Пуговица Артемьева Галина

Часть первая

Лика

«Я умерла 25 сентября 1997 года…

Каждый раз, когда воскрешаю в памяти тот день, закрываю лицо ладонями — даже если в это время нахожусь среди людей…

…Я ехала на вокзал с таким чувством, словно меня отправили в космос. На пульте у водителя мигала красная лампочка — уж не знаю, что это было: огонек счетчика или магнитолы, — мне казалось, что эта мигающая лампочка отсчитывает секунды моего пребывания на Земле. Подсознательно я искала возможность остаться. Но в кармане лежал билет, краски и этюдник прибыли на место раньше меня, погода была прекрасная и такси ехало быстро.

У меня оставалось время до поезда, я побродила по привокзальной площади. И увидела то, что могло бы изменить планы: „наш“ шкаф в витрине, на нем висела табличка „Продается!“. Я испытала немыслимое облегчение: повод найден! Деньги у меня были, и я быстро оформила покупку. А потом мне пришла в голову „гениальная“ идея: побуду дома, а потом, перед твоим приходом, спрячусь в шкафу. Вот такой должен был быть сюрприз…

Что было дальше? Я умерла…

Я вернулась на вокзал, купила новый билет и села в поезд…»

1

…В институте ее называли Лиса. Из-за рыжих волос и зеленых глаз.

Лиса явилась вечером, на следующий день после открытия биеннале. В это время молодые художники и гости ужинали, собравшись у большого мангала. Посреди поляны были накрыты фуршетные столики. Неподалеку камерный оркестр наигрывал мелодии Вивальди. Метрах в сорока от импровизированной гостиной располагались вместительные брезентовые павильоны с экспозициями, еще дальше — палатки для участников. Иностранные гости и журналисты поселились в живописном гостиничном комплексе районного центра. Их за склоном горы ждали автобусы. Гости выглядели довольно респектабельно на фоне богемной братии. Белые сорочки мужчин светились в сумерках, будто неоновые. Легкая музыка, звон бокалов, приглушенные голоса и черная лохматая гора… Она дышала как живая и напоминала гигантское животное, уснувшее в стране лилипутов.

Едва уважаемая публика вместе с оркестром отбыли — картина изменилась. На поляне осталось человек тридцать. Из магнитофона понеслись совершенно другие звуки, на столах рядом с недопитым шампанским появились бутылки с водкой, в воздухе запахло «косячками», художники сгрудились у костра. В этот момент на поляне появилась она.

— Смотрите-ка — Лиса! — Первым ее заметил Птица — худощавый парень, в «миру» именуемый Сашей. — Приехала-таки…

— И как всегда, в своем репертуаре… — подхватила керамистка Вика. — Словно с луны свалилась…

— Да ладно тебе! Лиса она и в Африке Лиса! — сказал еще один их товарищ — Влад. Стрельнув недокуренным «бычком» в ближайший куст, он поднялся навстречу девушке, растерянно оглядывающейся по сторонам. — Пойду встречу нашу королеву, а то заблудится…

Лиса была бледна, джинсы по колено измазаны грязью, на заостренном лице застыла маска безразличия. Ее усадили у костра, кто-то протянул стакан с водкой и шашлык на деревянной шпажке. Лиса молча опрокинула стакан, отчего Вика даже присвистнула, удивленно оглядев компанию.

— Молодец! — сказал Птица. — Наш человек. А то всегда держишься как неродная…

— А когда она тебе была родной, позволь узнать? — хмыкнула Вика. — Лиса — не нашего поля ягода. При таком-то папочке. Да и муженек ему под стать. Так что спи, Птица, спокойно.

— Может, косячок забить? — пропустив мимо ушей замечание подруги, обратился к Лисе Птица.

— Молчание — знак согласия! — Влад протянул девочке свою очередную сигаретку. Ребята переглянулись. Зависла пауза, во время которой Лиса покорно сделала несколько затяжек.

— Вот он, наш ангелочек! — рассмеялась Вика. — Видно, достала ее семейная жизнь!

Все дружно рассмеялись. Птица долил водки в стакан, который Лиса все еще держала в руке:

— Пей, дорогая, дома не нальют!

Повинуясь команде, Лиса сделала несколько глотков, и Вика сунула ей в рот виноградину. Влад сел рядом и обнял девушку за плечи:

— Ну вот и румянец появился! А то сидишь, как забальзамированная. Отвыкла от компании. Ничего, за пару дней сделаем из тебя человека!

