимок делали вы, — начал объяснять я, волнуясь, что он плохо поймет мой английский. — Может, вы сможете припомнить, кто эта женщина, откуда, как ее имя? Я понимаю, что все это несколько странно, но все-таки…

— Действительно, странно! — насупился Влайко. — Разве я могу запомнить всех, кого фотографировал? Знаете, сколько их бывало за день? А за месяц? А за весь сезон?! И что, я их всех должен был знать по имени? Такое скажете…

— Да, конечно, я понимаю…

Очевидно, вид у меня был расстроенный.

— Ну-ка, — сжалился надо мной Влайко и протянул руку за снимком. — Дайте-ка еще раз взгляну…

Он с сомнением уставился на фото.

— У меня тысячи таких дамочек отснято… — бурчал он. — Эта такая же хорошенькая, как и другие… Я не могу вспомнить даже тех, с которыми… Что теперь об этом вспоминать?.. Белый купальник… белые волосы… желтая рыбка… Плохая композиция… А качество хорошее. Не будет у меня больше такой работы, это уж точно… Нет, не помню! — вернул он наконец снимок. — Ничем не могу помочь! Сами подумайте — как мне всех упомнить?! А зачем она вам нужна, эта дамочка?

— Она очень похожа на мою жену…

— А-а… Тем более ничего не скажу. Тут их знаете сколько отдыхает с чужими мужьями?! Вы у нее сами спросите, с кем она тут была… А я в эти игры не играю. Мне плевать.

Я поднялся. Конечно же! На что еще я мог рассчитывать?

— Извините, что побеспокоил.