От мужского лица (сборник) Соломатина Татьяна

Туман

Не надо бояться отодвинуть ширму, страшнее найти на ней своё место.

Туман, скрывающий за своими облаками громады городских парков, густой всепроникающей изморозью обволакивает тело. Даже лучи света, редкие в столь поздний час, не осмеливаются покидать своих домов. А те, что всё же решаются на вылазку, чуть отбежав в сторону от источника, застывают в оцепенении пыльными облачками. Туман кругом. Особенно густым он кажется там, где клочок возделанного человеком леса неровными краями, с трудом перебравшись через выбитое неширокое шоссе, примкнул к небольшому пруду, неприкаянному и заросшему.

Острое ощущение грядущего события накатывает на миг — и оставляет в ожидании среди полупрозрачных пустот, где слабо моросит дождь и глаз подсознательно воспринимает скорее картину теней, нежели предметов. Призрачная картина.

Мысли устраивают в голове чехарду. Тихо, без особой толкотни и криков, они носятся стаей, тыкаясь в стенки черепа. Человек ждёт. Он сам не знает чего. Но внутри у него всё замирает, останавливается. Ему уже кажется, что нет границы между клубами тумана вокруг и его застывшим в бесстрастии сердцем. Чего же он ждёт? Может, чего-то необычного, страшного или просто внезапного, ошеломляющего? Одно известно наверняка: плохо, если ничего не произойдёт. Мир так непостоянен. Сейчас ощущение пришло, а в следующее мгновение оно уйдёт. Возможно, к кому-то другому, или спрячется обратно в туман… В конце концов, если ничего не произошло вчера, то почему должно произойти сегодня? Потому что вчера не было тумана? Ну и что. Ах, сегодня он есть. Ну и что! Но как же не хочется, чтобы вернулось это существование — обманка грустных и мокрых дорог. Сразу захочется сжаться, исчезнуть, раствориться. Или бежать. Бежать в туман и снова ждать. Глупо. Ведь это просто туман. Дождь и туман, туман и свет. «А всё-таки вчера его не было», — произносит человек вслух выловленную им из толпы самую неповоротливую мысль. «Его никогда не было», — отвечает ему кто-то. «Значит, это новорождённый туман», — догадывается человек. «Нет. Он просто так стар, что стал столь же непонятен, как ребёнок. Но он силён, берегись…» — «Значит, он должен многое знать и помнить…» Тихо. Тихо-тихо…

Тишина выползала откуда-то изнутри, задевая сознание шероховатыми краями. Густая, седая, немного с желтизной — тишина. Она отличалась от пустоты тем, что напоминала скорее присутствие чего-то невидимого, невыразимого, непонятного, чем понятное отсутствие всего. «Да, он многое знает! — вдруг сказал кто-то. — Он знает всё!»

И то ли тюль окружающего пространства заволновался, то ли фонари на улице — если они на самом деле были — внезапно начали раскачиваться в сложном ритме, только человек перестал различать, было ли всё вокруг отвлечённой игрой его воображения или движением действительно существующих теней, запахов и колебаний. Тончайшие изменения пронеслись лёгкой рябью, что-то неуловимое, до боли знакомое кольнуло в затылок, и… человек увидел картинку. Фигуры. Много фигур. Они были разными и двигались. Картинка жила. Жила своей жизнью. Жила в чудесных, на первый взгляд, превращениях, происходивших с её обитателями.

Чёрные и белые, просто никакие — прозрачные островки в густом тумане, жёлтые, мерцающие уютным светом настольной лампы, ослепительные, как вспышки сверхновых звёзд, переливчатые, маленькие и большие — фигур было много. «Это, наверное, сон или сказка», — подумал человек. «Нет!» — ответил кто-то. «Похоже на какую-то игру…» — «Нет!» — ответил кто-то.

Перед человеком двигались сонмы фигур. Когда друг с другом сталкивались Прозрачные Островки, они могли становиться то Белыми, то Чёрными поочерёдно. А расходясь, вновь обретали свой прежний вид: изъяна, невольно допущенного кем-то. Если сходилась пара Белых или Чёрных, то они уже больше не расставались, превращаясь в единую большую массу неопределённой формы, излучающую что-то очень неприятное — то ли звук, то ли запах. Когда же Чёрные натыкались на Белых, одна из фигур могла стать Прозрачным Островком или вообще исчезнуть. И тогда туман мгновенно молоком заливал освободившееся пространство. «Кажется, это называется аннигиляцией», — подумал человек. «Нет!» — ответил кто-то. С Настольными Лампами ничего особенного не происходило — просто они мерцали ярче или тусклее, в зависимости от того, с кем сталкивались. Хотя тоже могли, правда, очень редко, обращаться Прозрачными Островками. Много ещё разных превращений, как в калейдоскопе, происходило перед глазами человека. Вот только, заметил он, никто и никогда не превращался в Яркие Звёзды. Когда исчезали эти из виду, ему становилось почему-то нестерпимо печально. Ярких Звёзд было мало. И пока текло время, их становилось всё меньше и меньше. И вот осталась только одна. Она блуждала среди прочих фигур, сторонясь и пугаясь столкновений с ними. Человек долго наблюдал за ней, то теряя из виду, то вновь находя в дальних уголках этой феерической пантомимы. Наверное, Ярких Звёзд всё-таки было много, но человеку казалось, что осталась только одна. «Может быть, я потерял сознание и мне всё это чудится?» — подумал он. «Нет!» — ответил кто-то. «Неужели я умер?!» — «Не-ет!» — зло отчеканил ему кто-то прямо в ухо.

Вдруг по этой пёстрой сказке прокатилась волна, определив на миг естественное обличье вещам. Человек заволновался. Вместе с комком в горле в сознании ширилась новая мысль, грозя и ухмыляясь. «Я вспомнил, где всё это видел!» — закричал он, поражаясь, как сразу не распознал эту коварную ухмылку. «Да-а…» — хмыкнул кто-то рядом.

Ощущение грядущей беды больно кольнуло где-то внутри. Потом человек почувствовал, как что-то наваливается ему на спину. Он выгнулся от ужаса, как дикая кошка, и побежал. Побежал, не думая ни о чём, к той единственной Яркой Звезде, с отвращением шарахаясь от окружающих его со всех сторон фигур. Столкновение с ними могло бы быть гибельным, теперь он знал это. Он бежал, заглядывая в глаза цветных идолов, в надежде увидеть в них своё отражение. Но тщетно. Там ничего не было. И вообще ничего больше не было, кроме этих фигур и Яркой Звезды далеко впереди. «Зеркало, мне нужно зеркало!» — кричал человек, задыхаясь от бега. «Да-а-а!!!» — орал кто-то рядом. «Я должен знать, должен! К ней, она поможет!» — «Не-ет!» — вопил и стонал кто-то, пытаясь вразумить безумного.

Вдруг Яркая Звезда оказалась прямо перед человеком — и сразу всё пропало. Всё. Даже тишина. Он не успел ни испугаться, ни удивиться, только понял, что стоит на улице. Тумана не было. Не было и жёлтого призрачного света. Всё вокруг было серо и мокро от утреннего дождя. По улице во все стороны, аккуратно обходя лужи, шли люди. Неловко спотыкаясь и толкая друг друга, они торопились по своим делам. А прямо перед человеком, высоко задрав голову с крупными слезящимися глазами, в которых отражалось небо, сидела собака. Он посмотрел на грязную мокрую фигурку и улыбнулся. Потом поднял её на руки и пошёл. Никто не обратил на это никакого внимания.