— Прикид нужно сменить, — критически заметила Вика. — Да и хаер у тебя, как у институтки. Слушай, а хочешь, я тебе дреды сварганю?!

— Точно! — обрадовался Птица. — Викуся у нас мастер по дредам! Давай, Лиса, соглашайся! Папочка на уши встанет!

— Решено! — Вика поднялась с травы и потянула подругу за руку. — Пошли в палатку! Дреды — это круто! Завтра на пленэре будешь неотразима. Айда!

Лиса не сопротивлялась. Это было странно, непривычно и действовало на однокашников возбуждающе. Веселой гурьбой они направились к палатке. Объект эксперимента усадили в центре на табурет, сами уселись на раскладушках, потягивали пиво из банок. Вика взялась за работу. Сначала железной расческой начесала пряди до образования плотных волосяных тромбов. Процесс был довольно неприятным и болезненным, но Лиса сидела тихо и послушно, только голова дергалась в разные стороны, как у куклы. Затем Вика достала из рюкзака вязальный крючок (она всегда возила с собой нитки, из которых плела ажурные шляпки на продажу) и аккуратно заправила оставшиеся волосинки внутрь тугих дредов. В это время Влад расплавил в жестянке восковую свечу. Вика ловкими и умелыми движениями втерла это варево в каждую дредину. Лиса сидела с закрытыми глазами и, казалось, спала… Вика аккуратно опалила зажигалкой лишние волосинки и еще раз обработала дреды крючком.

Когда работа была закончена, за окошками палатки уже розовело утро, а утомленные зрители дружно храпели на своих раскладушках.

2

В девять утра палаточный городок окончательно проснулся. К импровизированной столовой сползались сонные живописцы, становились в очередь к лотку с пивом. Через час все должны были отправиться в горы на пленэр. У художников был такой вид, будто они спали не раздеваясь. Больше других в глаза бросалась девушка, приехавшая накануне. Ее невозможно было узнать! Негритянские косички торчали вокруг лица. Увидев ее, все зааплодировали. Кто-то протянул ей банку с пивом, кто-то стащил с ее плеча тяжелый этюдник. После яичницы и крепкого кофе художники нестройными рядами двинулись в горы. А там разбрелись в поисках выгодных ракурсов.

— Слушай, — шепнул Вадим Вике, которая устанавливала на поляне этюдник, — ты заметила — Лиса еще не произнесла ни единого слова… Или мне показалось?

— Не бери в голову, — отмахнулась Вика, — она всегда мало говорила.

Оба покосились в сторону Лисы, которая расположилась метрах в двадцати от остальных.

— Да… — задумчиво произнес Вадим. — Дома ее не узнают. Ты из нее страшилище сделала…

— А по-моему, очень даже хорошо! И голову мыть не надо! Между прочим, такой причесон в парикмахерской стоит гривень триста, не меньше! А тут — на шару…

— Все же мне кажется, что с ней что-то не то…

— Давай работай, психолог! — хмыкнула Вика. — И другим не мешай! Через пару часов иностранцев притарабанят — нужно успеть. Вдруг что-то купят?!

…Осеннее утро в горах — плотное желе, прохладная и прозрачная масса, которую, казалось, можно было держать в руках, настолько вкусным был воздух, настолько пестрым пейзаж, словно сотканный из объемных шерстяных ниток. А если отойти от того места, где Лиса механическими движениями расставила этюдник, и оттолкнуться от края каменной площадки — можно взлететь. И лететь долго — минуты три — к кобальтовой ленте реки, с вышитыми на ней золотыми лучиками. Даже больно было глазам смотреть на эти ослепительные вспышки. Река внизу тоже казалась вышитой между такими же вышитыми, но более толстыми нитками, участками леса, в который время от времени вклинивались огромные каменные валуны. Лиса отложила кисть и взялась за мастихин: такой пейзаж нужно вылепливать чистой краской! Раньше она бы никогда не решилась на такое. Но сейчас она лепила на холсте нечто фантасмагорическое. К обеду стало ясно, что это будет ее единственная картина, нарисованная здесь, — или придется ехать за красками в город. Услышав гонг, созывающий художников на обед, Лиса вытерла руки о джинсы, и Вика, глянув на Вадима, выразительно покрутила пальцем у виска.

