От мужского лица (сборник) Соломатина Татьяна

Сосед справа (продолжение)

Бьются сухо бьются с треском

Стебли тонкие травы

Друг о друга и над лесом

Смотрит полный глаз луны

Хмель забытый первозданный

Ясной ненавистью в кровь

Как полночный гость незваный

Вихрь сеет нелюбовь

Луны полные выходят

как охотники на гон

Ветров псарню бьёт в ознобе

В предвкушении погонь

Век от века год от года

Ждут попавших на крючок

И танцует непогода

Как взбесившийся волчок

Снова осень… Первые заморозки. Первая крупа островками среди звенящей травы. Прошло около года, как Иваныч перебрался в свой дом. Однако всё, что я до сих пор мог сказать о другом своём соседе, складывалось лишь из наблюдений через окно кабинета на втором этаже. Иногда, заслышав шум щебёнки с его стороны, я подходил к окну и смотрел, как он выгружал что-то из своего старенького «Фольксвагена». Чем он занимался, я так и не выяснил, хотя, как правило, жители деревни были словоохотливы и весьма информированны обо всех местных и приезжих. Единственное, что мне удалось выведать, — это то, что его зовут Игорь и он «оч-чень странный молодой человек». Поговаривали, что когда он начинал строиться, понагнал много техники, сразу же поставил глухой забор метра на три, рыл котлованы, что-то бетонировал… Со слов местных, когда пыл и дым строительства рассеялись и первые любопытные повисли на невысоком заборе, сменившем первый, их взглядам предстал небольшой, но опрятный дом и огромного размера несуразный сарай посередине двора.

На мой поверхностный взгляд, уклад его жизни не располагал к общению с себе подобными, что было мне близко, хотя и неприятно. Как любой интеллектуальный сноб, я считал обособленное существование личной привилегией и с подозрением относился к любому, рассуждающему на эту тему и уж тем более демонстрирующему аналогичное поведение. Но именно поэтому меня и тянуло к нему. Плюс отсутствие информации. В нашем мире загадочность не котируется и вызывает у людей сначала желание проникнуть в тайну, а в случае неудачи — чувство отчуждённости или даже агрессию. Я не искал повода познакомиться, для этого всегда можно было просто выйти на улицу и постучать в калитку. Скорее я был готов к общению, а сформировавшийся мотив должен был сам создать соответствующую ситуацию, где по воле высших сил все будут расставлены по своим местам и таким образом всё будет правильно и своевременно. Так оно и вышло позже, естественно.

За долгое время моих случайных наблюдений за Игорем из окна второго этажа я несколько раз видел у него красивую высокую женщину с чёрными волосами. Ещё весной я стал невольным свидетелем сильной ссоры между ними. А в начале лета появились дети. Мальчишка и две девочки. Из чего я сделал вывод, что ему удалось выторговать их на летние каникулы. Всё как у многих. Ничего особенного.

Наше знакомство — а точнее, наш первый разговор, — случился при совершенно обыденных обстоятельствах. Как-то вечером, вернувшись домой, я обнаружил у себя в почтовом ящике плотное казённое письмо, где в графе получателя стояли его адрес и фамилия.

— А-а, понятно, — сказал он, поздоровавшись. Вскрыл конверт, быстро пробежал глазами содержимое и швырнул всё в картонную коробку, стоящую у стены в прихожей. — Чайку?…

За очередной чашкой чая

Сегодня безупречно вышел мазок

В левом верхнем углу холста

Но сомнения тяжёлых рам

Стёрли радость из глаз и с лица

И никто не пришёл чтобы им

Поставить это в упрёк

Я устал и прилёг на ковёр

Головою у самых ног

«…Странный случай зарегистрирован сегодня в… Выехавшая на место группа экспертов склоняется к версии массового гипноза… Люди утверждают, что на несколько часов как бы выпали из жизни… другие склонны утверждать более эмоционально… всего зарегистрировано около полутора тысяч… напоминаем вам, что это не первый случай подобного рода… по непроверенным пока данным… но первый такого масштаба…»

— Выключи ты эту галиматью!