«Звезда», — подумал человек.

«Дурак!» — рявкнул кто-то из проезжающего мимо троллейбуса.

Но человек уже не слышал его.

Серая невзрачная фигура с собачьей головой на плече, аккуратно обходя лужи и толкаясь, присоединилась к монолитному потоку, двигавшемуся в русле Прямой Улицы Большого Города. На миг солнце, прорвав тюлевую пелену облаков, окрасило всё в бледно-жёлтый цвет. Но в следующий миг всё перестало быть даже жёлтым.

Собака

Вчера он здорово прокололся.

Собрался с духом. Решил — всё! Приехал к ней и остался. А в три часа ночи поднялся, пока она спала, сел в машину и вернулся домой. Машину бросил за несколько кварталов в каком-то дворе. Сказал, сломалась. Мол, пока эвакуатор дождался, туда-сюда… Жена сделала вид, что поверила. Но утром не проронила ни слова. Он отвёз дочь в школу на такси и отправился в офис. Корпоратив в этом году было решено не проводить. Так что просто короткий день. По паре бокалов шампанского с ребятами. Покурили. И разошлись.

От неё ни звонка. От жены, понятное дело, тоже.

Он не торопясь пошёл к метро окольной дорогой. Надо бы позвонить. Но на улице шум, грязь, как в привокзальном сортире. Морозит. Неуютно. Надо приземлиться где-нибудь. Чтобы всё чин чинарём. А что сказать?… Сначала обосноваться в тепле. Кофе чашку. Да и поесть не мешало бы. Шампанское и мороз разбередили аппетит.

В первой попавшейся кофейне были свободные столики у окна. Он занял один. Достал из кармана телефон и положил перед собой. Закурил. Делая вид, что мучается над меню, он потихоньку прокручивал в голове, что скажет ей. Почему уехал? Почему не разбудил? Да мало ли… Дочь заболела. Собака умерла… Нет. Это, пожалуй, слишком. Что ещё? Может, мистическое что-нибудь? Мама во сне явилась и сказала: «Вставай и езжай!» Куда? А куда, не сказала. Потом неловко было, типа, что уехал. И не стал возвращаться… Бред! Так она и поверила! А может, вспомнил, что шефу отчёт итоговый не доделал? Ну конечно, то не помнил, не помнил, а тут вдруг в три часа ночи прям прошибло! Нет. Не пойдёт…

Принесли кофе. Он заказал пятьдесят «Джеймсона» и попросил не забирать меню. Начнёшь есть — потом уже не до мыслей. Разморит. Захочется побыстрее добраться до дома. Всё по накатанной.

Чтобы немного отвлечься, он стал разглядывать улицу за окном. Там всё было отвратительно и празднично. У балюстрады подземного перехода четверо невзрачных парней уламывали двоих таких же невзрачных, но ярко разодетых девчушек. И те и те — явно приезжие. Здесь так не одеваются. Тоже безвкусно в большинстве, но не так. Побогаче, что ли. Все пили пиво. Его аж передёрнуло от одной мысли о том, как можно заглатывать ледяную горьковатую жидкость, стоя на морозе среди окурков и слякоти. Он отвёл взгляд. Глотнул из стакана, ополовинив дозу, и снова закурил. Какая-то женщина в короткой шубке, ботфортах и с зачёсанными назад и забранными в тугой хвост волосами ходила туда-сюда под фонарём и разговаривала по телефону, яростно жестикулируя и строя порой такие гримасы, что можно было подумать — она делает мимическую гимнастику. Было заметно, что она то злится, то настаивает на чём-то. И вдруг резко, убрав телефон, она замерла. И простояла, наверное, не меньше минуты, застыв в отрешённой работе мысли. Потом дёрнулась, поднесла телефон к уху — и сцена продолжилась.

Он опорожнил стакан до дна и запил остатками кофе. Подошла официантка. Заменила пепельницу и забрала пустую посуду. Он заказал ещё пятьдесят.

Через дорогу, напротив двери в супермаркет, сидела собака. Что-то сильно человеческое было в её позе. Она сидела, привалившись спиной к фонарному столбу и понурив голову. Не рассматривая что-то и не вынюхивая. А именно — понурив. Просто сидела. Лишь изредка поводя носом, если кто-нибудь из покупателей проходил достаточно близко от неё. Он долго следил за ней, пока маленькими глотками цедил второй стакан. И вычислил, что не все сумки вызывают у пса интерес. Наверное, только те, что из мясного отдела. С копчёностями какими-нибудь или колбасой. Ему стало смешно. Потом он подумал, что пёс просто ждёт хозяина. Наверное, так. Ошейника отсюда не увидишь. Может, он вообще к столбу привязан?… Ещё немного понаблюдав за собакой, он глянул на часы. Полчаса уже здесь. Надо позвонить. Он заказал ещё кофе и попытался сосредоточиться на том, что скажет… Просто правду? Что не готов? Душа заныла? Ребёнок и всё такое?… Тогда зачем вчера говорил, что всё решил и готов?… Так и не придумав, что сказать, он набрал её номер. Само как-нибудь разрулится, в первый раз, что ли!

«Абонент вне зоны действия сети».

Она на даче. Вряд ли куда-нибудь собралась. Значит, телефон выключила. Злится. Ну, теперь можно спокойно поесть. Мысли о еде вернули в русло. Он заказал пару жульенов, лазанью и какой-то мясной салат. И чай. И ещё пятьдесят. Перезвонить можно и попозже.

Лазанья была явно лишней. Он еле осилил половину. Оставался чай. И виски на глоток. Уходить не хотелось. Да и перезвонить надо ещё раз. Он налил себе чая, закурил и снова принялся разглядывать улицу. Нервная дама с телефоном исчезла. На её месте теперь перетаптывался с ноги на ногу образцово одетый мужчина средних лет. Наверное, ждал жену из магазина. И точно. Через пару минут к нему выкатился колобок, обвешанный кульками. У мужчины на мгновение проскочило на лице, мол, ты же говорила, что только соль забыла купить… У балюстрады перехода вместо озабоченных переростков цедили пиво трое хмырей. Все в вязаных шапках и шарфах. Как на подбор. И только пёс под столбом через дорогу напротив всё ещё сидел, понурив голову.

Он глянул на часы. Или собачий хозяин скупает там полмагазина, или всё-таки псина сама по себе. На секунду представив, каково это — сидеть на мёрзлом слякотном асфальте и сходить с ума с голодухи от запахов, — он поёжился. И подумал, что надо бы попросить официантку, чтобы завернула остатки лазаньи. Можно будет угостить пса. Праздник же. И всё равно на ту сторону переходить, к метро. А может?… Да так и так к метро.

Допив чай, что оставался в чашке, он подлил из чайника ещё и взял телефон. Пошли гудки. Он ждал, наверное, с минуту. Она так и не подняла трубку. Чёрт! Подумав, он решил, что, поступи с ним кто-то так же, он бы убил, честное слово! Не то что там трубку не взять. Да к чёрту всё! Надо ехать к ней. Они будут одни. Он ничего не будет объяснять. Просто попросит прощения и скажет, что дурак. И подарок есть. Он его уже целый месяц с собой таскает. Такой милый золотой кулончик.