По холмам уже бродили группы вчерашних гостей. Они подходили к этюдникам, нависали над спинами художников, обсуждали увиденное. Кто-то давал интервью.

— Замечательно! — услышала Лиса за своим плечом мужской голос. Собственно, слово прозвучало несколько иначе, с едва заметным акцентом — «замье-чья-тельно». — Вы намерены («намье-рье-ны») это продать?

— Эй, Лиса! К тебе обращаются! — крикнула Вика, заметив, что подруга никак не реагирует на вопрос импозантного господина.

Девушка медленно повернулась. С лица иностранца сошла широкая фирменная улыбка. Минуты на три он замер.

— Простите, — наконец произнес он и сделал два шага назад, — извините…

Несколько секунд постоял у нее за спиной. Потом решительно достал из портмоне белую пластиковую визитку:

— Простите еще раз. Я бы с удовольствием посмотрел и другие ваши работы. Я хочу их купить. Вот моя визитная карточка. Пожалуйста, возьмите. Я буду в вашей стране еще год-полтора и смогу в любое время приехать к вам в мастерскую. Здесь — все мои координаты, мобильный телефон…

Лиса машинально сунула визитку в карман.

3

За несколько дней до окончания биеннале, ночью, я тихо выскользнула из палатки. Спала я не раздеваясь, вещей у меня не было. Мне нужно было немедленно бежать — от этих палаток, от запахов краски и спиртного, от непонятных слов и поступков каких-то не известных мне людей.

Я побрела в гору. И чем дальше уходила от лагеря, тем острее чувствовала — это то, что мне нужно. Я попала туда, где мне следовало быть. Я различала запахи, как зверь, и видела в полной темноте. Мне кажется, что я даже бежала на четырех конечностях, бежала всю ночь, пока запах палаточного городка не перестал меня мучить. На крутых склонах мои руки увязали в земле, и я чувствовала, что она подвижная и живая. Я шла, пока над верхушками сосен не задрожали розовые полоски утра. Они расширялись, разворачивались и ниспадали на горы и лес. Мне хотелось пить, и я наклонилась над ручьем, увидела на его дне целое подводное царство — улиток, пиявок, личинок стрекоз… А потом нагребла на себя опавшие листья и проспала целый день. А ночью снова двинулась в путь.

Если бы сейчас кто-то спросил меня, куда я шла — я не смогла бы ответить. Карабкалась на гору, спускалась в долину и снова понималась вверх. Здесь мне не было так страшно, как там, внизу, где я ничего не понимала…

4

Осень висела в синем просторе, как легкий батистовый платок. Время от времени ветерок вздымал его, и на долю секунды в цветистой природе приоткрывалась иная картина: она была бледнее прежней, с седой изморозью, которая постепенно надвигалась на горы. Сколько шла, как оказалась у небольшого, разбросанного по горам, будто колода карт, села, — не помню. Стоя на холме, я смотрела на хаты (некоторые были пустые, как зрачки слепца), на магазин с вывеской «Сельпо», колодец посреди дороги…

Хаты стояли далеко друг от друга и не были огорожены заборами. Я подошла довольно близко к крайней хате, которая стояла выше других, прислонилась к стене какого-то строения (наверное, это был хлев или курятник), сползла по ней вниз. Спиной ощущала тепло древесины, солнце омывало мое лицо, будто я окунула его в теплую воду. Ног я не чувствовала. Внутри все вибрировало, будто бы я долго и напряженно шла по канату…

Это было странное чувство, но оно приносило облегчение. Человеческую речь я воспринимала как неорганизованный поток звуков, зато любое проявление мира природы — шум ручья, шелест листьев, пение птиц, таинственный рокот леса и гор — было для меня понятным. Я руководствовалась только инстинктами, и это было так просто. Спать, есть, дышать, идти, сидеть и впитывать в себя солнечные лучи, снова идти… Все это заменило мысли, потому что мысли могли меня убить. Я задремала у теплой стены, но чутко, по-звериному. Мое ухо превратилось в локатор и улавливало тишайшие звуки. Казалось, я слышала, как где-то вдали жужжит пчела…

Услышала, как где-то в глубине дома скрипнула кровать, заскрипели половицы, зашаркали ноги по деревянному полу. Через несколько минут надо мной склонилась старушка, одетая в длинную темно-синюю юбку с мелкими красными цветочками, из-под плотного коричневого платка выглядывал другой — белый, тоненький, трогательно подвернутый у висков. Старушка, скрестив руки на животе, с удивлением смотрела на меня.