— Ты слышал?

— Слышал. Ну и что?

— Ты же сам говорил — следи за странностями, ничего не происходит случайно.

— Говорил. Ну и что? Ещё один случай вырос до размеров мини-сенсации — и об этом стоит потрубить пару дней. Шоу-бизнес, знаешь ли. Рейтинги повышают стоимость рекламного времени. Делов-то.

— А в чём же тогда неслучайность?

— У них рейтинги, а у тебя — событие. Но событие в ряду, событие ко времени, событие, воспринятое тобой неким образом или даже просто воспринятое, — это не случайность. И начиная с какого-то момента, не случайность спрашивает: «Что дальше?»

— Ну, я же серьёзно.

— А я ещё серьёзнее. Ты опять не понял — это не шутка. Тебе нужна оценка? Пожалуйста. В периоды нестабильного прогресса или стабильного регресса человеческой расы, называй как хочешь, вопрос целесообразности существования текущих форм жизни всплывает у них там, наверху, на повестке дня каждый миг. Напряжение в «сети» достигает предельных величин. В этот период учащаются неконтролируемые взаимопроникновения так называемых тонкого и физического миров. Ввиду несоответствия их пространственно-временных континуумов, подобные взамопроникновения могут приводить к мини-провалам времени и прочим спецэффектам. Это, на самом деле, происходит иногда единичными случаями. Но когда подобным образом накрывает географические районы — это значит, что в мероприятии задействована аура матушки Земли, а это уже другие порядки взаимодействий. Верна и обратная логика: если нам с тобой по телевизору рассказывают о мини-коллапсах временного континуума, соотносимых с масштабами энергетического поля Планеты, значит, всё то, о чём я только что говорил, происходит прямо сейчас, понял?

— Не очень.

Мы замолчали ненадолго, потом он продолжил.

— Давай проще. Вернадский в своё время ввёл понятие ноосферы, назвав Планету вместе со всем живущим на ней единым организмом. Самостоятельным организмом, мыслительные и чувственные процессы которого протекают в несколько иной плоскости или на другом уровне, чем наши отдельно взятые человеческие. Пока, во всяком случае. Мы, люди, являемся одновременно и самостоятельными созданиями, и частью нечто большего. И лишь на том уровне, что принято пространно называть «духовным», мы можем воспринимать то большее, частью чего являемся. От взаимодействия мыслящих существ с Планетой в целом зависит состояние этого организма — назовём его «планетарной матрицей», например. Любое событие, стихийное или человеческое, — это в любом случае событие планетарного масштаба. Будь то магнитная буря, торнадо, извержение вулкана или просто солнечный день. Это с одной стороны. С другой — войны, смерть и рождение людей, любовь, «голосуй, а то проиграешь» и так далее. Всё это — проявления колебаний планетарной матрицы. Эти колебания рождаются как результат человеческой деятельности в совокупности с деятельностью существа, частью которого является само человечество. Каждый из нас в любое мгновение отвечает за всё происходящее на Земле. В своей мере, естественно, но отвечает. — Игорь закурил. — Да ладно, не бери в голову. Всё это, конечно, не радует. Но принципиально изменить что-либо не в наших силах. Пока, по крайней мере. Поэтому нужно наблюдать и быть готовым.

— Готовым к чему?

— Помнишь, было такое сравнение, что человек на земле, этот неутомимый покоритель природы, что блоха на собаке? Так вот я тебя как блоху спрашиваю — к чему нужно быть готовым, Андрюха?

— Да к чему угодно!