Он крикнул официантке, чтобы принесла счёт. Рассчитался и выскочил на улицу. Взгляд снова упал на понурившего голову пса под столбом. Вот дьявол, забыл попросить завернуть остатки лазаньи! Ну ничего, в другой раз. Он сделал было несколько шагов в сторону собаки, чтобы сказать ей об этом, но решил, что это глупо. И спустился в метро.

Через час, уже подходя к машине, он вдруг сообразил, что после всего выпитого за руль садиться не следовало бы. Нет, он не был пьян. Но если продуют… Дороговато нынче из-под блюстителей уезжать. Что же делать теперь? Рискнуть? Гайцы тоже люди. Хотя кто их знает?… У них в предпраздничный вечер самые заработки. Он глянул на часы. Добраться до метро, доехать до вокзала… Что там с электричками? Пусть даже повезёт — и будет сразу. Со станции до дачного посёлка на такси. Втридорога. Да ладно. Всем надо как-то жить. Всё равно на круг часа четыре с половиной выйдет. В лучшем случае. А сейчас уже десять. А до дома всего несколько минут ходу. Лучше завтра. Всё одно уже. Что так оправдываться, что эдак — ребёнок, подарки… О чём он думал? И пса того лазаньей не угостил… Он поёжился. Обычный промозглый ветер здесь, во дворах многоэтажек, превращался в отвратительный сквозняк.

Дойдя до подъезда, он долго стоял, прикуривая одну от другой и пытаясь настроиться на благодушный лад. Пока совсем не замёрз. Потом по привычке выключил звук в телефоне и поднялся в квартиру.

Продержаться удалось минут сорок.

Жена уже накрыла стол в большой комнате. Он что-то пожевал, выхватив куски с расставленных тарелок. Они выпили по стопке. Он предложил. Та изо всех сил лепила лицо. Но его с самого начала раздражало это молчаливое клеймо у неё на лбу: «всё ради ребёнка». Тихонько достал из шкафа и положил под ёлку подарки. Он лебезил, как мог. Но она опять собралась «гулять на полчасика». «Ребёнку нужно дышать свежим воздухом!» Да какой, к чёрту, свежий воздух?! Мороз, месиво под ногами, ветер. Что это за мания всё время «гулять»? Гулять — это когда в удовольствие. А не прорываться куда-то во тьме, чтобы с одной засранной территории среди домов и торговых центров переместиться на другую — не менее засранную, — среди куцых ёлочек и ржавой ограды замёрзшего пруда. Это называется «гулять в парке». Кто-нибудь вообще видел настоящий парк, кроме как в английских сериалах?! Она молча развернулась и пошла одевать ребёнка. Он психанул, схватил со стола початую бутылку водки и выскочил на улицу. Нужно было просто выйти. Вынырнуть из болота и начать двигаться. За руль нельзя. Дьявол! Тогда он подумал, что надо поехать к ней. Может, к утру доберётся. Прикинул, что на вокзал тащиться не обязательно. Есть платформа и поближе. Хотел поймать такси, но не стал. От людей тошнило. Кажется, встреть он сейчас кого-нибудь знакомого на улице, и его точно вывернет наизнанку вместе со «Здрасьте. С наступающим вас!» Он пошёл пешком. Рассудив, что — в конце концов — это лучший способ согреться.

Чем дальше он отходил от дома, тем ближе подкрадывалась мысль, что жена всё равно пойдёт «гулять». Идиотизм кромешный! Но раз так, может, вернуться? Подождать у подъезда?… Ну уж нет! Он готов разделять многое. Но не упрямый тупоголовый идиотизм! Присев на низкую ограду школьного двора, он перекурил и сделал пару глотков из бутылки. Тёплая, согретая за пазухой водка оставила во рту гадкий привкус. Он выкурил ещё одну сигарету, чтобы смягчить неприятное послевкусие, и двинулся дальше.

Скоро дворы закончились, и он вышел на проспект. Машин, как ни странно, было немало. Хотя до полуночи оставалось каких-то полчаса. Вот неймётся им! Он сделал ещё глоток в ознаменование пройденного этапа. Надо идти дальше. Ещё далеко.

Мороз усилился. Хотя ветер немного спал. Ему начинало нравиться просто идти. Просто идти, делая по небольшому глотку из тёплой бутылки каждые несколько минут.

Он уже представлял, как доберётся до неё. Во что бы то ни стало. Да хоть всю ночь придётся пешком идти! И когда она увидит его — замёрзшего и усталого, — она всё поймёт. Она всегда всё понимает. Только расстраивается. Но он больше не даст ей повода…

Загрохотали и засверкали вдалеке над крышами салюты. Пять минут первого. Ну да, пора. Пришёл Новый год.

Он остановился и сбился с мысли. Сделал глоток. Закурил. И пока любовался далёкими фейерверками, стал представлять, чем они займутся после того, как выспятся. Это будет завтра, наверное, уже ближе к вечеру. Об этом приятно было думать. И ему захотелось оттянуть этот момент. Он выбросил окурок, поднял воротник куртки и двинулся дальше. Проспект длинный. Километра четыре по нему топать, если не больше. По правую руку тянется парк. Потом начнутся какие-то склады, заводы… А там уже недалеко. По объездной аллее где-то с километр — и платформа. Интересно, окажется там кто-нибудь ещё? Новый год — интересный праздник. Кажется, что все — просто все до одного! — должны быть около ёлки, с шампанским и мандаринами. Ну, те, что ведут электричку или метро, — это понятно. Или, там, на заправке неудачно в смену попал… А те, кто едет пассажиром в той же электричке? Или подъезжает заправиться? Неужели есть такие? Как-то не верится.

Тёмное месиво парка справа кажется бесконечным. На этой стороне проспекта ничего нет. Только фонарные столбы и редкие остановки. Вот уж действительно параллельное измерение. На следующей он выкинул в урну пустую бутылку и присел на лавку покурить. Металлическая лавка морозила ляжки. Он привстал и подоткнул куртку. Хотелось пить. Фонарь со столба ярко освещал полуоткрытую прозрачную коробочку остановки, и он, на секунду глянув на эту картину со стороны, почувствовал себя замёрзшей рыбой в аквариуме. Но вместо того чтобы позабавиться, он почему-то испугался. Быстро встал и пошёл дальше. До конца парка было ещё далеко.

Ещё через остановку его опять потянуло присесть. Хмель быстро выходил с испариной, оставляя в теле ощущение лёгкой дрожи, которую он списывал на холод. Ужасно хотелось пить. Можно было перейти на другую сторону проспекта и поискать магазин, но это бы нарушило его план. Сбило бы направление. Лучше дотянуть до платформы. Возможно, ближе к концу и на этой стороне что-нибудь попадётся. Он встал с лавки и глянул вперёд. До конца парка, где начиналась хоть какая-то жизнь, оставалось ещё несколько длинных остановок.

Опять поднялся ветер. И пошёл снег.

А если ближайшая электричка будет только часа через два или три? И вообще, что они там делают с расписанием в новогоднюю ночь? Да неважно. Надо дойти. Там и будет понятно. Он помахал руками, разогреваясь. В животе заурчало. Сейчас бы оливье мисочку и горяченького чего-нибудь. И чаю. Большую, его любимую, кружку чаю с лимоном. Очень сладкого…

Надо добраться до платформы. Что он, на самом деле?! Люди в экспедиции на ледники ходят! А тут чуть больше часа по городу прошлёпал — и уже всё? Нет уж!