— Ты кто? — наконец сказала она. — Не пойму, хлопец ты или девка?

Отвечать мне было тошно, усталость сковала язык. Слова не имели для меня никакого значения.

— Где ж тебя носило? — снова спросила старушка, разглядывая мою грязную одежду. — Есть хочешь?

Она вытащила из кармана белое яйцо и протянула мне. Яйцо было еще теплым. Я схватила его и, раздавив ладонями, жадно высосала жидкость из скорлупы. Если бы даже оно упало, я была готова слизать его с земли, как это делают кошки или собаки…

— О Господи! — всплеснула руками бабушка и снова уставилась на меня сочувственным взглядом. — Куда ж ты идешь? Дом у тебя есть? Ну что ты так смотришь? Нету дома? Ты сирота? Что ж с тобой делать?.. Вон, все на тебе рваное… Листья в голове… Что ж с тобой делать?..

Я смотрела на нее. После яйца, вкуса которого я даже не ощутила, мне по-настоящему захотелось есть. На еду нужно заработать. Я заметила во дворе пустое ведро. В ведрах носят воду, это я помнила. Колодец стоял в нескольких метрах от дома. Я встала, взяла ведро и показала пальцем на колодец, а потом — снова на ведро, чтобы бабушка не подумала, что я хочу украсть его.

Я никогда не доставала воду из колодца, но все сделала правильно: прицепила ведро к крючку, спустила его вниз, а потом долго — целую вечность — крутила ручку, пока ведро оказалось наверху. Не выдержав, припала к воде и, кажется, выпила так много, что пришлось снова спустить ведро вниз.

Я еле дотащила ведро до дома и поставила его у порога. Старушка сидела на пороге и лущила кукурузные початки. Рядом стоял большой котел со свеклой. Из одной, как из мертвого тела, торчал нож.

— Спасибо, деточка, — сказала старушка и кивнула на котел. — Вот еще нужно свеклу нарезать для свиней. Сама ничего не успеваю… Да можно ль тебе нож в руки дать? Кто тебя знает…

Я вытащила торчащий из свеклы нож и начала нарезать ее, присев рядом со старушкой.

5

…Так я и осталась в этом затерянном среди гор, почти вымершем селе. Старушка жила одна, дети давно разъехались, муж умер несколько лет назад.

— Если тебе некуда идти, — сказала она, — живи у меня. Будешь помогать по хозяйству. Одной мне трудно уже. Я тебя кормить буду. Спать можешь на веранде. А там видно будет…

Вечером, после того как я вырубила сухие стебли кукурузы, бабушка дала мне тарелку с козьим сыром и стакан молока.

— Ну что, пошли в избу. Покажу тебе твое место.

И она повела меня в дом.

— Ляжешь тут вот, — указала на низкий топчан в углу просторной стеклянной веранды. — Тут есть одеяло, подушка. Завтра, если захочешь, поведу тебя в баню. Правда, баня у нас работает раз в месяц, но Яковлевна, заведующая, — подруга моя. Натопит. Все, спи. И я пойду. Завтра садом займемся.

Она плотно прикрыла за собой двери веранды, и я осталась в темноте. Сидела и смотрела в широкое мутное стекло, за которым виднелись причудливые силуэты старых деревьев. Еще утром я заметила с тыльной стороны дома большой сад, в котором, как разноцветные лампочки, висели желтые груши, красные яблоки и лиловые сливы. Внизу, в других дворах, урожай был уже собран… Не раздеваясь, я легла на топчан и с удовольствием вытянула уставшие ноги. Теперь, поменяв ракурс, я видела над собой темное небо, в котором, как рыбы в сетях, пульсировали звезды. Они водили хоровод, приближались и удалялись, то выпуская свои сверкающие усики, то боязливо сворачиваясь в ослепительный мячик. В ночной тишине было слышно, как дом наполняется звуками, деревянные стены веранды, остывая от дневного тепла, слегка потрескивали, где-то под полом шуршала мышь, время от времени в саду падали яблоки. На веранде витал аромат сухих трав, на расстеленных старых газетах лежали орехи, со стен длинными низками свисали сушеные грибы. Я впитывала звуки и запахи, как губка. Они были новыми, необычными и целительными. Я даже смогла впервые вздохнуть полной грудью — до этого было ощущение, что легкие забиты иголками.

