(Не)Кулинарная книга. Писательская кухня на Бородинском поле Соломатина Татьяна

Макароны по-флотски

Макароны по-флотски в нашей обширной некогда семье готовила только Московская Галка. Конечно же у Галы было отчество и фамилия, но Московская Галка стало настолько именем собственным, что когда в одесском бабушкином-дедушкином доме появлялись незнакомые ещё Московской Галке люди, она так и представлялась:

– Здравствуйте! Я – Московская Галка!

То есть вот так она представлялась:

– Здрааасьте! Я – Мааасковская Галка!

Я обожала Московскую Галку. Во-первых, именно за это безупречное мааасковское аканье. Потому что в нашей некогда обширной семье все, от учёного-геолога (дядюшки) из Питера до водителя грузовика (бабуленьки) из Волжска, от моего папеньки-инженера (и дедуленьки – его батюшки, пропойцы-багорщика, отсидевшего по малолетству за «хулиганку») до родного брата моей маменьки, судоводителя (и шизофреника – окончил дни в дурдоме, увы; прекрасно рисовал и – страшное бубубу моей родительницы, испортившее кровь моих трепетных до словосложения детства и юности, – безупречно и талантливо писал в рифму и без) – все-все-все от строителей до пастухов, – говорили, как дикторы советского телевидения. И только Московская Галка как-то оживляла эту идеальную картину мира, где безжалостно уничтожались этнические и местечковые акценты, а за «споймать» и «извиняюсь» можно было огрести получасовую лекцию о приставках и окончаниях. А вслед за Московской Галкой можно было ухать филином в соседа «ну и ехай себе!» И тут надо понимать: Московская Галка не была понаехавшей лимитой во втором поколении. Московская Галка была рафинированной москвичкой, коренной по самого прапрапрадедушку-выкреста, столичного купца. (К слову, именно от Московской Галки я впервые и услышала «жид крещённый, что вор прощённый!». И объяснения на эту непонятную для меня национально-теологическую тематику.) Во-вторых, Московская Галка была великолепна! Она было тоненькая, как спица. Красивая, как нынешняя глянцевая обложка. На её точёном носике высились огромные дымчатые очки на поллица. Дымчатые, а не тёмные – потому что Московская Галка была близорука. И потому огромные дымчатые очки она таскала постоянно. Где она такие брала – было загадкой. Потому что мой близорукий отец носил обыкновеннейшие убогие очки обыкновеннейшего убогого фасона, которые носило всё поголовье близоруких в СССР. На пляже Московская Галка меняла свои роскошные дымчатые очки на не менее роскошные солнцезащитные тёмные очки – и даже для Одессы, где всегда можно было что-то раздобыть у спекулянток (по совместительству – жён плавсостава), это было эпатажно. Раздобыть можно было, если у вас, конечно же, были деньги. У Московской Галки денег не было. То есть были – но не особенные. Но у Московской Галки были связи. В детстве моём я ничего не знала о связях, потому Московская Галка, акающая и ехающая, тоненькая и красивая, в шикарных тряпках и роскошных очках, да ещё и вся в таинственных связях – была моей мечтой, предметом моего обожания и поклонения. А уж с каким пренебрежением она относилась к своим необыкновенным нарядам, нисколько никогда не сожалея о порванном или запачканном! Марлевый сарафан, весь уделанный шелковицей, она могла запросто выбросить. Марлевый сарафан!.. Кто не понял мою печаль – так вам явно куда меньше сорока. При этом Московская Галка была простая и аристократичная, как гамма до мажор. В отличие от прибалтийских высокомерных плебеек, на которых два моих поволжских дядюшки женились во время службы в рядах СА. Те были унылы, как фуги Чюрлёниса, но снобоваты, как стразы Сваровски. Московская Галка же была чистейшей воды бриллиантом во всей своей сверкающей солнечной простоте. Московская Галка, окончившая первый московский мед и работавшая в Склифе, при виде моих велосипедно-волнорезных ссадин и травм, даже глазом своим великолепным не моргала. Прибалтийские же насквозь фальшивые тётушки – жёны кровных дядюшек, – наперерез неслись за бинтами и йодом. Потому что до замужества успели окончить медучилище. А одна – даже несколько месяцев поработать медсестрой в той самой военной части, где служили мои тогда юные поволжские дядюшки. У нас с Московской Галкой была версия, что им просто нравится меня мучить. Потому что иных причин окроплять йодом и заматывать в бинты ребёнка, живущего в водах Чёрного моря, быть не может. Позже, когда у одной из прибалтийских тётушек появился собственный ребёнок – Гедрюс, – мы с Московской Галкой решили, что им всё равно кого мучить. А когда у Московской Галки появились двое сыновей – Алёшка и Андрюшка, – стало очевидно, что и ей всё равно на кого своим великолепным глазом не моргать, хотя однажды прямо при мне – и даже при моей ассистенции, – она самолично уштопала годовалому Андрюшке солидный разрез, приобретённый им в процессе познания окружающего мира. Без охов, ахов, слёз, а под весело вскипающую перекись – и никто даже перепугаться не успел. Потому что дети пугаются не своей крови и не своей боли, а реакции взрослых на свои ранения. «Наверное, люди нужны всякие, – мог бы сказать по этому поводу мой малыш Пальма из детской книги “Приключения Пальмы”, – и надменные некрофилы и простые жизнелюбы!»

В-третьих, Московская Галка готовила макароны по-флотски.

Я не объяснила, откуда в нашем разношёрстно-национальном многообразно-сословном семействе взялась Московская Галка. Потому что мне самой долгое время никто не давал развёрнутых комментариев по этому поводу. Про прибалтийских тётушек, которых я терпеть не могла – вот, пожалуйста! Чуть ли не с номерами военной части, в коей проходили службу поволжские дядюшки. А Московская Галка – жена Московского Валерки. Кто он нам, Московский Валерка? Ой, спроси у бабушки, она точно знает.

– Бабушка, кто нам Московский Валерка?

– Родственник.

И всё?! Зная Полину Фроловну – больше и спрашивать не стоит. Потому что если бы она считала нужным и/или возможным рассказать мне какой именно нам родственник Московский Валерка – я бы сразу получила подробности. Даже от пятилетней меня Полина Фроловна не скрывала, что за зверь такой «параноидальная шизофрения» и почему этот зверь так сильно покусал моего родного дядю Святослава, её сына. И почему её дочь, моя мать, поступает глупо, отбирая у меня бумагу и карандаши, завидев, что я не рисую там солнышко, домик, ромашку, волну и чаек – как положено нормальным деткам, – а складываю слова в предложения. Полина Фроловна никогда не считала меня недостойной её бесед, и если она удовлетворяет моё горячее любопытство коротким холодным: «родственник» – значит, тому есть причины. Но совершенно нет никаких причин вести себя, как глупый ребёнок. Собственно только тем, что я неглупый ребёнок, я и отличаюсь от своего двоюродного братца. Или от троюродного Гедрюса. Если вы имеете в семье великокняжеский статус неглупого ребёнка – у вас достанет ума не расставаться с ним.

Но есть ещё зелёные бархатные альбомы! Которые так интересно рассматривать промозглыми одесскими вечерами, когда тебя «отвезли к бабушке» и никому до тебя, слава богу, нет никакого дела. А бабушка позволяет тебе рассматривать зелёные бархатные альбомы – спасибо сохранённому за собой великокняжескому статусу неглупого ребёнка! И любой неглупый (и аккуратный, и тщательный) ребёнок не только рассмотрит фотографию. Но ещё и вынет её из прорезей. Особенно, если с фотокарточки на тебя смотрит Московский Валерка. Только – судя по состоянию пожелтевшей картонной картинки, военной форме и прочему антуражу, – совсем не теперешний Московский Валерка. Хотя и точь-в-точь теперешний. И любой неглупый ребёнок вынет такую карточку – рассмотреть поближе. А вынув, и рассмотрев, – перевернёт. Любой неглупый ребёнок (впрочем, как и любой неглупый взрослый, ладно уж) – всегда хочет знать обратную сторону изучаемого предмета. И на обратной стороне карточки оказывается что? Правильно! Подпись. «Любимой и единственной старшей сестре Полюшке. Алексей. 1944 г.» Опаньки! Что за брат? У бабушки нет братьев. И сестёр нет. Родных – уж точно. Равно как и двоюродных. Никаких нет. Тётя-баба Люба оказалась тоже вовсе и не бабушкиной сестрой, а дедушкиной. Так-так-так… А как у нас отчество Московского Валерки? Боже! Мне совершенно незаслуженно присвоен великокняжеский статус неглупого ребёнка! Я – фальшивка! Я не знаю про Московского Валерку ничего, кроме того, что он: 1) Московский Валерка; 2) женат на Московской Галке; 3) родственник. Не удосужилась ни отчества выведать, ни фамилии. А ведь ты уже даже гостила в их московской квартире на проспекте маршала Гречко! То же мне, исследователь южных и северных морей, дубина стоеросовая!