— Правильно: собака — база ненадёжная. А теперь я спрошу тебя как человека на Земле: к чему нужно быть готовым? Можешь не отвечать. Вопрос риторический. Разницу масштабов надо уметь переживать. И всё же когда мы говорим о том, что может произойти, мы имеем в виду рост цен на бензин, смерть и рождение близких, войны, в конце концов, и всё-всё-всё, что мы знаем. Мы исходим из посыла, что жизнь в той ипостаси, что у нас перед глазами, — незыблема, хотя и фатальна. А если жить, зная, что от ежеминутного состояния твоего сознания зависит исход голосования «быть ли вообще человечеству на Земле»? Исход великой битвы. Кто сможет? Подсознание нашёптывает: «Чего ты голову-то забиваешь! Жизнь незыблема, а смерть неизбежна — значит, полный порядок». А если вот так сложился баланс сил, что от качества твоих помыслов зависит весь род людской? Пришли к тебе и говорят: «Парень, ты уж не подведи — вся надежда на тебя».

— Да-а уж, придут…

— Да уж приходили!

— Кто?

— Люди, боги, пророки, мессии…

— Ну, это ж не ко мне… И потом — это когда было-то? Если вообще было! Культурные слои, они, знаешь ли, сначала слои политические. Потом — мемориальные. Затем — ритуальные. И только потом…

— Что значит не к тебе, умник?! К каждому, дорогой, к каждому они приходили. И твоё это «на самом деле» — на самом деле не имеет никакого значения. Идея-то есть. То есть — информация дошла! А когда — это вообще неважно. Нет никакого времени — есть лишь изменения масштабов взаимодействий. И с какого-то момента масштаб может вырасти настолько, что в мировом информационном поле не шелохнётся ни один регистр, прости за косноязычие, когда человечество исчезнет, как пылинка при столкновении великих сил. А на самом деле — это просто собака перевернулась на другой бок. И пространство, и время, и вся наша жизнь, какой мы её знаем, — лишь проявления духа. И твоего, кстати, тоже, блоха. Сколько угодно можно умничать вокруг причинно-следственных связей. Или умиляться процессом поиска первочастицы. Никакой разумной твари не дано постигнуть алгоритм, внутри которого она находится. Он обманет её. Ибо она — часть его. Это очевидно. А вот если какому-нибудь ключевому атому вдруг соринка в глаз попадёт в третью среду июня месяца, и он от раздражения просто возьмёт себе и расщепится, вот тогда, безо всяких якобы причин, нам всем просто придёт… конец.

Конец

Сегодня тьма опутала нас

И в линзах глаз

Отражаются тени

И волна смятения

Поднялась

И бросила

Пленниками

В чары и танцы

Вымерших рас

Ещё один раз

Ещё одно поколение

8.30

Cны. Хаотичные, цветные… До первой мысли… До первого включения.

Можно заставить себя не включаться. Две. Три попытки. Потом природа берёт своё — тело больше не может находиться в анабиозе. Появляется испарина, первые признаки головной боли. Всё, нужно выходить.

8.33

Открываю глаза. Серый призрачный свет. В дальнем углу комнаты ночник вырывает клочок у рассветной серости жёлтым приятным пятном. Глоток воды. Сигарета. Главное — не пускать мысли. Пока их нет — нет и меня. Я лишь сторонний наблюдатель, никем не замеченный. В безопасности…

8.38

Всё. Сигарета вдавлена в пепельницу. Дальше автопилот — семнадцать шагов до кнопки чайника, душ, план на день, как рой москитов в голове, или как отрава… Непонятно, от чего это зависит.

8.40

Тёплая вода. Горячее. Я мог бы просидеть под душем, наверное, весь день…

9.42

Чайник придётся вскипятить ещё раз.

9.44

Много лимона, много сахара. Я оживаю. Включаюсь до конца. Чёрт! Выйти из дома нужно было полчаса назад. Ощущение такое, будто вся жизнь не удалась. Гадость какая!