Не дойдя до следующей остановки, он присел на корточки под фонарным столбом, спиной к ветру, и достал сигареты. Прикурив, он спрятал в ладонях огонёк зажигалки и долго смотрел, как тот изнутри подсвечивает замёрзшие пальцы, делая их красными. Пока не обжёгся.

Чёрт, как хочется есть! Знал бы, что так всё обернётся, так хоть тот кусочек лазаньи завернул бы и с собой взял! Он встал и оглянулся по сторонам. Проспект был пуст. Только машина такси неслась куда-то, хитровато поблёскивая шашечками на крыше. Где-то за парком громыхали невидимые салюты. Он потоптался с минуту. А потом, вспомнив, что с другой стороны парка живёт один из приятелей, перелез через сугроб и быстро пошёл в ту сторону.

Стена

При просмотре таких уже «старых» по сегодняшним меркам кинолент, как «Хороший, плохой, злой», «Кин-дза-дза», соловьёвской «Красной розы…» и даже досталевского «Облака-рай», мне всё чаще приходит в голову мысль, что духовная ценность мистерии обратно пропорциональна себестоимости её демонстрации. Кто-то может воспринимать их как фарс или пародию. Но в первую очередь — это мистерии. Это истории Духа. Увиденные его глазами и рассказанные от его имени. От имени той самой, трепетно искомой науками и религиями мира первичной, элементарной, неделимой частицы нас.

Автор

* * *

Легенду о Стене я услышал от своей новой знакомой.

Не то чтобы я вызывал у людей безотчётное желание немедленно поделиться со мной сокровенными мыслями или фактами биографии, скорее это было стечением обстоятельств.

Познакомились мы вполне заурядным образом. Машу перевели к нам в отдел, вот уже третий месяц лениво выпекавший эфемерные графики и диаграммы по текущему плану исследований, где я сам трудился аналитиком среднего звена. Обычная, ничем не выделяющаяся среди прочих команда. Мы занимались некоторыми аспектами реструктуризации Информационных Потоков (ИП), а точнее, расчётами зависимости уклонений ИП от доминанты мужского или женского населения на заданной территории — от предельно малых величин до бесконечных. Обычные статисты, работающие на крупнейшую, вернее — единственную в мире PR-корпорацию.

Термин Public Relation, сохранившийся с незапамятных времен, на сегодняшний день утерял свой первоначальный смысл. Он не устарел, но был доведен до абсурда неумолимой логикой истории. Что это за корпорация, занимающаяся связями с общественностью, когда вся общественность так или иначе задействована в корпорации?! Однако аббревиатура сохранилась. И Шут с ней.

На шестьдесят второй верхний, где располагался наш отдел, Маша переехала со сто двадцать восьмого нижнего, то есть подземного этажа. Чему была несказанно рада. Ходили слухи, что чем ниже сидит сотрудник, тем выше его статус. Но кто верит слухам?… Так вот, Маша действительно была рада повышению… Даже не соображу, брать в кавычки слово «повышение» или нет? Если слухи верны — то надо. Но, если подумать, что важнее — удержать статус или выбраться из-под земли? Если последнее, то кавычки лишние. Но ведь это кому как, правда? И почём я знаю, как оно ей? Меня бы, например, радовала после имитирующих окон нижних этажей, которые, впрочем, ничем не отличаются от настоящих, хоть и такая же с виду, но реальность. Ведь невзирая на то, что панорама, открывающаяся практически из любого здания в Городе, представляла собой сплошной «забор» из соседних построек, всё же днём можно было увидеть наверху кусочек неба, а при удачном стечении обстоятельств ещё и лёгкий мазок перистого облака.

Ночью всё свободное от застройки пространство заполняли фантомаски — автономные голографические рекламные модули с функцией дистанционной настройки. Так что возможность увидеть что-либо на ночном небе требовала ещё большего везения. Вот краткая инструкция для последних романтиков — любителей встречать рассвет.

Во-первых, запаситесь очками с набором сменных фильтров, чтобы подобрать тот, который вернёт небу первоначальный цвет. Ибо угадать, какими средствами сегодня пользуется Служба Контроля Погоды, не дано никому — о непредсказуемости их действий уже несколько веков рассказывают одни и те же анекдоты.

Во-вторых, — не поленитесь — просидите на работе всю ночь, дожидаясь того момента, когда лучи ещё, наверное, невидимого солнца, начнут подсвечивать атмосферу. Тогда фантомаски выключат на сорок минут, для кэширования. Это, конечно, будет не совсем настоящий рассвет, но ваш внутренний мир предоставит полный спектр ощущений в прямой зависимости от затраченных усилий.

Когда-то давно коэффициент средней этажности Города регламентировался законодательно. Однако со временем дел внизу становилось всё меньше — и всякий «уважающий себя», то есть с соответствующими средствами, норовил забраться повыше. Строительные технологии достигли немыслимых высот и скоростей. Так что на сегодняшний день для гипотетического наблюдателя, расположившегося выше самого высокого здания, Город представился бы постоянно изменяющейся поверхностью, сравнимой с волнением в три-четыре балла. (Кстати, фраза «с высоты птичьего полёта» тоже давно вышла из обихода.)

Самыми низкими сооружениями — всего в сто пятьдесят этажей — навеки остались здания публичных файловых библиотек. А их в Городе было всего пять. Так что — не показатель.

Здание, в котором мы работали, не считалось новым — прошло уже шестнадцать месяцев с момента последнего демонтажа. Это немало, учитывая, что средний срок жизни подобных сооружений из лёгких конструкций составлял три года. Муниципальный счётчик, установленный на стене у главного входа, сообщал, сколько времени осталось у застройщика до ликвидации, а у сотрудников — до планового отпуска. Когда обратный отсчёт заканчивался, вступал в силу Закон о Целесообразности, точнее, тот его раздел, который касался «нецелесообразности дальнейшей эксплуатации», и вся надземная часть подлежала немедленному демонтажу. Приходил новый застройщик, оплачивал лицензию и за тридцать суток, отведённых по Закону, возводил следующее сооружение, у главного входа в которое тут же появлялся неумолимый счётчик. И так с каждым зданием в Городе, какое бы назначение оно ни выполняло.

Так что устаревшее слово «дом» давно уже вышло из оборота — по причинам своей неоднозначности. Его заменили более универсальные определения — «номер», принятое для обозначения индивидуальных секций в жилых блоках, и «работа» — термин, во все времена обозначавший место, где мы должны трудиться на них — для своего блага. «Они» — это не тайное мировое правительство, не заговор олигархов и не секта всезнающих шамбалистов. Вся планета давно уже иссверлена вдоль и поперёк. В ядре вообще теперь располагается энергостанция. Никакой загадочной Шамбалы так и не было найдено. С уходом последней мистической надежды пришлось взяться за здравый смысл и смириться с тем, что не существует никаких мировых заговоров. Так что теперь у нас в этом месте мир и покой. «Они» — это те, кто диктует правила. Эффективные и удачливые люди. Остальные — те, кто этим правилам подчиняется. Раз уж не способен на большее. Всё просто.