Идёшь поближе к бабушке. Вертишься вокруг. Пара-тройка вопросов ни о чём. А затем как бы между делом и с совершенно отстранённым выражением лица и абсолютным безразличием в голосе (выдающими от пяток до макушки все твои намерения), эдак равнодушно:

– Бабушка, а как отчество Московского Валерки?

Но Полину Фроловну на хромой козе незаметно не объедешь. Будь ты сто раз неглупая дубина. Сперва рассматривала альбомы, затем посреди зимы вдруг об отчестве Московского Валерки.

– Кто бы сомневался! – Иронично усмехается бабушка. – Ну, идём, расскажу тебе сказку. Только это будет очень тайная сказка, строго между нами. Тайная и страшная сказка. Но со счастливым концом. Ты готова к страшной сказке?

Какой ребёнок не любит страшных сказок?! Полина Фроловна была очень умная женщина. Она рассказывала мне сказку по частям. Части этой страшной сказки раскиданы по моей беллетристике. От «Большой собаки» до «Коммуны». И даже Маша – мама Маши, – которая рассказывает сказку своей дочери в повести «Стена» – это тоже немного Полина Фроловна. Полина Фроловна, – совершенно в точности как мама из «Стены», – постоянно настаивала на том, что я умная девочка (о, повышение статуса от неглупого ребёнка! я была чудовищно горда!) – и всё пойму правильно, если не сейчас, то со временем, а если не пойму – то почувствую…

– Жаль, что я не могу повторить тебе всё слово в слово, чтобы ты понял, что я чувствовала тогда каждый вечер, лёжа с мамой под одеялом.

– Я пойму.

– Хорошо. Тогда слушай. Я расскажу всё, что помню…

«В далёкие-далёкие времена… жила девушка… Она была старше тебя и младше меня, но такая же красавица и умница, как мы с тобой… Время шло. Бежало, летело, искрилось, пронзаемое стынущим с каждым днём всё сильнее Ветром… Кому и зачем нужно было устраивать всё так, чтобы люди, ДОЛЖНЫЕ быть вместе, не могли даже встретиться? Неужели… нашлась беспричинная нужда разделить людей?.. И как затишье перед бурей сменяется взрывом стихий, так тишина вдруг обрушилась лавиной льда и снега на её маленькое хрупкое сердце… Она чувствовала, как что-то обрывается у неё в груди под тяжестью неизбежного холода. Ярость и обречённость стегнули стальным кнутом по лёгким…»

Да. «Стена». И она не о том. Но – и о том. Когда мне нужны такие слова – я вспоминаю Полину Фроловну. Неверно. Я её никогда не забываю. Я – вызываю Полину Фроловну. А если что – какие с меня взятки? У меня родной дядя – параноидальный шизофреник. К тому же я, будучи ещё совсем маленькой девочкой, узнала, что моя бабушка – не совсем та, за кого себя всю жизнь выдаёт. Нет-нет, она моя бабушка. И это единственная стоящая хоть чего-нибудь на этой земле правда. Всё остальное – умение ходить по ветру и против. А уже давно забытая правда, которая уже никогда и ничего не будет стоить вот в чём: бабушка родилась в Москве. Где её – позже, в нынешнем возрасте её правнучки, – и застала Великая Октябрьская Социалистическая Революция. А родителей, братьев и сестёр то же самое застало в имении – и чтобы я маленькая знала, что такое «имение»! Их убили. Но не всех. Грудного братика, самого младшего, кухарка выдала за своего. Его звали Алексей. Очень модное было имя в то время. Отчество Московского Валерки – Алексеевич. Валерий Алексеевич. Московский Валерка – родной бабушкин племянник. Она нашла своего выжившего брата уже накануне Второй мировой. Фамилия у него кухаркина. Эта прекрасная добрая женщина его вырастила. Он её родной сын. У бабушки у самой не такая фамилия, как та, с которой она выходила замуж за дедушку. О том, как именно погибли родители, две сестры и брат – в имении – она узнала именно от этой родной кухарки. Сам Алексей ничего не знал. Не надо было. Давай и ты ему ничего не говори. Пока я не умру. Он верный ленинец и всё такое положенное. Но у него с мозгами всё в порядке. Даже слишком для кухаркиного сына. Остальные мои – дураки дураками. Откуда что взялось, когда и портки, и буквари, и деревянные игрушки у всего помёта были одинаковые?

Полина Фроловна рассказывала это спокойно. Без ярости и обречённости. Без слёз. Стальной кнут так отхлестал своё, что важным для тела стало лишь направление ветра.

И я восприняла эту страшную сказку спокойно. И даже будущий юный ленинец, скорый вот уже октябрёнок во мне не крякнул. Это только кажется удивительным. Когда вот так, плотно собрано в слова. Это совершенно обыкновенные для течения времени и ветров игры разума за сохранение тела. То есть – жизни. Процессор бережёт своего носителя, раскладывая всякое по папкам и резервным дискам. Иначе – очевидность безумия.

Но вот около меня один спрашивает другого:

– Вы слышали про полковника Х.?

Называет фамилию, уже слышанную мною в Новороссийске. Про полковника этого рассказывали, что большевики на его глазах замучили его жену и двоих детей и он с тех пор как захватит где большевистский отряд, сейчас же принимается за расправу и каждый раз одинаково: непременно садится на крыльцо, пьёт чай и заставляет, чтобы перед ним этих пленников вешали, одного за другим, одного за другим.

А сам всё пьёт чай.

Вот его имя и назвал кто-то около меня.

– Слышал, – отвечал собеседник. – Он сумасшедший.

– Нет, не сумасшедший. То, что он делает, это для него нормально. Вы поймите, что после всего, что он пережил, вести себя по обычному было бы очень, очень странно. Ненормально было бы. Каждой душе есть свой предел. Дальше человеческий разум выдерживать не может. И не должен. И полковник Х. поступает вполне для себя нормально. Поняли?[8]

Моя бабушка знала «Воспоминания» Тэффи наизусть. Я не помню, печатали их тогда, или не печатали. Но точно помню – она их знала наизусть. Бабушка главной героини «Коммуны» шпарит «Воспоминания» Тэффи наизусть. Наверное, печатали. Потому что на первом курсе мединститута я точно шпарила «Воспоминания» Тэффи наизусть.

Моя бабушка выжила в ветрах. Сохранила в себе человека. Осталась нормальной. Никогда никому не желала зла. Никто не слышал от неё в жизни дурного слова. Никогда она не говорила, как и добрые люди в запале: «Убить тебя мало!». Когда по человеку прошлась смерть – он очень, очень ценит жизнь. Ценит и любит жизнь. Любую. Она ценила и любила жизнь, моя Полина Фроловна. Она была проста, как самый обыкновенный бриллиант, и очень любила другую мою бабку, мать моего отца, шофёра Марбумкомбината. Она обожала принимать гостей и прекрасно готовила. Знала – посреди многого прочего, – Тэффи наизусть. И тщательно, по крошкам, рассказывала своей маленькой внучке страшную сказку. У меня была очень умная бабушка, она знала, что я ничего-ничего не пророню, не потеряю, и каждый ингредиент этой сказки навеки останется во мне. В моей памяти, в моей душе. В моём геноме. И рано или поздно я соберу всё воедино…

Но она никогда не готовила макароны по-флотски так, как готовила их Московская Галка!