9.46

Чай расслабляет. В конце концов, если я куда-то опоздал, значит, нечего мне там и делать. По крайней мере, сегодня. Вдруг там засада? Звёздам виднее. К едрене матери их всех, с их заморочками. Что за толк делать все эти бесконечные дела, если и так понятно, что чем закончится? А главное, что все эти мероприятия как-то в стороне от жизни, от сердца. Делаешь что-то, делаешь, крутишься, а в результате? Неужели только ради того, чтобы не сдохнуть от тоски, чтобы не чувствовать себя одиноким? Неужели все наши мнимые дела есть лишь порождение нашей собственной лени? Да не может быть! К чёрту! Никуда не поеду сегодня. Где телефон? Надо выключить звук и засунуть аппарат куда-нибудь подальше. Вечером посмотрю, кому я там понадобился.

9.47

Погода располагает — тепло и моросит дождь. Может, ещё поспать? Бездарно…

9.49

Пойду почитаю немного для начала. Та-ак, что у нас здесь?… Рыться в книгах — удовольствие, всегда можно найти что-нибудь.

10.08

«Красногвардеец».…Слоняться буйной оравой.

Стать всем своим невтерпёж.

И умереть под канавой

Расстрелянным за грабёж.[4]

Ну, отлично! Что может быть более кстати сегодня? Вообще, конечно, всё последовательно — толпа, вседозволенность, бред массового сознания и смерть. Он написал это уже в Крыму, сбежав из Одессы, охваченной красным террором. Сбежал, я думаю, потому, что не очень получалось, хотя и хотелось, оставаться в чистом искусстве среди погромов, хамства, грабежа и расстрелов. Когда читаешь в газете о гибели ста человек — тебя это мало беспокоит. Когда босяк харкает непосредственно в твоё лицо, грозя револьвером, — думать о высоком слоге тяжеловато. Надо делать ноги. Мы все в душе или красноармейцы, или бегущие от них. Бирюльки для взрослых мальчиков и девочек. В красные, зелёные и голубые играй, а в чёрные, жёлтые и коричневые не играй. Какая разница? Бр-р-р-р… А разница в том, что когда одни насилуют дочерей своих братьев, другие распевают «Народу Русскому: Я скорбный Ангел Мщенья…»[5]

10.11

Надо поесть. Пожалуй, это будет омлет. Большой, из пяти яиц, со слегка обжаренным луком, помидорами, в корочке запёкшегося сыра и в конце посыпанный мелко нарезанным укропом. Пара бутербродов со сливочным маслом. Да, ещё пара сосисок, порезанных и обжаренных, с холодным нежным горошком на гарнир. Чашка кофе с молоком — это с бутербродами. С омлетом и сосисками — пиво? Нет. Вино. Где-то стояла бутылка со столовым красным… Есть. Отлично.

10.27

Ну-с, начнём.

10.35

Готовить приятнее, чем есть. Честное слово. Готовить — это стильно. Просто многие из нас уже забыли, что такое чувство настоящего голода. Пожирать глазами — вот удел нашего времени. В прямом и переносном смысле. Голод утоляется быстро, а на алтаре стиля медленно прогорают время, здоровье и личная сила каждого, предназначенная для чего-то большего.

11.14

Поев, выхожу на улицу, прихватив с собой кофе. Поднялся сильный ветер. Холод отрезвляет и собирает в кучу. Можно было бы побежать, прямо через поле, туда — откуда он дует. Найти место, где он рождается, и полететь, полететь вместе с ним. Над домом, над городом, над дорогами, над толпами и над суетой. Лететь громко, посылая всё к чёрту…

Грозовые облака почти до сумерек сгущают дневной свет, и от них начинают отрываться и падать с шумом на землю крупные капли воды. Не может быть, чтобы вся эта красота танцевала только для нас…

Духи видят нас в потёмках

Электрических сует

Духи рыщут над позёмкой

В каплях ночи чуя свет

Духи видят нас больными

За стенами кирпича

Духи буйствуют здоровьем

По равнинам топоча

Духи видят наши судьбы

Перевёрнутые вспять

Духи будут ждать когда мы

Здесь появимся опять

Чтоб увидеть нас больными

За стенами кирпича

И испуганные лица

За спинами хохоча

11.37

Сижу на террасе и курю в метре от сплошной стены ливня. Сигареты и дождь как-то связаны друг с другом. Не знаю как, но я выкуриваю штуки три подряд, прежде чем отключаюсь от картинки. Всё-таки слишком холодно…