Многие слова и термины потеряли свой смысл безвозвратно и превратились в анахронизмы. В отличие от слова «город». Как это ни смешно, но место, в котором мы все живём, большинство всё ёще именует именно так. Оно и понятно. Когда, кроме Города, больше не стало ничего, превращение термина, обозначавшего категорию населённого пункта, в имя собственное выглядело закономерным. Ну, Город и Город. Мне-то что за дело? Названия не меняют сути вещей. Ничего с этим не поделаешь. А когда-то они эту суть определяли.

«Когда-то»… Надо быть свихнувшимся ренегатом вроде меня, чтобы интересоваться подобными вопросами. Разговоры об этом «когда-то», то есть о жизни до начала Нового Витка Спирали, не приветствовались. Крамолой не считались, но не приветствовались. В отличие от бесконечно обновляемых версий новейшей, post-новейшей и Шут знает какой ещё истории. Управленческие мотивы в этом вопросе привели к тому, что это вообще перестало кого бы то ни было волновать — да мало ли что было. «История — это мы!» А поскольку всегда есть эти текущие живые «мы», то и история должна быть такой же. Всегда здесь, под руками. Вот парадокс — лозунги предназначались изначально для управления массовым азартом. А кончилось всё тем, что они не просто уничтожили исходные данные, но и отбили напрочь стремление к ним. Критическое мышление за рамками заданных — читай «управляемых» — форматов автоматически выставляло «мыслителя» за порог социального института. Не фатально, конечно.

Я быстро схожусь с людьми, если они не вызывают у меня перманентной антипатии. Маша к таким не относилась. Учитывая, что её перевод в наш отдел состоялся всего за месяц до празднования Нового года, тем для разговоров в обеденный перерыв и в курилке было предостаточно.

Любая красная дата календаря по нонешним меркам — это скорее мучение, нежели отдохновение. Хорошо хоть, что в этот раз дата не круглая! А то в прошлом году устроили — решили, что переход «рубежа тысячелетий» — это не просто серьёзный повод, а ещё и ОЧЕНЬ ПОДХОДЯЩИЙ серьёзный повод. Шутка ли! Ничего не помогало! С их точки зрения, праздник — самый оптимальный, в сочетании «затраты-эффективность», способ консолидации Информационных Потоков и отработки новых методик. И, поверьте мне, хоть и рядовому, но всё же аналитику по профилю, — ни отключить, ни как-то по-другому избежать этого повсеместного проникновения в мозг нет никакой возможности.

От стробоскопического эффекта, который, как мне кажется, даже звёзды заставляет жмуриться, можно избавиться, просто запершись в номере и выключив окна. Выползающие из стен фантомаски можно забить «пауком», купленным на чёрном рынке. (Оштрафуют, конечно, если вычислят, но вещь очень полезная.) Избежать всякого рода неприятностей, связанных, например, с Законом, запрещающим без предварительной регистрации посещать любые общественные заведения в дни празднеств, тоже можно. А вот что делать с аэронейронными стимуляторами, разрешёнными особым законопроектом всего два года назад, которые распыляют в атмосфере и от которых даже биофильтры не спасают?… Я так подозреваю, что и сам законопроект провели специально накануне «рубежа» этого. Чтобы масштабно опробовать, так сказать. Поговаривают, что умельцы наконец кустарно добились атомарного разрешения у фильтров нового поколения. Но пока — это всего лишь слухи, к сожалению.

В общем, мыслить надо позитивно — дата не круглая, и это маленькая, но радость.

За три дня до мероприятия я предложил Маше отпраздновать вместе. Не потому что там чего… А просто как-то за перекуром на мой безобидный вопрос о том, где она собирается встречать Новый год, Маша ответила — мол, не знаю, с прежними коллегами отношений не поддерживаю, и всё такое… В общем, замяла тему.

Странно это. С её слов, она там около четырёх лет проработала, на своём сто двадцать восьмом нижнем. Так неужели не с кем скооперироваться на пару часов феерии? Хорошо ещё, что законопроект хоть во времени их инициативы ограничивает. Нашёлся, видимо, кто-то ещё в здравом рассудке. Или это тактика такая последовательная? Шут его знает!

Я-то сам пообвыкся. Что бы там ни говорили, а человек при наличии желания всё-таки может если не противостоять массированному воздействию, то в какой-то мере управлять собственной психикой. Так что с меня эти сеансы, как с гуся вода. Это порочный круг, конечно, — работаем на них, от них же защищаемся. А что поделаешь? Всегда так было. Так что уж теперь. По кругу ходить — души не чаять. Хоть и доказали всё-таки отсутствие всякого её существования ещё лет сто пятьдесят назад. Я не то что сомневаюсь. Правда, конечно, — что нет. Но что-то же есть! Трудно разобраться… А если это провокация? Часть их Великой Методологии Естествознания? Вот что действительно возникает естественным образом, так это вопрос — на Шута им всё это нужно? Ну, про подготовку «условий для будущих рынков» мы каждый день слышим. А может, действительно, и нет никакого лукавства, и мнительность все эти размышления, да и только? И всего лишь в будущем рынка и дело всё? Мне даже сон как-то приснился, обалдеть! Будто уговорила меня жена (которой, кстати, на самом деле у меня нет) выбраться наконец в выходной на межгалактическую распродажу. Оделись мы, значит, поприличнее, капсулу свою из гаража вызвали и понеслось… Подлетишь к какой-нибудь планетке на краю обследованного пространства, глядишь, а она голографической фантомаской перевязана, как бантиком, сообщающей — на чём люд местный специализируется, — ну, например, на ложках канонической формы. И поговорить-то не с кем. Порасспросить, мол, как жизнь и всё такое. Влетишь в зону действия мировой системы «Dа@Net», кнопку ткнёшь — заказ сделаешь, код личный введёшь, — и набор наибезупречнейших ложек уже в номере, в специальной камере. И так весь день. И разговоров-то с женой только что «Может, возьмём?» да «Смотри сама». И так реально всё, что утром даже сомнения взяли — это я тогда спал или сейчас во сне проснулся? Вдруг они и в сны уже научились своими методиками проникать?! Ну, всё тогда — конец! «Матрица» «с овчинку» покажется… Это фильм такой, из древних. Как вам объяснить, что такое «фильм»? (Я уже промолчу про «с овчинку».) Представьте себе такую длинную — часа на полтора — рекламу, с сюжетом. Вот приблизительно так. Сам фильм я не видел. Наткнулся случайно на описание в файловой библиотеке, а пока читал, путь к данным исчез. Так там, в кратком изложении сюжета, говорилось, что у людей тоже не очень всё хорошо складывалось, а может, я что не так понял…

В общем, предложил Маше куда-нибудь сходить вместе в праздничную ночь. Какие цели преследовал — сам не знаю, толкнуло что-то, и всё. Она странно так на меня посмотрела и говорит: «Зачем? Ты же ненавидишь всё это?» — «Ну, — отвечаю, — не то что ненавижу. Не настолько, чтобы…» — «А на сколько?» — перебивает. Я ей: «Маш, не провоцируй! Вместе всё веселее будет, как-никак. Я обычно вообще никуда не выбираюсь. Ну, что скажешь?» А она: «Ты кого больше пожалеть хочешь, меня или себя?…» Умная. В общем, согласилась.

Надо сказать, что её перевод в наш отдел пришёлся как раз на момент, когда превосходящие силы руководства мобилизовали нас полным составом. И не только наш отдел, кстати. А дело было в следующем.