Московская Галка брала самую обыкновенную мелкую вермишель и уваривала её до состояния осклизлого комка. Затем она открывала банку тушёнки – и перемешивала вермишельную медузу с тушёнкой. Я обожала это блюдо Московской Галки. Я была готова есть его на завтрак, обед и ужин семь дней в неделю! Моя мама ругала меня за это. Не за поедание «макарон по-флотски», а мол, зачем ты падаешь Московской Галке на хвост. Кстати, именно Московская Галка изо всей многочисленной летней одесской родни пыталась освободить Полину Фроловну от бесконечной готовки. Совершенно искренне, взаправду. А не как другие – те же прибалтийские тётушки: «Ой, давайте мы вам поможем!» – двадцать пять раз в день. Бабка не любила, когда ей «помогали». Для Полины Фроловны приготовление еды было – в том числе, – духовной практикой, штопающей ту огромную дыру от стального кнута, прошедшегося по сердцу, по лёгким. По душе… Ей нравилась большая семья. Пусть и временная, летняя. Она и зимой готовила бесконечно вкусно и бесконечно много. Звала в гости дочерей, зятьёв, соседей. Бабка обожала красиво накрытый огромный овальный стол в Большой комнате. И чтобы за столом – люди. Чем больше, тем лучше. Довольные, сытые люди, болтающие о всякой ерунде. Люди, не боящиеся людей. Люди, не бегущие от людей. Люди. Живые… Но все остальные – кроме Московской Галки, – только предлагали помощь. Так, мол, мы предложили – с нас взятки гладки, если что. (Хотя бабка моя НИКОГДА не функционировала в системе взаимозачётов.) А Московская Галка – та со всей первозданной честностью еврейского купечества вскакивала утром и готовила свои жуткие, самые прекрасные в мире «макароны по-флотски».

Когда дети Московской Галки и Московского Валерки подросли до возраста байдарочных походов по бурным рекам, наши московские родственники перестали ездить на ленивые пляжные юга. И уже никто не готовил мне макароны по-флотски до самой моей юности. А потом случился у меня в жизни очередной прекрасный парень – среди прочих очередных прекрасных парней. В «Коммуне» – «Сережа сумочный». Он служил во флоте. Радистом. И как сухопутный, отслуживший в рядах СА, парень вздрагивает, заслышав «перловка», так Серёжа дёргался при словосочетании «макароны по-флотски». Он отлично готовил. Баранина в духовке. Вы видали когда-нибудь, чтобы парень двадцати двух лет запекал баранину в духовке? С чесноком, травами, с какими-то сложносочетанными гарнирами? Ещё он мог часами делать массаж. Вот часами! То есть можно было уснуть, проснуться, снова уснуть – а он всё тебе ещё «гладит спинку». Из всех прекрасных прочих – такое мог делать только Серёжа. Ну и мой последний и единственный муж способен – так он и диалектически завершил этот калашный ряд имени моего свинского, прости господи, рыла… Ну и флот-макароны-влюблённость – так что ради меня Серёжа пошёл на эту жертву: приготовил макароны по-флотски. Они, конечно же, уже не были так божественно прекрасны, как «макароны по-флотски» от божественно прекрасной Московской Галки, случившиеся со мной в моём божественно прекрасном одесском детстве. Но это были очень вкусные макароны по-флотски.

Всё что нужно для очень вкусных макарон по-флотски – это добрый кусок хорошего свежего мяса. Лук. Чеснок. Сливочное (обязательно именно сливочное!) масло. Соль. Перец. Мясорубка. Сковорода. Всё. Особо капризные – могут посыпать зеленью.

Мясо, лук, чеснок – через мясорубку. На сковороде растапливаете щедрый шматок сливочного масла. Обжариваете фарш. Тушите фарш. В обжарено-протушенный фарш – макароны. Сухие! Не варить! Они созреют в луково-чесночно-сливочно-мясной неге. Посолить, поперчить. Готовится на «съесть». Про запас макароны по-флотски не годятся. Превращаются в запеканку. Блюдо «скорой руки». Энергетическую дыру таким не залатаешь. Зато и голодным не останешься.

Иногда, когда какая-нибудь ерунда заставляет меня печалиться по людям и по себе – я готовлю. И в доме, где постоянно живут всего два человека, вдруг оказывается несколько восьми– и пятилитровых кастрюль мясной солянки, зелёного борща, ведро молодой картошки, чугунок котлет из индейки. И можно было бы накормить гвардейский экипаж. Тот, который был организован по указу Александра Павловича Романова в 1810 году. Тот, состоять приписанным к которому после Бородинской битвы и переправы через Березину почитали за честь мужчины дома Романовых – и цесаревич Алексей на дошедших до нас фотокарточках большей частью в бескозырке с ленточками, в гюйсе, тоже числился в личном составе Гвардейского экипажа. Как и его отец. Тот самый гвардейский экипаж, который здесь, у меня, на Бородинском поле, отвечал за мост через Колочь. Тот самый, что бок о бок с егерями. Тот, которым командовал мичман Лермонтов. Троюродный брат известного толмача Байрона на русский. Фамилии одинаковые. И они даже родственники. Но какие разные Лермонтовы! Михаил Николаевич дослужился до адмирала. Участвовал и в походе армии на Париж. И во многих прочих сражениях. Брал турецкие крепости и участвовал в дальних морских походах. Командовал фрегатом «Россия» и линкором «Георгий Победоносец». Но важнейшим делом всей своей жизни считал именно Бородинское сражение. Именно сожжённый мост через реку Колочь. И я бы с огромным удовольствием накормила и мичмана Лермонтова, и его матросов, которым французы не дали даже в баньке домыться. И егерей, которым матросы гвардейского экипажа дали уйти по мосту – и только потом подожгли его. Что за этими простыми обыкновенными обыденными словами! Это не зажигалкой щёлкнуть в тиши и уюте кабинета… С каким бы удовольствием они посидели бы у меня за столом после Красной Пахры, где они навели семь понтонных мостов под проливным дождём, разбирая избы на доски, при помощи верёвок, жердей и такой-то матери (последняя – вместо гвоздей). С каким аппетитом уминали бы они после Копысе, где создавали стометровую переправу – и трое просто замёрзли. Просто. Просто замёрзли насмерть. Как бы выпили водки, да закусили бы горячей котлетой после Березины, где строили мост, стоя по пояс в ледяной воде – и ещё многие стояли насмерть в ледяной воде. Стояли насмерть – стояли до смерти. Уже никогда не были живыми. Вы когда-нибудь строили мост по грудь в ледяной воде? И я – нет. Сама мысль об этом мне страшна. И чтобы отрубить мысли я иногда пишу. Иногда – убираю. Иногда – гуляю по двадцать пять километров пешком. А иногда – готовлю.

И начинаю понимать, почему Полина Фроловна, наготовив, накрыв и усадив всех за стол, большую часть времени стояла в углу комнаты, или в дверном проёме. И почему иногда смахивала слезу. Она не плакала, рассказывая мне страшную сказку. Но она смахивала слезу, радуясь живым тёплым людям за большим накрытым столом. «Что-то в глаз попало…» Да. Попало. Осколок той лавины льда, рухнувшей на её хрупкое сердце.

Так давайте же приготовим макароны по-флотски за то, чтобы не было революций и войн. Какими бы они ни были – эти макароны по-флотски. За то, чтобы не было никаких революций и никаких войн. И чтобы маленьких Бурбонов не отдавали на воспитание сапожникам-якобинцам. А маленьких Романовых не расстреливали в подвалах. Чтобы люди не гибли от взрывов и не останавливались сердца человеческие в ледяной воде. И чтобы человек не сходил с ума и не пил чай, глядя как вешают людей. Чтобы человек не сходил с ума – и не убивал человека. Потому что это плодит людей, сходящих с ума и, в свою очередь, жаждущих смерти. Давайте готовить, собираться за столами, пить, есть, сплетничать, петь дурацкие песни под гитару, танцевать…

А если вдруг оледенели конечности, замерло сердце в груди, захлебнулись лёгкие, стал в горле ком с пушечное ядро – это всего лишь память. Память о детских открытиях, которая вдруг становится свежее и острее, чем много лет назад. Яростнее, чем блики солнца, играющие на дымчатых очках великолепной Московской Галки. Обречённей, чем расплывшиеся от времени чернила на фотографии младшего бабкиного брата Алексея, моего двоюродного деда, которого я никогда не видела. Дворянского и кухаркиного сына, аристократа и верного ленинца, погибшего в 1945 году.