…Звезды приблизились к самому окну и прижались к стеклу, расплющились, словно веселые детские личики. Я еще не могла улыбаться. Просто помахала им рукой и закрыла глаза.

6

Утро просочилось на веранду легкой молочной струйкой. Сад стоял по колено в тумане, который медленно оседал все ниже и впитывался в землю, делая ее мягкой и влажной. Я открыла глаза и увидела ту же картину, что и вчера: бабушка стояла надо мной. Но сегодня она держала в руке кружку молока и тарелку с налистниками — треугольными блинчиками с творогом, желтыми от домашнего масла и яиц.

Увидев, что я проснулась, старушка осторожно поставила всю эту роскошь на поломанный стул.

— Вот, поешь и приходи в сад. Будем снимать яблоки. Пора уже.

Хорошо, что она ушла, потому что я набросилась на блинчики, как волк. И едва не захлебнулась молоком.

Мне не нужно было ни одеваться, ни расчесываться. Я вышла в сад через двери веранды и замерла в восторге: таких фруктов я еще никогда не видела! Под тяжестью огромных яблок ветви деревьев гнулись до самой земли. Плоды были «щекастыми» и напоминали головки упитанных херувимов. Бабушка принесла кучу плетеных корзин и расставила их под деревьями. Я поняла, почему она сказала «снимать» — плоды были такими сочными, что брать их нужно было аккуратно, сок так и брызгал из них при прикосновении. Ветки, освободившись от груза, взлетали кверху и деревья благодарно кивали своими кронами.

После яблок настал черед слив. Таких же сочных, огромных, великолепных. Казалось, они были припорошены серебряной пыльцой. Но стоило стереть ее, как слива вспыхивала в руке лиловым фонариком. Сливы были сладкими, как мед. Нет, слаще меда… Я старалась работать быстро, но старушка все время опережала меня. Она успевала обработать два дерева, а я в это время заканчивала только одно. Полные корзины мы несли на веранду и высыпали сливы в большое алюминиевое корыто, их еще нужно было протереть и разложить для просушки. Яблоки мы сортировали и делили на три части: те, что не успели перезреть, ссыпали в погреб, битые нарезали и раскладывали на подоконники по всему дому, а некоторые старушка отбирала, чтобы сделать сок.

Работали почти до вечера. Когда я оглядела сад, увидела, что в нем больше нет красок — мы раздели его догола. В нем поселилась осень. Только на краю сада стояла одинокая айва. Я указала на нее, но бабушка махнула рукой:

— Эта может стоять до ноября. Слаще будет.

Когда мы наконец зашли в дом, мне показалось, что я попала в рай — повсюду лежали фрукты, от их запаха голова кружилась.

— Сейчас я в сельпо пойду, — сказала старушка, — а ты отдохни. Видно, что работать ты не привыкла. А по селу тебе шастать ни к чему — у нас тут везде уши и глаза. Еще скажут, что я батрачку взяла…

Она, казалось, совсем не устала. Сняла фартук и быстро пошла вниз по тропинке, ведущей в центр села.

Я осталась одна, села у окна и уставилась на айву. На каждой черной ветке висело по пять-семь желтых фонариков. Легкий ветер поднимал занавеску, висящую над незапертой дверью. Заглянула рыжая курица, громко кудахча, будто выражая свое недовольство миром, котенок прыгнул мне на колени и, отчаянно замурлыкав, принялся тыкаться прохладным носом в ладонь, настойчиво требуя ласки. На газовой плите что-то булькало в большой кастрюле — может быть, подружка той рыжей курицы… Я подумала: «Ай-ва…»