На определённом этапе было вычислено, что ИП, достигая неких величин распространения, начинали завихряться. Было замечено, что завихрения эти обладали устойчивыми параметрами — как будто происходили под давлением постоянно действующей силы. Явление было зафиксировано, определены его характеристики, и сразу после официального заявления об открытии ему было присвоено имя — Казус пороговых величин ИП, или просто — Казус. А сила, являющаяся причиной этого явления, была названа Информационным Ветром.

Основным следствием воздействия И-Ветра на ИП было то, что в общем цикле завихрений последние совершали как бы круговое движение, так и не преодолев определённой величины распространения, названной критической. Это было неожиданностью для существующей не одну сотню лет Модели Эволюции и Управления, на которой, кстати, и была построена вся Современная Методология. Однако безупречный имидж Модели не должен был пострадать, и на отделы, включая наш, спустили ориентировку: «О временном приостановлении текущих тем в связи…» и так далее.

— Маш, да ну её к черту, эту доминанту! — распалялся я в курилке. — Ты представляешь, вызывают меня пару недель назад, ещё до твоего перевода, и говорят: «По текущим отчётам видно, что вы отдаете предпочтение группам обследования предельно малых величин. В то время как запросы отдела Реализации на анализ ситуаций с величинами «пороговых» порядков остаются необработанными. Это недопустимо. Тем более учитывая, насколько это является важным сейчас в решении актуальной для всех проблемы Казуса». Представляешь?! «Актуальной для всех»! Для всех — это для кого?! На Шута мне их Казус с его Порогом, если я со своим разобраться не могу! В общем, я им, мол, если проработать до конца предельно малые — то это повысит шансы избежать принципиальных ошибок в решении Казуса… А они мне: «С предельно малыми всё давно ясно! Потрудитесь, пожалуйста, предоставить в кратчайший срок анализ по пропущенным вами в последних отчётах позициям».

— Ну, и что же? — Надо отдать должное, Маша внимательно выслушала, ни разу не перебив.

— Как «что же»?!

— Я не пойму, что тебя не устраивает-то?

— Да то, что им, понимаешь ли, с предельно малыми «всё давно ясно»! Вот что меня не устраивает! Они со своим кретинским языком уже забыли даже, что это вообще означает…

— И что же это означает? — Ровный голос Маши напомнил мне о том, что я её, в сущности, совсем не знаю. И чем она занималась четыре года, сидя на сто двадцать восьмом нижнем, где я за двенадцать лет работы не побывал ни разу, мне тоже было не известно.

— Как что?! Человека, конечно. Просто одного человека. Его… его… — на язык просилось то самое старинное слово, но у меня ещё не совсем мозги отсохли, чтобы говорить о таких вещах хоть и с приятным, но всё же с недостаточно знакомым собеседником.

— Что «его»? — Её голос оставался всё тем же ровным и спокойным, но глаза, показалось, немного сощурились.

— Его… его менталитет, особенности психики, да мало ли что ещё. Главное, что речь идет о ЧЕ-ЛО-ВЕ-КЕ! — «Всё, — подумал я, — ничего такого я не сказал».

— Ну конечно, о человеке. Чего ты так разбушевался? Это всем известно. Поэтому-то, собственно, и значения никто не придаёт.

— Да я не о терминологии!.. Ладно, оставим. Шуту всё ясно, — а нам, значит, тем более! — сам не зная почему, я немного разозлился.

— Ну, если ты всё это говорил, чтобы воздух сотрясти и позлиться, тогда, конечно, оставим… — теперь Маша уже откровенно улыбалась, с хитринкой поглядывая на меня.

— В каком это смысле? — Её лишённая сарказма ирония слегка успокоила и одновременно заинтересовала. Обычно, если меня где-то прорывало, на меня смотрели, ну, как… на помеху, что ли. Если не сказать грубее.

— Да в том смысле, что, если я правильно поняла, ты хотел рассказать о чём-то. О чём-то, что понял сам… — Она слегка наклонилась ко мне, сделала серьёзное выражение лица и наигранным заговорщическим голосом продолжила: — … вне Информационных Потоков, да?

Если бы я мог представить себе «лицо» безупречной провокации — это было бы оно. Вне всяких сомнений!

«Шут меня дёрнул в очередной раз психануть не вовремя!» Так я подумал. А подсознание щекотали совсем другие ощущения. «Я ведь человек, каким-никаким чутьём обладающий… Не мог же у меня элементарный провокатор симпатию вызвать… А Маша мне нравится… Их там, конечно, учат ого-го… А я здесь при чём?… Я — казус по масштабу такой мелкий, что незачем бы им было ко мне такую… такую, в общем, посылать… Тут рассчитывай не рассчитывай, а коли уж от природы таким вышел, так рано или поздно всё равно впросак попадёшь…»

— Хорошо, — сказал я, прерывая ход собственных мыслей, — я расскажу тебе, что думаю о предельно малых величинах. В конце концов, какая разница, по каким причинам я закончу жизнь на помойке. Спячу ли от собственных мыслей или…

— Может быть, всё-таки не стоит? — Если ощущения меня не обманывали, то Маша уже просто откровенно издевалась.

— Ещё по одной?

— Закуривай. Подпортим пару характеристик у группы обследования.

— Маша!

— Ладно, ладно! — она засмеялась.

— Так вот. Скажу сразу — концептуальных размышлений всякого рода у меня было много. Но однажды родилась мысль провести эксперимент. Если она, величина, в смысле, действительно предельно мала по Методологии ИП, то и функция, описывающая динамику развития и всё такое, должна быть принципиально простой, как всё гениальное, если исходить из того постулата Методологии, который говорит, что «всё многообразие — лишь видимая проекция смешанных архипараметров бытия», — начал я, прикурив Маше сигарету. — Я же аналитик и всё такое, но всё же не математик. Отнёс свои выкладки и предположения на четырнадцатый — у меня там приятель есть — вместе очередные тесты на профпригодность проходили. Попросил посмотреть, если время будет. Он сказал, что через недельку сделает. А через недельку он меня как по голове огрел своими выводами. «Ты, — говорит, — вроде предельно малыми интересовался? Что-то не похоже… Я, конечно, не гений, но, с учётом твоих выкладок, формулу вывел. Действительно простую, как ты и предполагал. Собрался уже было тебе звонить, да решил в последний момент проверить её на интеграцию по базовой схеме на пятнадцатом. И вот тут началось! При достижении определённых значений всё вдруг рассыпалось и превратилось в какую-то ахинею, бесконечную и неуправляемую… Я три дня пытался сообразить, что происходит. Но, видно, ошибка в посыле». Он так и сказал тогда: «бесконечную и неуправляемую»! «Так что на повышение, — говорит, — не рассчитывай, порадовать мне тебя нечем. Не работает твоя идея…» Порадовать ему меня нечем! Да он и представить себе не мог, на какой вершине радости я оказался. Посыл у него, понимаешь, ошибочный. Да пусть каким угодно будет посыл, если предельно малая вдруг оказывается калиткой в «бесконечное» и «неуправляемое»!

* * *

Итак, Маша приняла приглашение.

Заведение, которое за нас по наличию свободных мест и сообразно принципу усреднённых возможностей выбрал электронный справочник, походило на огромный унитаз, со входом, расположенным там, где у настоящего унитаза обычно бывает выход.