Никто не свят. Гвардейский экипаж вышел на Сенатскую. Против, например, того же Костенецкого, который на Бородинском поле по одну с ними сторону банником польских уланов околачивал. Или, вот, великий князь Кирилл Владимирович, бывший командиром гвардейского экипажа с 1915 по 1917, с красным бантом ходил в толпе, приветствуя революцию и падение самодержавия (к слову, нынче именно ветвь кирилловичей чуть ли не на реконструкцию монархии претендует, да-да, в нынешнем мире, в нынешнее время). Были они все правы? Или все они заблуждались? Не знаю. Я точно знаю одно: когда ярость благородная по обе стороны вещей – лучше готовить еду. Какими бы несъедобными не получились макароны по-флотски – это не фатально. Собаку заведите, в конце концов. Пусть бобик толстеет на макаронах. А не на человечине.

На МАКАРОНЫ ПО-ФЛОТСКИ: мясо, лук, чеснок, специи, соль, сливочное масло, макароны, зелень.

Сациви

Однажды в моей жизни появился сациви. И нет, не тогда, когда в моей жизни появился харчо. В том доме, в Абхазии, где за столом сидели разнообразные горцы и несколько русских, на столе было столько всего, что разделению оно в моём юном организме не поддавалось. Это был просто пир всех органов чувств. Синтетический поток ощущений. Харчо вошёл в мою жизнь яркой утренней звездой, как комплимент от кока. Точнее – как волшебный эликсир от кока, развеявший похмельный мрак и не только вернувший мир и покой, но и раскрасивший небывало ярким импрессионистическим королевским синим и небо, и море, и горы. А сациви в мою жизнь вошёл много лет спустя после Одессы, круизов по Крымско-Кавказской, Грузии, Абхазии и юношеских безумств.

По молодости всё «много лет спустя», это уже в зрелости всё превращается в «не так давно».

Сперва в наш родзал вошла санитарка Лиля. То есть поначалу появилась новенькая «на этаже». На самом сложном первом этаже обсервационного отделения, там где изоляторы, «поздняки», «роды с улицы», необследованые. Сложный фронт. Санитарки всегда в большом дефиците. Хорошие санитарки – такая же редкость, как любые хорошие специалисты. Отличные санитарки – раритет похлеще обнаруженного в 1972 году, когда в ветхом деревянном доме в деревне Гарусово был затеян ремонт. Наконец-то такой, как следует. Или хотя бы немного лучше предыдущих тяп-ляпов. Потому что в мансарде пытались добраться до «анатомической» стены, препарируя разнообразные наслоения. Рисковали, конечно. Иные конструкции исключительно надстройкой живы. И вот одна из глубинных фасций. Какие-то странные листы и листы бумаг, где каллиграфически, а где и как курица лапой. Хорошо при ремонте художник присутствовал. Он как раз с ленинградскими детишками там с натуры писал. «Руки прочь!» – возопил он. И позвал краеведа. А какой же удомельский краевед, знающий, кому некогда принадлежал этот домик, не узнает почерк Алексея Андреевича?

– Божьей же ж ты матери смоленская икона! Вышний Волочек тебе в валенок! – сказал краевед и перекрестился на ветхую квитанцию.

Может и не так сказал и совсем и не перекрестился, но шок у краеведа был, это за доктором в ординаторскую не беги.

Аккуратно отделили от стен хорошо сохранившиеся бумаги, очистили, сложили в три большие папки. Пошли с ними в государственный архив. Но архивисты советские не то пылью сильно надышались и от этого у них хронический активный силикоз головного мозга случился. Не то отсырели они уже по самые души – но семейный архив Аракчеева на хранение не приняли. Хотя, как по мне, должны были лезгинку сплясать. Такая находка способна сделать жизнь или как минимум карьеру любого историка. В итоге бумаги остались у художника. И пролежали молча без малого тридцать лет, пока на них не вышел через того самого крестившегося краеведа человек, небезразличный к Аракчееву. В жизни всегда есть место подвигу или случайности. Или провидения. Что по сути – одно.

Так и уникальная санитарка – это всегда рука провидения. Поначалу к новеньким всем – в том числе и, разумеется, санитаркам, – весь персонал подозрителен и жесток. Чёрт его знает, какое оно! Нет, ну мы знаем, какое оно бывает. Вариант первый: девочка-оленёнок, не поступила в медицинский вуз. От кала её тошнит. При виде крови – падает в обморок. Руки трясутся. Глаза всё время на мокром месте. Обижается. Регулярно плачет в клизменной, где её жалеет разве что седой боевой анестезиолог. То на неё акушерка наорала. То доктор её вообще не замечает. Женщина посмела перед великосветским носиком несвежей простынёй размахивать. С какой стороны к ведру подойти – дитя не знает. В прежней беззаботной жизни полагала, что полы, подоконники, тумбочки, окна и унитазы с ваннами надраивает команда белоснежек-невидимок. Каталка у неё не едет, мешок с бельём из слабых ладошек выпрыгивает, бикс на хрупкую ножку падает. Или сразу вылетает – в поликлинику. Или же выучишь её чему-то – оно через год-два поступает таки в медин. Или, напротив, понимает, что не её это, не для того её мама в тех самых кроваво-тошнотворных муках на свет родила! Я бы вообще не принимала в профильные академии-университеты тех, кто не работал санитарками-санитарами. Издал же Пётр Первый указ, чтобы дворянам служить с рядовых! Русское дворянство, ясен-красен, и тут выкрутилось: стали записывать с пелёнок, а то и до, ещё в утробе. Солдат спит, ест, писает-какает – служба идёт. От груди кормилицы отнят уже подпоручиком. Что правда иногда могут разжаловать – как и поступил Потёмкин с Николаем Николаевичем Раевским. Резкость первого обернулась благом не только для последнего, но и для всей русской армии. Мамы, не пишите командирам слёзные сопроводительные письма, качая тему родства! Потёмкин – один, а родни у него щедро понаделано. Причём местами – самим Потёмкиным своей же родне. Иногда запутаться можно. Вот этот, к примеру, очередной парнишка – он Таврическому кто? С одной стороны вроде внучатый племянник. А с другой – сын.

Санитарка, вариант второй: баба. Плюс-минус в возрасте. Плюс-минус сноровистая. Тут – ворчливая. Здесь – угодливая без меры. Как старый пёс, который ленив и хитёр, показушно лает, временами – хвостом виляет. Вроде и службу знает, но несёт с оттенком обречённости, а рвение – показное. Пока не рявкнешь – зад из будки не вынесет. Может нахамить. Не врачу, увы. Женщине. Гоняет чаи с буфетчицей. Седые боевые анестезиологи такими не интересуются.

И вариант третий, самый редкий, единичный – Лиля. Когда и что делает? Совершенно без шуму и пыли. Но всё сияет, женщины довольны, вёдра чисты, туалеты надраены, душевые сверкают и даже лет пять как чихающий смеситель внезапно оживился, запел, молод, весел и безотказен! Биологические отходы утилизируются, как следует, материалы на гистологические исследования доставляются вовремя. Банки с утренней мочой уже не стоят на окошке санкомнаты до вечерней зорьки. И смена каталок с биксами из/в ЦСО стала чётче смены последнего на планете батальона гренадёров Её Королевского Величества. И при этом Лиля всегда улыбчива, доброжелательна, глаза ярки и безмятежны, как ялтинская акватория в штиль.