7

Я еще не понимала (о, до этого было еще очень далеко!), что какой-то новый, неведомый прежде смысл может появиться в жизни только оттого, что ты наблюдаешь за садом. Просто изо дня в день смотришь за окно на деревья. Никогда я еще не видела, как на смену одному времени года приходит другое. А здесь, в этом маленьком селении, отгороженном от всего мира горами, впервые увидела чудо. Еще вчера в саду было лето, отягощенное плодами, насыщенное всеми красками, а сегодня он стоял прозрачный и чистенький, как операционная или зал перед балом, а на следующий день, раскрыв глаза, я увидела, как в это пустое чистое пространство вошла зима. Она была едва заметна — легкая тень мелькнула среди обнаженных деревьев. Но этого было достаточно, чтобы почувствовать ее прохладное дыхание. Впереди был долгий период межсезонья, но, клянусь, три времени года, как в кино, отразились в окне веранды за один день!..Заметила бы я это раньше? Вряд ли… Что-то случилось не только с моим слухом и голосом, но и со зрением. Все обострилось, и то, на что прежде я не обращала внимания, представало передо мной как откровение и открытие. А смысл человеческих отношений был утрачен. Смысл — блуждающий в темноте огонек. Загорается неожиданно и так же неожиданно гаснет. Когда он маячит вдали — мы двигаемся, радуемся жизни. Когда он гаснет — все угасает вместе с ним. На первое место выходят только физиологические потребности организма. Порой кажется, что жизнь становится легче. Но и… страшнее. Этот период темноты и бессмыслицы ведет к безумию или беспорядку. И если он затягивается, человек деградирует или… или становится циником. Циник-нищий — это законченный преступник. Циник-богач — механизм для удовлетворения потребностей.

Но мне повезло: я была на природе, а она не дает сойти с пути истинного.

…Старушка будила меня в шесть. Целый день мы что-то вместе делали, вечером с полчаса молча сидели у порога (я смотрела, как во двор входит ночь), а потом шли спать. Старушка включала старенький черно-белый телевизор у себя в комнате, и до меня доносились мексиканские мелодии из сериалов. Время исчезло. Прошлое висело над моей головой, как чугунный шар на тонкой нитке, но она, эта нитка, почему-то не рвалась. Если бы оборвалась — шар раздавил бы меня… Наверное, я должна была жить…

8

Дом, приютивший меня, находился выше других. В селении жили старики, и подняться на гору было для них делом нелегким. Поэтому первого нового человека я увидела не скоро. Раз в месяц старушку навещала ее подруга — такая же сухонькая, сгорбленная и проворная. Это была банщица Яковлевна.

Увидев меня впервые, она всплеснула руками:

— Господи помилуй! Это что за негра такая? Откуда?

— Бог ее знает, — ответила моя хозяйка, — приблудилась, из лесу пришла…

— А Петровичу ты сказала?

— А то ты нашего Петровича не знаешь! Уже с утра лыка не вяжет. Да и зачем ему говорить? Погубит приблуду, как Иеланума…

Во время этого разговора я сидела на стуле посреди комнаты и вертела головой, стараясь понять, о чем они говорят и чем мне грозит этот визит. Сердце мое трепетало, как флажок на ветру.

— Наверное, мы ее напугали, — заметила Яковлевна, — смотри, как дышит.

— Иди, посиди с нами! — позвала меня за стол хозяйка, — чаю попьем…

— Помыть бы ее нужно… — заметила банщица, — а на голове-то что! Прическа, как у Игнасио из «Тропиканки»!

— Не у Игнасио, а у Хуана Карлоса!

— Ты все путаешь. Карлос — сын миллионера, у него не может быть такой прически! — авторитетно сказала Яковлевна. — А Игнасио — тот бедняк, в которого влюблена Мария!

Старушки заспорили. Обиженная Яковлевна стала собираться домой. Я взволнованно смотрела на обеих.

— Ну чего ты, Яковлевна, — миролюбиво произнесла моя хозяйка. — А как же чай?

Яковлевна поджала губы, но все же уселась на место и снова уставилась на меня.

— На вот! — произнесла наконец она, протягивая мне печенье.

Обе подруги, подперев руками подбородки, смотрели, как я ем.

— Знаешь что, — сказала Яковлевна, — она хоть и приблуда, а все же — девка! Ты приводи ее ко мне завтра, ближе к ночи. Я воду нагрею — искупаем ее. Может, и к Петровичу заведем. Какая-никакая, а все же — власть. Может, ищут ее…

Я перестала жевать печенье и отчаянно замотала головой.

— Нет уж! — решительно сказала моя хозяйка. — Бог послал — Бог и решит, что дальше делать. Хватит с нас Иеланума, у меня за него до сих пор душа болит. Сообщили о нем — и что? Кому он тут мешал? А был он — посланец. Истинно говорю — святой… Может, эта приблуда нам вместо него дана…

— Да, Иеланума жалко… — вздохнула Яковлевна и обернулась ко мне: — Ты знаешь Иеланума?