11.52

В доме как-то пусто, неуютно. Может, посмотреть, кто звонил? Нет — это всё равно что влезть в рой комаров. Открываю бутылку молока, ставлю диск и ложусь на диван. Накрываю ноги пледом. «Облако-рай»[6]. То, что нужно! Никакой патетики. Не считая самой песни — одна сплошная вера в человека…

13.12

Фильм закончился. Вместе с ним закончилось полуторачасовое замещение. Если бы кто-то позвонил или пришёл, цикл замещений продолжился бы. Но телефон выключен. Ад — это когда нельзя улизнуть, когда непрерывно приходится быть самим собой, не соглашаясь с этим. Родиться людьми и мучиться, изо всех сил пытаясь оставаться ими. Да мы просто не знаем, с какой стороны подходить к благодати. Туристы, блин!

13.15

Пожалуй, надо выпить. Допинг. Может помочь. Или сделать ещё хуже! Да ладно… Вторая, третья… Четвёртая рюмка. Ложусь на пол и закрываю глаза. Господи, как бесконечно давно я не был счастлив. Это ужасно больно — не помнить счастья. Уж лучше бы я не испытывал его никогда. Сожалеть глупо…

Небольшой сруб под развесистым, очень старым дубом. Ранняя осень. Солнце уже растаяло в крыльях далёкого циклона над горизонтом. Багрянец неба, тишина и покой. Можно умереть от счастья. И журавли…

Росчерком пера

На который упала

Капля воды

Быстро стекая

Расписалась стая

На розовой гуаши

Реактивных следов

За ступенью лесов

Туманами тая, тая

13.47

Тащусь к столу. Может быть, сегодня придут слова. Ещё глоток коньяка. Бумага, карандаши — все остро отточены… Со словами всегда творится что-то странное. То они цепко и твёрдо расчерчивают лист, создавая фигуры, которыми любуешься, то вьются замысловато, бесформенно и бесцельно, пачкая бумагу и мысли…

А бывает, как сейчас, начинают вдруг ни с того ни с сего выворачиваться наизнанку, заглатывая свой хвост, закручиваться в ленту Мёбиуса. Слово, потом мысль, образ, потом воспоминание, а затем настоящее живое существо, что несёт перед собой этот образ как транспарант. Потом его мысли… А затем всё рушится, мир приходит в негодность… Слова. Они разрушаются в голове. По одному и тысячами, они втягиваются и пропадают в воронке невосполнимого времени. Страна мёртвых слов. Слов, за которыми буквально больше ничего не стоит и после которых уже, вероятно, ничего не будет. Скорее всего, они всегда были лишними, пустой оболочкой, камуфляжем, скрывающим что-то недоступное и холодное, нечеловеческое…

Слова, слова

Я был богат словами…

Но кануло.

Их заменило знание

Простых вещей в природе человека…

Предметное мышление, лишённое опоры содержания.

Предметов больше нет. Смешно…

И нет боязни тления.

И мир неадекватен сам себе.

И жизнь,

В круги мишени сузившая время,

Сплетает лотос в образе, вовне…

Держи-ись!!!

За те слова, в которых…

В которых пыль?

Или в которых смрад?

Ты кто?

Я хаос.

Боже!

Тень его всего лишь.

Не бойся и не оставайся здесь.

Инверсия сознанья и бытья

Свершилась!

Чудо стало явью.

А явь, обрюзгшая пыльцой материи, вдрызг!

И разлете-елась…

Ха-ха-ха-хаа…

Вначале было Слово.