Через месяц с этажа Лиля была переведена в родзал. Боевым офицерам-артиллеристам – безупречная пушечная прислуга. На передовой это особо остро. Тут куда важнее, чтобы бригада работала слажено и эффективно. Тут частенько уже нет времени на слова и понукания. Ты ошибся – я погиб. Лиля никогда прежде не работала санитаркой. Кем она только не работала – и продавцом на рынке, и уборщицей в разнообразных заведениях, и ночным сторожем… Из чего понятно, что Лиля была не слишком образованной. Нет, она окончила десять классов. Но на тройки. И сразу вышла замуж. Родила. Развелась. Вышла замуж. Родила. Развелась. Вот это и было основным делом её жизни: выходить замуж и разводиться, по дороге производя на свет здоровых ребятишек и зарабатывая в меру сил им на пропитание. Тётка она была красивая. Возраст – тридцать пять. Рост под метр восемьдесят. Стройная. Правильные черты лица. Огромные яркие глаза в обрамлении густых чёрных, загнутых вверх ресниц – безо всяких тушей. Густые русые волосы, обстриженные «под горшок» – тип Лилиной красоты был таков, что фасон стрижки уже совершенно не имел значения. Она была не из тех, кто «следит за собой». У неё не было времени и средств на слежение, потому и в свободном полёте она была хороша. Без макияжа, в дешёвеньких джинсах и выцветшей футболке. А в хирургической пижаме все красивые бабы становятся неотразимы. У Лили в руках всё работало. Она моментально осваивалась в любых помещениях, в их многосложных топографиях и функциональных назначениях. Интуитивно, наблюдая цепко, без лишних вопросов. Через несколько смен нам начало казаться, что Лиля была всегда. Всегда знала, когда и в каком месте оказаться. И зачем. Вот Лиля под ручку ведёт роженицу поблевать, говоря ей какие-то ласковые слова. И не отходит от неё, оглаживая голову и не давая биться головой об унитаз. Вот она её умывает, как родное дитя, развлекая и тетешкая. Вот оглаживает поясницу, как будто фермер любимую корову-первородку успокаивает. Самые визгливые и капризные мощные туши во время Лилиной смены взлетали на кресло, шутя с врачом и перемигиваясь с акушеркой. И при этом – всё вокруг чистенько, вовремя исполнено, и даже кофе доктору подано, как только он в родзал зашёл в полчетвёртого утра, потирая глазки. Хотя последнее в функциональные обязанности санитарки не входит. По официальной должностной инструкции.

Слаженная хорошая родзальная бригада – это фактически семья. И как любая дружная семья – обедает за общим столом. Даже если обед в полночь. Или под утро. Если кто ест свой бутерброд в уголку – он в семью не принят. Нет, он бы и хотел! Но пока не принят – будет жевать свой бутерброд в уголку. А принят не будет, пока не докажет, что достоин.

Лиля отлично вписалась в семью! Разумеется, за обеденный стол она была приглашена уже в первую свою родзальную смену. Слава-то «с этажа» за ней тянулась добрая! Этажные акушерки плакали, провожая Лилю в родзал. И как есть Лиля уникально быстро и уместно адаптировалась в любой семье, то уже к первому родзальному семейному обеду она была во всеоружии. Наши с акушерками домашние заготовки в тот первый с Лилей обед чувствовали себя сиротками, оказавшимися на балу богатых наследниц. Лиля легко и изящно внеслась на буфет с двумя торбами килограммов на десять каждая, и, элегантно двигаясь между плитой, мойкой, холодильником и столом, накрыла за четверть часа такой обед, что у нас отвисли челюсти и мы решили позвать к себе дежурную смену со всего родильного дома, поняв что не сдюжим.

Лиля в свой очередной раз была замужем за грузином. Потому стол ломился от блюд грузинской кухни.

Мимо буфета стали шастать беременные, роженицы и родильницы. Под окнами буфета собрались все окрестные бомжи. От многоголосого акапельного пения нас сдерживало только вот это: дисциплина.

Мы попросили Лилю больше так не делать. Это было так прекрасно, что мы попросили её больше никогда так не делать! Мы же на работе! Разве что сациви… Если что. Если что, то разве сациви…

Два года мы ели сациви. Мы если сациви каждую смену. Ел сациви физиологический родзал. Сациви ела патология беременности. Ело сациви послеродовое. Ела сациви неонатология. А уж как ела сациви реанимация новорождённых! Приживалкой-бесприданницей жадно ела сациви гинекология. Наглым родовитым нищим грузинским князем жрала сациви взрослая реанимация. Чеченскими набегами разоряла сациви ургентная служба. Нищей попрошайкой доедал сациви приём главного корпуса. Свадебными генералами напихивались сациви всевозможные профессора всех вместе взятых хирургических наук. Но владельцами сациви, его императорами, его самодержцами были мы! Мы, Родзал Всея Обсервации! Нам начал звонить владелец ближайшей круглосуточной пиццерии. Поначалу он вежливо интересовался, как у нас дела и не случилось ли чего. Затем взывал к нашей совести. Потом перестал звонить. Разорился.

Лиля приносила кастрюли, чаны, вёдра сациви! Лилиной смены ждала вся больница. В обмен на Лилино сациви можно было без промедления получить стентирование беременной. Лилино сациви стало твёрдой больничной валютой, мощнейшим мотивационным средством, угроза отлучения от Лилиного сациви – действенным шантажом. Поначалу мы стали предлагать ей деньги на продукты. Лиля так гневно сверкнула своими очами, что нас чуть не разметало на ножи, ещё не прошедшие предстерилизационную подготовку.

– Я никогда раньше не зарабатывала столько денег! – Отрезала она. – Сколько там стоит та курица!

Зарплата санитарки мизерная. Но Лиля была безупречной санитаркой. С безупречной санитаркой только последняя сволочь не поделится. В нашем родзале не было последних сволочей. Сволочи, разумеется, были. Но не последние. Лиля, к слову, в отличие от многих прочих санитарок, кои иногда вымогали мелкую денежку у бабца, никогда ничего ни у кого не просила. Она совершенно щедро, от всей своей широкой души и работящего тела, ухаживала за тётками, как за молочными поросятами, воспринимая все эти стоны, блёвы, говна, кровищи, слизи – спокойно и благородно, как настоящая аристократка. Или как настоящая крестьянка. Что суть – одно. Мало того, если ей совали «на карман» – она тут же сдавала в общую кассу. Шоколадку сунут – и ту к общему чаю. И так далее. Администрация выбила ей полторы ставки. И разнообразные мизерные, но всё-таки надбавки. Кто-то припёр ей мешок грецких орехов. Кто-то таскал куриц типа «ой, у меня бабушка куриц резала, куда нам столько!» (причём у притащившего бабушка была академик и представить её режущей куриц было очень сложно, как минимум потому, что у бабушки-академика этих самых куриц не было). Мы таскали всем родильным домом вещички для её детей, и шмотки для самой Лили. Ей хотелось дарить. Потому что она умела одаривать. Это не было взаимовыгодным обменом, как это принято у людей. Просто широкий поток Лилиной души создавал вокруг забавные радужные завихрения. Лиля делала нас всех лучше.

А через два года она уволилась. Снова развелась. И наверняка снова вышла замуж.

С полгода мы ходили, как пустым мешком по голове ударенные. Чего стоит генерал от артиллерии, если в его армии нет хорошей пушечной прислуги. Бабы в родзале снова стали охать без нужды и никто не мог так отвести их за ручку в туалет и так погладить по голове. Ей они позволяли. Других санитарок посылали, мотая как безумные этой самой головой, занесённой над унитазом.

«Душа отлетела от левого фланга». Нет, это о смертельно раненом Багратионе.

Сравнивать нельзя. Хотя очень хочется.

Мы, конечно же, тоже со временем пришли в себя. Фильм «Майкл» закончился. Архангел улетел. Но он оставил нам всем рецепт сациви!

Не знаю, что делали другие. Я пробовала несколько раз, пока не получилось «как надо». Потом я долго отрабатывала. А сейчас я всё делаю интуитивно, «на глаз». Потому что интуиция – это не волшебство. Она приобретается в упорном процессе. Перед тем, как играючи выкручивать кренделя на виражах, надо не раз больно упасть с велосипеда.

Понадобится: курица, грецкие орехи, масло грецкого ореха, луковица чеснок, кинза/петрушка, хмели-сунели, уцхо-сунели, шафран, чёрный перец, кориандр, уксус, куриный бульон, гранатовый сок. Курицу – голени, бёдра, грудку, что любите и/или всё – отвариваете. Не до степени «в тряпки». До готовности. Варите, как положено, снимая шум, посолив-поперчив. В толстой сковороде тушите белый лук на масле грецкого ореха. Именно тушите, а не жарите-шкварите. Варёную курицу кусочками укладываете ровненько в казан, кастрюлю – во что-то массивное, толстодонное. Грецкие орехи (много!) – размельчаете. В первых опытах я давила в ступке, как завещал Лилин рецепт. В первых моих упорных опытах я делала всё до упора аутентично, включая добычу грецко-орехового масла вручную! Ей богу, аналогичная технология заката солнца куда как проще. Но теперь я размалываю орехи в блендере (я же уже постигла эмпирически нужную фракцию!), а масло грецкого ореха покупаю в узбекских и таджикских лавках. Я делаю так: отправляю жменю грецких орехов в блендер, к ним зубчик чеснока, туда же – щепотку того-сего из списка специй, пол чайной ложки (без горки!) шафрана, масла щедро так из бутылки на бульк-бульк-бульк, бульону куриного. И – вжж! – стоп! (Но всё постигается опытным путём, если вы начинающий, орехи могут быть крупно и/или неравномерно порубленными, я то начинала со ступки!) И заливаете курицу. И так несколько раз. Причём я добавляю прямо в блендер чуть гранатового соку. Чуть совсем уксусу. И кориандру. И петрушечную рванину. Для меня это уже искусное жонглирование, а не первые попытки с двумя апельсинами. В результате вся курица должна быть утоплена в крупнозернистом соусе среднесметанной/густокефирной консистенции. Ставите на плиту, довели до томления, чуть потомили. Снимайте. Пусть стоит. Остывать это будет долго. Если приготовили с утра в приличном количестве – остывать будет до самого вечера. Физика плотных сред. И вот в этом соусе с самой обыкновенной курицей случается чудо. Раньше чем совсем остынет – не ешьте! На следующий день сациви только лучше, чем. Греть не надо. Хранить, разумеется, в холодильнике. Но греть не надо. Достаньте, пусть немного постоит. Хотя и совершенно холодным…