Была ли повышенная степень консолидации ИП причиной массовых скоплений, или массовые скопления использовались для проверки методик в режиме критических величин — неизвестно. В любом случае, пойти в присутственное место было ошибкой, и я это знал. Но что-то подсказывало — при наличии внутреннего несоответствия ситуации именно критические величины способны вызвать к жизни или, точнее будет сказать, проявить что-то реальное. И как бы кощунственно это ни звучало, это реальное, вероятно, приходит из области вне Информационных Потоков…

— Зря мы сюда пришли, — голос Маши отвлёк от размышлений.

— Читаешь мысли.

— Правда?

— Неправда, — соврал я, — чем здесь плохо? Всё равно везде достанут. Лучше уж… — «на территории врага», хотел добавить я, но промолчал.

— Лучше уж что?

— Лучше уж вместе.

— Это признание в том, что я тебе нравлюсь?

— Да, если хочешь.

— Что значит «если хочешь»?! Грубиян!

— Прости, я не это хотел сказать. Мне действительно хорошо с тобой, и я готов пойти на то, чтобы торчать в этом «унитазе», только чтобы провести с тобой ещё немного времени.

— А и правда — на унитаз похоже! — она рассмеялась. — Нельзя было раньше признаться? Не думала, что ты такой застенчивый.

— Я сам много чего о себе не думал.

— Так ещё не поздно.

— Думать?

— Нет. Уйти отсюда.

— Поздно.

— Почему?

— Сейчас будут Шута транслировать.

— Ерунда. Отсидим Трансляцию и сразу уйдём.

— Ерунда? — Я удивлённо и с оттенком недоверия посмотрел на неё и повторил уже более настойчиво: — Ерунда?!

— Ладно, ладно… не ерунда. Но сейчас уже и правда никуда не денешься, ты же знаешь, — ответила она.

Я машинально оглянулся по сторонам.

Шут — это «…тот, кто встал в начале Нового Витка Спирали», — гласит стандартный пафосный речитатив номенклатуры. Одни говорят, что он живёт вечно, другие — что ему от силы-то, может, лет тысяча. Но сплетни и домыслы скорее говорят о мнительности тех, от кого они исходят, нежели отражают действительное положение вещей. Да и вообще, всем наплевать. Начальник через одно звено иерархии — и тот уже расплывчатый образ. Что уж о верховных говорить.

В том сознании людей, что по меткому определению какого-то доисторического идиота до сих пор принято называть «массовым», Шут был «олицетворением Естествознания».

Как-то, занимаясь поисковой работой в библиотеке, я наткнулся на некоторые сведения по истории вопроса. Не биографического свойства, конечно, об этом и речи идти не могло. Странно, что я вообще нашёл хоть что-то. Просто повезло, наверное. Потом, кстати, как ни бился, а пути к этим данным найти больше не смог, что лишний раз подтвердило мои опасения насчёт своеобразной избирательности ИП.

Оказывается, в самой глухой из глухих древностей тоже существовали игры. Ну, как у нас лото, например. И среди прочих — карты. Одна из карточных систем называлась TAROT. Однако древние люди использовали карты не только для игр, но и для так называемого «гадания». Гадать — это значило пытаться получить недоступные расчёту сведения, интерпретируя значения и алгоритм расположения символов, изображённых на картах. Дикари! Человек наугад доставал карты из общей колоды и раскладывал их в количестве и последовательности, определённых одним из способов «гадания» и, как следует из прочитанного мной текста, «видел в получившейся картине ответы на свои вопросы», касающиеся, как правило, будущего. Говорю же, дикари!

Ну так вот. Одна из карт системы, о которой я упомянул, называлась… Как бы вы думали?… Шут! Все карты внутри системы символически разбивались на группы по разным признакам, у них были свои номера, но эта — была нулевой! И символизировала она — вы, конечно, можете смеяться — Душу человека!

А уж символическое её значение и подавно могло бы свести вас с ума: «новый виток в спирали бесконечности, самозабвенный идеализм, начало нового цикла жизни» и… «неумение рассчитывать последствия»!

Может быть, конечно, всё это мои домыслы, но, согласитесь, через совпадения такого масштаба всегда проглядывает некоторый смысл. И что вы скажете о том, что символом Шута является Душа, которую он же и отменил, а? Или то, что создатель Информационных Потоков «не умеет рассчитывать последствия»? То-то… Вот с того времени и разладилось у меня в голове.

Дело ещё в том, что каждый раз, когда Шута транслировали во все Информационные Потоки одновременно, увеличивалось количество самоубийств, статистически зафиксированных в период Трансляции. Даже мне — рядовому сотруднику — это было известно. Что-то здесь не так.

— Если тебе будет не очень хорошо — просто возьми меня за руку.

— А если тебе самому будет нехорошо? — в Машином голосе на секунду промелькнула нотка отчаяния.

— За меня не беспокойся, — ответил я, выковыривая из пачки очередную сигарету. — Я привык.

— Как это привык?

— Да вот так. Временно переставляешь приоритеты — и дышишь глубже…

«У женщин более тонкая структура внутренней организации ассоциативных рядов» — это ещё в школе проходят, на курсах профпригодности. Более тонкая — и более ранимая, соответственно.

— Научу потом.

— Научи сейчас.

— Сейчас не успею. Просто возьми меня за руку. Если станет невмоготу, сожми её слегка.

Боковым зрением я уловил, что Маша смотрит на меня. А смотреть друг на друга в присутственном месте считалось недопустимым нарушением норм общественной морали. При этом если спутница, оголившись, водрузится на ваш член — это никого не побеспокоит. Даже внимания не обратят. «Живи по Правилам — и делай что хочешь» — вот он, их оптимальный баланс между свободой и зависимостью.

— Просто возьми меня за руку, — повторил я, не оборачиваясь. — Прямо сейчас.

Кажется, мои слова успокоили Машу.

— Ладно. — Её рука с осторожностью сначала коснулась, а потом крепко обхватила моё запястье.

До начала Трансляции оставалась пара минут. Шум, гам и треск, в которых с трудом угадывались мелодия и слова популярной в последнюю неделю песни, достиг такого уровня интенсивности — не путать с громкостью, — что сознание автоматически начало блокироваться.

В этот момент я вдруг почувствовал слабое давление в области запястья и повернул голову.

— Что случилось?

Её взгляд был немного испуган, но глаза почему-то светились глубокой радостью.

— Просто хотела проверить…

— Понятно, — сказал я, сразу отворачиваясь. — Это правильно. А радуешься-то чему?

— Как ты разглядел?

— По глазам… Они же — зеркало… — на мгновение я моторно задержал дыхание.

— Души — ты хотел сказать?

Я выдохнул и, не удержавшись, вновь посмотрел на неё. Вместо того чтобы усилиться, как я мог предположить, испуг, наоборот, исчез совсем.

— Мне мама рассказывала.

— О душе? — спросил я тихо и снова отвернулся.

— Какой же ты глупый… — только и успел я услышать в ответ. Началась Трансляция.

В первый момент хаос звуков, казалось, обрёл внутреннюю структуру — отдельные части пространства, сливаясь и уплотняясь, образовали новую материю — вибрацию, гул. «Так всегда…» — ещё успел подумать я, и сознание тут же заблокировалось окончательно, оставив бразды правления основным инстинктам.