18.14

Выскакиваю из дремоты. Заснул, полулёжа в кресле. Кажется, что-то снилось. Недопитый чай остыл. Курить не хочется. Похмелье тяжёлого дневного сна, хмарь и тоска… Наверное, можно ещё сделать что-то толковое, как-то умно и внимательно распорядиться остатками вечера, а не валяться тут, как болван, занимаясь самоедством и отказываясь принять очевидный факт банальной, а посему практически неуязвимой лени. Фон, фон, фон… Печаль — фон нашей жизни. Диктатура разума. Нужно встать и улизнуть куда-нибудь — незаметно. От дома, от себя, от мыслей. Что-то перенастроить, наладить, запустить по новой и вернуться. Ещё один раз…

18.14

Она идёт по улице. До конца рабочего дня оставался ещё час, но она, сославшись на дела в фонде, ушла. Просто без причин. Уже не было сил находиться внутри этого вязкого общения и нудных обязанностей. И вся эта тягомотина только для того, чтобы купить сыну новую куртку и ботинки, оплатить счета за квартиру и обучение дочери, дать немного денег матери, чтобы она не моталась по всему городу, пытаясь сэкономить. И, может быть, иногда позволить себе расслабиться в компании знакомых, но совершенно чужих людей, забыться, пофлиртовать. Чтобы тоска не слишком позволяла себе высовываться — её гримаса с каждым годом становится всё невыносимее.

Дома, фонари, неуютный озноб от промозглого воздуха. И пустота. Пустота мыслей и чувств — давно выработанный щит самосохранения. Женщина… Что может чувствовать цветок ириса, брошенный под ноги рыночной толпе? Как долго ещё сможет он сохранить первозданный дух степной вольности и горных ущелий?

Она идёт медленно — улица тянется, но скоро наступит конец… Заплёванная лестница, турникет, толчея, ни одной улыбки на лицах… Надежда — это маленький атом где-то в глубине сердца. Один-единственный. Если бы не он — шаг в сторону с ежедневной тропы и падение, вечное парящее падение. Как наркотик…

18.14

Он проснулся от въедливого писка будильника. Ночью пришлось работать — совершенно не хватает времени. Долги растут быстрее, чем успеваешь их отрабатывать. Сначала родители — переезд из Ташкента, выкуп дома, потом пришлось оставить съёмную квартиру в городе — слишком дорого. Потом болезнь, целый месяц как в тумане, несколько аварий из-за потерь сознания за рулём — работу бросать нельзя, — больше некому, — как всё обошлось без последствий, до сих пор непонятно. Теперь вот сын — две недели от роду, — порок сердца, только операция, деньги — три тысячи долларов, разве это деньги? Тьфу, но их нет… Найдём!

Он встаёт. Пригоршня холодной воды в лицо. Сигарета. Чашка крепкого кофе. Нужно ехать в город. Ещё одна сигарета — уже за рулём. Фара не горит три недели… Прорвёмся!..

18.14

Дома никого. Бабушка с младшей сестрой ушли на танцы, раньше чем через час никто не появится. Привычное беспокойство удаляется, уроков немного, если не вникать, а просто отработать — за полчасика можно управиться. Читать неохота, можно погонять в приставку, а то потом придёт мать — и уже не поиграешь, может, удастся побить свой последний рекорд, быстрее бы уже лето…

18.14

Чёрт бы подрал всё на свете! И этот город, и эти пробки, и эту погоду… Если он не будет на месте через пятнадцать минут — скандал, ведь выехал же специально на полчаса раньше, как назло, ну почему именно сегодня, Господи, будет когда-нибудь покой или эта поголовная шизофрения сожрёт нас всех живьём?!.

18.14

Это их первая поездка. Солнце у горизонта, море, денег хватит на всё время, и можно ни в чём себе не отказывать — он позаботился. Господи, какое же это счастье! Банально, но тёплый песок и гладь океана не исчезают и не становятся менее прекрасными. Он прижимается к её бедру и чувствует щекой песчинки. Её запах. Сон. Беззаботный ласковый сон…