Помнится, Лиля в редкие совместные перекуры – она никогда не напрашивалась, не предлагала, она вообще очень чётко чуяла границы, а также нормы и правила поведения в самых разнообразных ситуациях! – говорила скорее в ночное небо, нежели мне:

– Вы, Юрьевна, зря с ними, как с равными! Вы должны вещать, а не говорить. Держать себя важно! Не то они вас за свою, а это нехорошо. За свою они пусть меня держат, а вы для них – царь и бог!

Учила, значит, енерала, как обращаться с солдатами. То есть – врача акушера-гинеколога – с рожающей женщиной.

– Нет, вы не подумайте! Я же сама три раза рожала! Я вообще знаю баб. С ними нельзя, как с равными. Это я знаю, какая вы. Другой, может, знает. А тут ими надо командовать!

– Так ты же сама с ними шепчешься, гладишь.

– Ну да! Шепчу: «Ой, что ж ты, дура, воешь! Будешь выть – злой доктор порежет!»

И Лиля заливалась смехом. Добрым, негромким, нежным, чудесным женственным чувственным смехом.

Лиля понятия не имела об уваровской триаде. Лиля знать не знала, о том, что Николай Первый попросил Александра Сергеевича Пушкина, Ивана Осиповича Витта, Фаддея Венедиктовича Булгарина и Алексея Алексеевича Перовского составить записки о проблемах воспитания и путях их решения. Потому что слабость и неустроенность, в том числе, системы образования, считал Николай Павлович одной из причин, приведших «далёких от народа» (этот самый народ взбаламутивших и народ, как водится, в итоге огрёб куда больше далёких) на Майдан. Пардон, на Сенатскую. И палившему шины – сорри, костры – по всему Питеру. (Карамзина-то поленьями по спине за что?! Нет, не Пестель, конечно, Карамзина по спине деревяшками околачивал, а именно народ, потому как справедливо заметил Бенкендорф по другому – хотя бывают ли в России другие? – поводу: «ибо крестьянин наш понятия о свободе и волю смешивает со своевольством».) «Не просвещению, но праздности ума, более вредной, нежели праздность телесных сил, недостатку твёрдых познаний должно приписывать сие свойство мыслей, источник буйных страстей, свою пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности, коих начало есть порча нрава, а конец погибель», – высказался государь в манифесте, изданном по окончании дела декабристов.

Но, тем не менее, как видите, заяц-Пушкин был в числе приглашённых писать записку о путях. По-поводу записки Пушкина Николай Павлович высказался следующим образом: «Правило, будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общего спокойствия, завлёкшее вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей. Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному. На сих-то началах должно быть основано благонаправленное воспитание». То есть перевожу, для тех, кто уже возбудился, мол, Николай Романов Первый против просвещения. Нет. Он против «просвещения неопытного». Могу ещё проще перевести: прежде чем мечтать о чужом самолёте, научись ездить на своём велосипеде. «Брат Пушкин! – сказал Николай Павлович, – зачем же ты предлагаешь учить давиться жабой на чужой самолёт, когда твоя, брат Пушкин, задача – научить ездить на пылящемся и ржавеющем в углу своём велосипеде! Бесплодные жабы о чужих самолётах делают человека ненавистником! В то время, как регулярная езда на собственном велосипеде сделает его как минимум здоровее и, значит, трудоспособней! И добрее. А там, как знать, может и вперёд, к вершинам…». В любом случае, записки начальника южных военных поселений и управляющего одесским Ришельевским лицеем, записки литератора, а также чиновника-писателя Н. П. Романову не понравились. Утопии потому что хороши для поговорить под вечерний кофе в каминной. А в жизни основную часть времени приходится мешки ворочать, будь ты государь, будь ты санитарка. Потому выиграли тендер записки Сергея Семёновича Уварова. Потом некто Пыпин – либерал и пианист… шучу… либеральный историк Пыпин окрестил их «уваровской триадой» и вот это вот «православие, самодержавие и народность» позже приобрели язвительно-саркастичный оттенок. А на самом деле для того времени это было нечто вроде шлема и наколенников для тех, кто на велике ездить не умеет. Чтобы научиться для начала. Хотя бы и из-под палки. Потому что рассуждения о езде на велосипеде могут быть вечными. Только мыслеформы не помогут. Ну да ладно… Умный понял. А об дурака хоть всю жизнь стучи – не достучишься. Я – республиканец и атеист (это для нервных). Речь первоначально шла о том, что санитарка Лиля хоть и понятия не имела о русской истории, но знала и чувствовала русского человека не хуже Сергея Семёновича Уварова. Иным даже в родзале нужен добрый Царь и строгий Бог. Величественный, вещающий и грозный. Если демократ в руки скальпель берёт – этого электорат сильно опасается. Но я этому – носить себя важно, как я есть посвящённый в таинства скальпеля, умойтесь и никшните! вот этому самозасаленному: «Ваш Мастер!» – так и не научилась. Желания не было. И, наверное, способностей. Когда другим щедро форсу раздавали, я в иных очередях топталась. В конце концов, высший шик кавалергарда – отсутствие всякого шика.

Лиля накрыла отходную. Плакала. Говорила, что никогда больше не будет работать нигде, кроме родильного дома. Потому что ей тут очень хорошо и комфортно. Много работы. Постоянная неразбериха, с которой надо постоянно же разбираться. Постоянные проблемы, которые надо постоянно же решать. Не соскучишься. И голова и руки заняты. И столько интересных людей. И никто и никогда не был ей так благодарен за её стряпню.

– Вы заставили меня почувствовать себя звездой и королевой… – подняла она рюмку.

– Ой да ладно! – Заголосили мы вразнобой. – Мы и орали на тебя, и гоняли туда-сюда, как сидорову козу. Обзывались. Руками размахивали перед носом. – Разнобой превратился в массовое покаяние.

– Да. Так на то я и санитарка! – Рассмеялась Лиля. А потом посерьёзнела и с таким особенным крестьянским пафосом, который от души и потому совершенно не коробит и не раздражает, повторила: – Вы заставили меня почувствовать себя звездой и королевой.

Лиля стала владелицей маленького фермерского хозяйства в Средней Полосе. У неё огородик, садик, теплицы, коровки, овцы. Всё чисто, уютно, обихожено, по уму. Небольшой придорожный кабачок. Дети подросли. И ещё родились. От окончательного мужа. Все абсолютно счастливы. Иногда она вспоминает о нас. Вечером, за рюмкой у камина.

На самом деле я не знаю, кем стала Лиля. В одном я уверена – она осталась самой собой. Такие люди – большая редкость. Она любила свою работу. И гордилась своей работой. И вокруг неё создавалось плотное поле этой любви не по принуждению и гордости, без высокомерия. И все, кто попадал в это поле, невольно становились лучше. А что до её некоторой житейской хитрости – эта было честная, добрая хитрость. Хитрость, как инструмент отлаживания сложного механизма под названием жизнь. Возможно, именно поэтому мне видится ферма, отменный быт, достаток без роскошества, любовь без надрыва. И заслуженная ежевечерняя рюмка у камина. Видится именно так, каждый раз, когда я готовлю сациви. Исключительно грузинское блюдо. Которое исключительно готовила исключительно русская звезда и королева санитарка Лиля.