Это имя меня взволновало. От сочетания звуков захотелось плакать. Имя звучало печально и тревожно, как зашифрованная фраза, как название пропасти, как вой одинокого зверя. В нем не было ничего человеческого.

— Да не знает она его! Не трогай девку. Видишь, она не в себе… — сказала моя старушка.

И они заговорили о таинственном Иелануме. Я прислушивалась, пытаясь разобрать их слова…

9

…Его нашли пятнадцать лет назад в медвежьей берлоге. А до этого местные жители не раз видели в лесу странное существо, передвигающееся на четвереньках, но без шерсти и хвоста. Существо с обезьяньим проворством бежало следом за большой медведицей. «Оборотень!» — решили крестьяне и перестали охотиться в тех местах. Медведица вреда не приносила. Более того, находилась под охраной закона, запрещающего истреблять редких животных.

Потом времена изменились. Внизу, у трассы, построили частный ресторан, и хозяин внес в меню дорогое блюдо — отбивную из медвежьего мяса. За каждую тушу платил бешеные для этой местности деньги. А денег у населения было маловато. Вот тогда-то и пришел черед медведицы.

Семеро односельчан, вооружившись ножами и кольями (многие уже сдали оружие в милицию), отправились на поиски берлоги. Перед тем каждый сходил в церковь и мысленно попросил Бога избавить его от первого удара.

Стояла зима. Медведица спала в своей берлоге. Ее выкуривали дымом, совали внутрь берлоги факелы, пытались разбудить криками и звоном крышек от походных котелков. Наконец с угрожающим ревом она медленно вылезла из своего убежища и встала на задние лапы, загораживая собою вход. «Разом!» — скомандовал вожак, и семь кольев впились в грудь двухметрового зверя. Медведица сделала несколько шагов и упала так, что колья под весом тела пронзили ее насквозь. Они торчали из спины и делали ее похожей на мифическое животное.

А потом в берлоге нашли «оборотня»… Он лежал в глубокой выемке, еще хранившей тепло медвежьего тела, и тихо скулил. Когда странное существо вытащили наружу и бросили рядом с телом медведицы, вокруг которого уже расплывалось красное пятно, превращая снег в вишневую пенку, «оборотень» поднял голову кверху и издал странный звук: «И-и-е-е-ла-а-ну-у-м-м-м!..»

Медведицу повезли в село на санях. Существо завернули в кожух и положили рядом с ней. А по дороге завезли в местную амбулаторию. Здесь работали фельдшер и пожилая медсестра. Осмотрев пациента, они пришли к выводу, что это человек. Только одичавший. Видимо, он прибился к медведице, потерявшей своих детенышей, и она вырастила его. Сколько лет человек провел в лесу, откуда он и какого возраста — все это оставалось загадкой. Первое время существо рвалось на улицу и протяжно выло. По звуку вырывающемуся из его гортани, ему дали имя — Иеланум.

Семь лет до него никому не было дела. Иеланум жил в амбулатории. Его научили надевать холщовые штаны и сорочку, есть из миски и спать в кровати. Местные жители по очереди приносили ему еду. Бывало, шли в амбулаторию, как на праздник или в церковь, всем семейством, а потом через окно наблюдали, как он ест. Заметили: посещение «лешего» приносит удачу. То выздоровеет корова, то придет из города долгожданное письмо от родственников… Старый фельдшер, соскучившийся по науке, каждый день занимался с Иеланумом, записывая его реакции в большую амбарную книгу. Большую часть времени Иеланум сидел на койке и смотрел в окно. Зимой в его памяти, очевидно, всплывала картина убийства медведицы, и он душераздирающе выл на луну.

А потом в селение начали приезжать журналисты. Сначала — местные, потом — из столицы, а позже — и иностранные. Иеланум прятался от вспышек фотоаппаратов и камер и угрожающе рычал.

Однажды в село въехал зеленый фургон. По распоряжению сверху Иеланума забирали для исследований в столицу. У амбулатории собрался народ, «леший» бился в руках крепких санитаров, фельдшер плакал и пытался вырвать своего подопечного из рук садистов. Когда Иеланум обессилел и затих, его бросили в кузов.

Фургон уехал. Еще долго в ушах сельчан звучал его последний крик: «И-и-е-е-а-а…» Больше об Иелануме никто ничего не слышал.