Фантомаски преображались. Как будто огромные насекомые, они набухали, всасывая в себя через невидимые хоботки что-то бурое. Набившие оскомину сюжеты, как шелуха, осыпались с их раздувшихся туш, уступая место странным картинам. Которые, наверное, и можно было бы осмыслить, но заблокированное сознание воспринимало лишь эффект «уплотнения» пространства. Это ощущение, эволюционируя в безумной прогрессии, приближало нас к последнему скачку.

Последний скачок делал все зрительные, слуховые, обонятельные, осязательные и даже вкусовые ощущения консолидированными настолько, что ничто уже не оставалось вне восприятия Образа. Если бы вас потом спросили, видели ли вы или слышали Шута, подобный вопрос поставил бы вас в тупик. Потому что вы его не видели, не слышали, а также не щупали, не нюхали и не пробовали на зуб. Вы воспринимали Великий Образ. Воспринимали всем, на что были способны ваши жалкие тело и мозг.

Но что-то пошло не так. Вместо скачка, в качестве последнего воспоминания оставлявшего обычно нечто похожее на звук рвущейся от чрезмерного натяжения плёнки, у меня произошла резкая разблокировка сознания. И первое, что я увидел, точнее, на что оказался направлен мой взгляд, была непонятная сцена ближайшей ко мне фантомаски: какое-то странное пятнистое животное огромными скачками догоняло другое — полосатое. «Почему я вижу это?…» — вторая мысль была прервана странным ощущением в области запястья. «Ты тоже это видишь?»… — «Это я говорю?» — «Посмотри на меня, посмотри на меня, посмотринаменя…»

— Посмотри на меня! — Машин голос, как неожиданная вспышка света, окончательно выкинул меня на поверхность привычного восприятия.

— Что случилось?

— Чудо.

— В смысле?…

— Оглянись! — Я медленно повернул голову — мимо проходил официант.

— Позвольте… э-э, — привычным жестом вскинулась рука.

Не меняя улыбчивого выражения лица, тот, чуть не задев моё кресло, невозмутимо проследовал к другому столику. Там сидела компания — двое юношей со спутницами. Они весело засмеялись, когда один из них что-то сказал подошедшему официанту. Ещё ничего не осознавая, я встал и подошёл к ним.

— Что случилось? — Никто даже не посмотрел в мою сторону. «Что происходит?» — задавал я один и тот же вопрос, обходя в зале столик за столиком. Меня заклинило, я чувствовал, что набухаю изнутри… И неизвестно, чем бы это всё кончилось, если бы Маша не вернула меня на место.

— Успокойся, прошу тебя.

— Что происходит? — не унимался я.

— Я потом тебе расскажу.

— Да что происходит-то, объясни мне наконец!

— Не кричи. Ничего особенного не происходит, — спокойно сказала Маша, сделав упор на «ничего особенного». — Идёт Трансляция. А мы… Мы почему-то выпали. Вот и всё.

— Что значит выпали?

— Выпали — значит выпали! Не могу пока объяснить почему, но почти уверена, что каким-то образом мы помогли друг другу. Мы были вместе, как бы заодно, и…

— Ты хочешь сказать, что Трансляция продолжается? — я не слушал её.

— Да, продолжается.

Смысл Машиных слов с трудом доходил до меня. И сознанием на какой-то миг вновь овладел полуживотный спазм — быстро оглядевшись вокруг и не уловив в поведении людей ничего странного, я резко поднялся из кресла и стал размахивать руками. Потом громко крикнул и легонько заехал в ухо возвращавшемуся от столика с молодыми людьми официанту… Ничего не произошло… Меня никто не замечал! «Ничего особенного… Ничего особенного…» За исключением того, что я, видимо, оставался для всех как бы за гранью восприятия! Меня не было!

— Хватит хулиганить, посмотри лучше на то, что стало с фантомасками! — Машин голос снова вернул меня на место.

Действительно, стробоскопический эффект исчез. А вместо привычно-разрядной рекламы фантомаски показывали непонятные картины. Вот на одной из них человек руками, обёрнутыми во что-то, бьёт по лицу другого — и у того из разбитого носа и рассечённой брови хлещет кровь… На соседней — бородатый человек в окровавленных тряпках вместо одежды, стоя на коленях, о чём-то просит другого, стоящего перед ним и смеющегося человека, потом тот, что смеялся, достает из-за пояса большой тесак и одним ударом разносит просящему голову чуть ли не пополам… На следующей — молодые люди — мужчина и женщина, обнажённые, если не считать головных уборов — у него шляпа странного вида, а у неё накидка, прикреплённая к волосам обручем, — стоят на коленях у какого-то позолоченного сооружения и улыбаются, а потом они же занимаются сексом на фоне крупно написанного на стене ярко-алой краской слова «любовь»…

А звук… Что стало со звуком! Какофония хаоса исчезла. А вместо неё звучал немыслимо мелодичный ритм, который приятный мужской голос сопровождал словами: «И молодого командира несли с пробитой головой…» Не приходилось сомневаться в том, что это песня. Несколько человек, как ни в чём не бывало, танцевали под неё в центре зала.

— Что это?…

— Ты о музыке?… Понятия не имею. Ни разу такого не слышала. И слова странные такие. — Я почувствовал на подбородке Машину руку. Она мягко повернула мою голову к себе. — Теперь мы можем спокойно говорить, глядя друг другу в глаза, — сказала она.

— А если…

— Ты не понял. У нас есть ещё немного времени до конца Трансляции. Для них, — Маша махнула рукой в сторону, — мы невидимки!

Беззаботная лёгкость, с которой она произнесла эти слова, тут же заставила меня усомниться, всё ли так безоблачно на самом деле, как её искрящиеся глаза.

— Получается, что так, но… — ничто так быстро не приводит в порядок мысли, как привычный страх. — Только вот я подумал, если что-то у них даёт сбои, то должны быть и те, кто за этим следит и контролирует…

— Ты прямо как повстанец древних эпох, — прервала меня Маша. — Каких секретных файлов ты там начитался в библиотеке?

— Ничего я не начитался. Закон обязывает соблюдать порядок. А то, что с нами сейчас происходит, по их меркам есть НЕпорядок. А если есть непорядок, то через пять минут здесь должен появиться Закон. Простая логика.

— Простая, но ущербная по сути. Мысли масштабнее. Статистически накопленные отклонения от нормы — тоже своего рода норма. Для них главное — расчёт. А всё, что поддается расчёту и описанию, автоматически становится просто очередным его критерием. Расслабься. Никто не придёт. По их методике — мы просто элементы нецелевой аудитории. Неужели ты думаешь, что мы первые и единственные, выпавшие случайным образом из Трансляции?

— Если, конечно, предположить, что…

— И предполагать нечего! — Я никак не мог привыкнуть к тому, что Маша задавала вопросы вовсе не для того, чтобы услышать на них ответы. Мои, по крайней мере. — Избирательность ИП и их Целевое Использование — основа основ. Это догмат. Если ты не слышал о случаях, подобных нашему, — это ещё не значит, что они не происходили. Старый анекдот про курицу помнишь? Один человек съел курицу. А другой не съел ничего. Статистика утверждает, что на единицу населения приходится по полкурицы. Как ты думаешь, сколько среди трёхсот пятидесятимиллиардного, набившего брюхо курятиной населения планеты таких, что остались внестатистически голодными?

Я мудро рассудил, что ответа с моей стороны опять не предполагается.