На САЦИВИ: курица, грецкие орехи, масло грецкого ореха, луковица чеснок, кинза/петрушка, хмели-сунели, уцхо-сунели, шафран, чёрный перец, кориандр, уксус, куриный бульон, гранатовый сок.

Блины

Перо, чернила, бумага. У одного – «Война и мир». У другого…

Пусть ручка и бумага. И то раритет. У одного – «Тайны дома Романовых». У другого «Здравствуй, бабушка!»

– Тань, мама мне сказала написать бабушке письмо.

– Ну?

– Бабушка не пользуется электронной почтой.

– Ну?

– Вот, я написал. Ручкой. На бумаге.

– Ну?

– Что «ну?»?! Я написал! Принёс тебе показать!

– Зачем? Мы с тобой ровесники!

– Ну?

– И я – не твоя бабушка.

– Ну?

– Что «ну?»! Зачем принёс мне показать?

– Затем! Ты – писатель! А я дальше «Здравствуй, бабушка!» не продвинулся!

– Почему?

– Потому что она не задерживала сроков поставок и не просрочивала транши. У моей бабушки не было проблем с растаможкой. И потому что ручкой. На бумаге. «Здравствуй, бабушка!». И всё. Да я сам хохотал как шмак! Я реально полночи сидел над письмом. «Здравствуй, бабушка!» – это всё. Ей девяносто один год, она живёт в Симбирской губернии, и что я ей скажу, кроме «Здравствуй, бабушка!»?

– А что ты ей должен сказать?

– Что я развёлся. Женился на Алёне, было ЭКО и не получилось, и…

– Пиши!

– Что писать?

– Здравствуй, бабушка!

– Я уже написал! Дальше что?

– Что ты женился на Алёне.

– Я… женился… на Алёне…

– Покажи!

Показывает. Написано:

«Здравствуй, бабушка. Я женился на Алёне…»

– Идиот!

– Да знаю, что идиот! Алёна казалась мне самой-самой, единственной! А что она, что первая жена…

– Да не поэтому идиот! Хотя и поэтому тоже! Идиот, что бабушке так пишешь! Пиши: «Здравствуй, бабушка!»

– !!!

– Я женился на единственной, самой-самой…

Молока, мука, яйца… У одного – блины. И у другого – блины.

Читать и писать в итоге умеют все. Печь блины умеет каждая уважающая себя женщина. Она в этом далеко не единственная. И даже не самая-самая.

Блины – это чистописание. Элементарное чистописание.

На вас в детстве орала мама, не желающая оставить вас наедине с прописью? Вы только сели, только язык свесили, вожделея вывести все те палочки, кружочки и крючочки. А тут – мама!

Здравствуй, мама!

Мама истерически орёт, что ты не так выводишь палочки, кружочки и крючочки. И уже хочется кинуть маме в голову чем-то тяжёлым и чтобы раз и навсегда.

Молока, мука, яйца… Ещё дрожжи. Сахар. Соль. И – чтобы оставили наедине с прописью. Потому что каждый на самом деле отличник – только мамы зря надрываются.

Литр молока. Килограмм муки. Я не умею мало. У кого-то «стакан», «триста граммов», «полкило». У меня не так. У меня литры и килограммы. Меньше я не умею. Четыре тома. Пять лет жизни.

Литр молока подогреть. Чуть более, чем тепло, и чуть менее, чем закипело. Вылить в тазик. В большой эмалированный тазик. У каждого, в конце концов, есть любимый тип бумаги, сакральный фасон ручки. Возлюбленная марка чернил. Даже если мы ненавидели прописи, которые перед нами. Потому что мы точно знали – за спиной восстаёт дух недовольной маменьки.

Любимый тазик. Большой. Эмалированный в яблочки-цветочки-котятки. Или из нержавейки. Не суть. Любимый. И большой. И именно тазик. Купленный уже после, уже в самостоятельной жизни. Уже много после прописей. Но донельзя, до отвращения на них похожий. Не то в нём младенца купать на даче. Не то блины запотешить!

«Здравствуй, бабушка!»

Литр тёплого, почти горячего, но ни в коем случае не закипевшего молока. В тазик. Туда же – килограмм муки. Вообще-то, строго говоря, меньше. Чуть меньше. Граммов семьсот пятьдесят. Но я не знаю в граммах. Как я не знаю в микронах палочки, кружочки и крючочки прописей. Чуть меньше килограмма муки. Даже если вам напишут в прописях – килограмм. Не верьте! На литр молока – чуть меньше килограмма муки. И не сразу! Старушке девяносто один год! Какое ЭКО?! Надо начать издалека. По чуть-чуть трусить в молоко муку через сито. И тщательно и нежно размешивать вилкой. Аккуратно, но последовательно. Мягко, но настойчиво. Ни одного комочка! И спрячьте уже свой боевой миксер и прочие мешалки. Вам тут не бетон, а блины! Точнее – заготовка. Ещё не «Война и мир». Ещё только бумага, перо и чернила. Наброски… Клочки!

Почему же у одних из клочков «Война и мир», а у других из правильных завитков лишь «Здравствуй, бабушка!»? Исходники так одинаковы. Так просты. Так э-ле-мен-тар-ны!

Тщательно мешаем, по чуть-чуть подсыпая. В литр подогретого молока чуть меньше килограмма тщательно просеянной через сито муки. Да знаю я, знаю, что у вас самая чистая, самая высокосортная мука! Зачем через сито? А зачем у вас не «Война и мир», а «Здравствуй, бабушка!»?..

Туда же, в процессе, где-то между двухсот пятьюдестью граммами муки и четыреста тридцатью – я не знаю, на самом деле, между где, но вы так любите инструкции… Как будто «Камасутра» хоть кому-то помогла испытать то, что случилось вдруг неожиданно и внезапно в поезде где-то между Тамбовом и Зеленодольском и как это теперь повторить, если тот пацан давно тю-тю?

«Здравствуй, бабушка!»

Нет-нет, не волнуйтесь. С блинами всё не так трагично. С блинами просто. Как здороваться с бабушкой. Нужна только сноровка и привычка. И страстное сердце. И вот где-то между мукой и страстным сердцем, и молоком со сноровкой и привычкой – высыпаем пакетик сухих дрожжей.

Я больше люблю в «палочках». Прессованные. В брикетах. Но что было в ближайшем супермаркете – то и было. Не надо капризничать. Хотя если будет в пачке – то четверть пачки/«палки» сперва растереть с сахаром, развести в подогретой воде/молоке – и туда же, между и между литром молока и чуть меньше килограмма муки.

Туда же и тогда же – между – три столовые ложки сахара. Не бойтесь сахара – его хавают дрожжи, как жизнь вашей бабушки – годы. Они – годы, – жрут и вашу жизнь, но у бабушки уже заметней. Для вас. Бабушка уже не замечает. Ей не только ничего не говорит аббревиатура ЭКО, бабушке уже имя «Алёна» ничего не скажет. Разве что тот факт, что для вас она – самая-самая и единственная, кое-что ещё пробудит в бабушке.

И перемешать старательно. Старательно и поступательно. Молоко с мукой, с сахаром, с дрожжами. Старательно, без комочков. Ни в коем случае, никаких комочков! Поэтому новички, внимание: именно вам на этом этапе никаких яиц! Яйца не позволят вам пропустить всё ещё и ещё раз через сито, дабы без комочков. Прячьте яйца до поры до времени! Пока не научитесь делать то самое-самое, единственное. Без комочков.

Молоко, мука, сахар, дрожжи. Гомогенная масса. Слегка мутнее молока. Чуть менее густое, чем магазинная сметана. Перемешали тщательно-старательно? Нет? Отвечаете? Руку даёте? Ни комочка? Процедили? Ну ладно. Можете отложить зубную щётку и воспользоваться шваброй… Пардон! Отложить вилку и воспользоваться миксером. Раз уже научились. Но пока не умеете без комочков вилкой – грабли прочь от миксера! Это всё одно, что не научившись с тёплым и живым, сразу хвататься за силиконовый.

И теперь ставьте в тёплое место. У меня есть печка – потому я ставлю на уголок. У вас в доме наверняка есть тёплый и уютный уголок – ставьте туда. Полчаса. В тазике набухнет и будет красиво взрываться маленькими газированными озерцами. Мини-гейзеры, крохи-вулканы.