Правда, три года спустя в программе «Взгляд» показали сюжет о странном человеке, живущем в доме престарелых где-то в… Башкирии. Местный врач поведал с экрана, что человека воспитала медведица. И, несмотря на то, что он давно уже живет среди людей, он так и не научился ни разговаривать, ни понимать человеческую речь. Потеряв научный интерес к феномену природы, его поселили здесь, среди старых и убогих. Врач рассказывал и поглаживал пациента по лохматой голове, а тот смотрел в телекамеру немигающим взглядом. Кто-то из сельчан смотрел этот сюжет и после, собрав у сельпо толпу зевак, бился об заклад, что это был их Иеланум…

…Имя его — ветер в поле, имя-вой, в котором больше смысла, чем в человеческой болтовне.

Иеланум не любит слов и никогда не найдет себе собеседника. Слова — пиявки, которые наполняют рот горечью.

Иеланума вытолкнули в мир, и мир не принял его.

Иеланум смотрит на жизнь из глубокого колодца, но видит только круглое пятно яркого света и ничего не понимает в суете теней вокруг себя.

Иеланум строит свой мир — в себе.

Иеланум не заставляет любить себя.

Иеланума никто не любит — он вызывает лишь страх и отвращение.

Одиночество Иеланума не согрето ни одним лучиком, ни одной случайной птичкой, есущей в своем клюве ветвь на вершину его одиночества.

Одиночество Иеланума — бесконечно.

Иеланум бредет из темноты во тьму — свет пугает его.

Иеланум — свет света и тьма тьмы: ни там, ни тут его не поймать.

Никто не обращается к нему, никто не зовет его — и только поэтому мир не переворачивается.

Иеланум — тот, кто обезумел по собственному желанию…

10

…Этой ночью я долго не могла заснуть. Думала о «лешем». Кто и когда предал его? Кто оставил в лесу? И зачем ему этот мир, этот дом престарелых в чужом краю?

Утром, когда звезды в поседевшем небе начали лопаться, как пузыри, я почувствовала, что у меня болит голова. Точнее — кожа, и даже волосы.

Попробовала залезть в них пятерней и наткнулась на сбитую паклю. Что это? Я посмотрела на себя в стекло веранды и откинулась на подушку: сквозь силуэты деревьев на меня смотрело страшилище. Тугие стержни скрученных волос торчали в разные стороны. Кожа головы болела нестерпимо. Раньше я этого совершенно не чувствовала. Я замычала и начала дергать себя за эти жуткие волосяные тромбы, мне хотелось поскорее избавиться от них. Наконец я заметила на подоконнике ножницы. Они были ржавыми. Я начала кое-как срезать косы. Когда работа была закончена, взошло солнце. А мне стало легче. Настолько, что удалось впервые стянуть с себя свитер и грязные джинсы. Как я могла так долго быть в них?

Теперь я почувствовала, что болит не только кожа головы, но и всего тела. Впечатление было такое, будто с меня ее содрали — даже легкое прикосновение вызывало неимоверно жгучую боль. Но постепенно боль стихла. Я сидела на кровати совсем голая и прислушивалась к себе.

Пришла старушка, как обычно, принесла кружку молока. Увидев мою ощипанную голову, с подозрением посмотрела на меня:

— Ты что это? Буянила, что ли?

Я пригладила волосы, и старушка успокоилась:

— А-а… Порядок наводила? Это хорошо. Нужно держать себя в чистоте. В баню пойдем?

Я кивнула. И отодвинула от себя грязную одежду.

— Понятно. Сейчас найдем тебе одежду. А это, — старушка кивнула на мое тряпье, — сегодня постираем. Погода хорошая, до вечера высохнет.

Она взяла джинсы, свитер и, прежде чем унести их, с нескрываемым любопытством проверила карманы. Вытащила оттуда связку ключей, пачку денег и белую пластиковую карточку… Мы обе смотрели на эти вещи с удивлением.

— Это все твое? — наконец дрогнувшим голосом вымолвила моя хозяйка. — Да кто ж ты такая? Заявить на тебя, что ли? Вот задачу ты мне задала, девка… Что с тобой делать?

Она аккуратно сложила все находки в пакет и спрятала в ящик комода.

— Ладно. Разберемся. На вот, надень это! — Она порылась в комоде и бросила на кровать старый байковый халат и чьи-то растоптанные туфли. — Походи пока что так. Пойду постираю твои вещички. А то вдруг ты принцесса какая, а я тебя тут в грязи держу… Нехорошо. Вечером пойдем мыться.