За полчаса – топите немного сливочного масла и взбиваете три яйца. В раздельных, разумеется, посудах. И в разбухшее содержимое тазика. Медленно и тщательно. И чайную ложку соли. Я люблю морскую. Вы можете – самую обыкновенную. Только не надо всякую порубленную с петрушками и проч. Просто чистую соль. Чайную ложку. Вымешиваем. Опять же – стараясь изо всех сил. И снова – в тёплый уголок.

Раскаляем чугунную сковороду. В неё – масло. Я люблю сливочное. Вы можете – растительное и сало, и так далее. Я люблю сливочное.

И дальше – исключительно сноровка и тренировка, но ничего военного, исключительно тренинг в чистописании. Никто не потребует от вас «Анны Карениной». Только вот так вот: чшшш – ап! – шшш! – ап! – в тарелку.

Сковорода должна быть толстая, поюзанная, давно известная. То, что горит под ней – должно идеально подходить диаметром, безупречно соответствовать размером поверхности её дна. Это для начинающих. Для продвинутых – уже, в принципе, пофиг. Они сами знают, как сделать всё правильно, как доставить себе удовольствие даже при несоответствии размеров. Но это потом, с опытом. Со временем. Если вы только начинаете – следуйте инструкциям. Ничего сложного. Просто палочки, кружочки, крючочки – и получится буковка. Блин.

Если первый комом – не надо истерик, проклятий. Бабушка не виновата. Дедушка не виноват. Даже ваш текущий-предыдущий и последующий мудак не виноват. Вообще никто не виноват. Включая вас саму. Так положено. Первый блин – комом. Просто тщательно очищаете сковороду. Снова накаляете. Снова смазываете маслом – и снова половником разливаете туда жидкую массу: чшшш – ап! – шшш! – ап!

Первое «ап!» – переворот. Для этого нужна широкая лопаточка с тонким краем. Рано или поздно вы найдёте свою безупречную лопаточку (к той безупречной миске, к той безупречной вилке, к тому безупречному миксеру, к той безупречной сковороде). Но сейчас сойдёт любая. У меня этих лопаточек – дюжина. И каждая – хороша. Но всё ещё нет безупречной. Я уже давно могу переворачивать блины руками, но безупречной лопаточки у меня всё ещё нет. Но я не теряю надежды. Хотя безупречная лопаточка мне уже давно не упала. Что-то напоминает, да? Нет?

«Здравствуй, бабушка!»

Каждый блин, уложенный в тарелку, смазывается сливочным маслом.

Подавать с чем угодно. Сметаной. Сёмгой. Икрой. Варёными яйцами с луком. Скумбрией. Мясом. Соленьями. Водкой. Из блинов можно вертеть блинчики с чем бог на душу положит. А можно не вертеть. Рядом положить.

Просто, как чернила, перо и бумага. Можно сотворить «Войну и мир». При должной старательности.

Тем же, кто пока «Здравствуй, бабушка!», рекомендую потренироваться на фальшивых, «на скорую руку»: стакан молока, стакан воды, стакан муки, одно яйцо, столовая ложка сахара, одна треть чайной ложки морской соли, щепотка соды. Смешиваете тёплый стакан молока с тёплым стаканом кипячёной воды, в этом мутном коктейле размешиваете стакан муки (просеивая! Сейчас в ассортименте ситечки такие-сякие, включая милых крошек). Мешаете тщательно. Никаких комочков! Комочки в жидком тесте – всё одно что ЭКО для вашей старенькой бабули. Не поймёт. Споткнётся. Ну просто не сможет переступить через то, что вы, здоровый сорокапятилетний лось, ушли от красивой любящей жены, с которой у вас двое детей-подростков, и теперь какое-то ЭКО должно обрюхатить вашу непонятную Алёну, уже неприемлемую бабушкой. Так что вилкой работаем аккуратно, но сильно. Затем туда же – соль. И постепенно – одно взбитое яйцо. И жарим. На старой, проверенной, толстодонной, хорошо разогретой сковороде. Эти простейшие тренировочные бездрожжевые блины очень помогают молодым алёнам стать впоследствии теми самыми жёнами, которые могут жарить дрожжевые блины левой ногой, в любое время суток, в любом количестве. Не обращая внимания на боль, обиду и предательство. Блины – это как йога. Первая растяжка непонятна мозгу и неподвластна телу. А потом уже всё равно. Через мастерство.

«Здравствуй, бабушка!

У меня всё хорошо. Мы с Женькой развелись. У нас с Женькой всё хорошо. Но я женился снова. И с детьми у нас всё хорошо. А вот там, где я снова женился, детей пока нет. Нужны всякие вспомогательные технологии… Э… Короче, сейчас можно беременеть не так, как раньше, а по другому…»

– Тань!

– Что?! Чего орёшь?

– Как мне ей это написать?

– Да ничего не пиши! Твоей бабушке уже по барабану.

«… Я снова женился. Она самая-самая, единственная. Её зовут Алёна. Она очень любит и хочет детей. Правда, она совсем не умеет печь блины. Не то, что Женька…»

Вас любят или не любят не из-за блинов. Уметь готовить блины – это просто. Это просто самоуважение. Самодостаточность.

Ни к мужьям, ни даже к Масленице отношения не имеет.

Рецептов блинов – примерно миллион. Где-то непременно есть ваш. Совсем не обязательно тот, который мой. Точнее – обязательно совсем не тот.

И ещё: когда ваш ребёнок пишет прописи – оставьте их наедине. Ребёнка и пропись. Да пусть её испортит. Писать рано или поздно всё одно научится. А что Львом Толстым не станет – так не палочки, не кружочки и не крючочки тут виноваты. А если станет – так не ваших надрывов заслуга. И не их отсутствия.

Да и ничего хорошего в писательстве нет. Сплошные боль, обида и предательство. Боль от себя. Обида – на себя. Предательство прописей, казавшихся такими надёжными и незыблемыми.

На БЛИНЫ: мука, молоко, яйца, дрожжи, соль, сахар, сливочное масло.

Молодая картошка

– Как ты думаешь, что будет с Одессой? Что прогнозируешь?

– Ничего. Я могу только знать и помнить. Ещё картошки?

Короткий обрывок застольного разговора в начале июня 2014 года. Одесские события ещё слишком свежи. Ожоги на сердце.

В июне в Одессе начиналась молодая картошка. Тогда. Когда море было Чёрным. А одесситы знали и помнили, кто такой он, сын английского посла, прибывший в Россию в девятнадцать лет с одним чемоданчиком, чтобы отказаться от чина камергера, добровольно отбросив себя на восемь позиций вниз в Табели о рангах и отправиться поручиком на Кавказ. Чтобы с 1803 до 1812 самостоятельно дослужиться до положенного ему по рождению – генерал-майора (военное соответствие придворному чину камергера). Когда одесситы знали и помнили, как его зовут – того, кто в Бородинском сражении командовал сводными гренадерами (участвовавшими в битве за Шевардинский редут 24 августа и принявшими первый мощный удар на Семёновских флешах 26-го).

«…Когда мы встали позицией у Бородино, мне было приказано прикрывать наш левый фланг, где 24 августа у нас произошло серьёзное столкновение с неприятелем. Войска первой линии несли очень чувствительные потери, моя дивизия их заменила, а на следующий день, предшествовавший великой битве, я получил приказ занять и защищать три флеши, которые были сооружены для прикрытия нашего левого фланга, наиболее слабого участка линии наших войск.

26-го, на рассвете, началась битва, или, вернее, бойня при Бородино. Все силы французской армии были брошены против нашего левого фланга, а именно на флеши, защищаемые моей дивизией; более сотни артиллерийских орудий вели огонь по нашей позиции; и значительнейшая часть отборной французской пехоты под командованием маршалов Даву и Нея атаковала нас в лоб. Наши флеши были взяты штурмом после упорного сопротивления, затем были отбиты нами, снова захвачены французами, и снова отбиты, а вскоре, в конце концов, мы вновь потеряли их, из-за превосходства в силах, которые неприятель на них бросил. Я был ранен мушкетной пулей в бедро в ходе нашей первой контратаки на флеши, моя бравая дивизия была полностью расстроена: от почти 5 000 осталось не более 300 с одним полевым офицером, который не был ранен или получил лишь лёгкое ранение; 4 или 5 наших дивизий, оборонявших флеши, постигла почти такая же участь.

Урон, который понесли французы, был столь же ужасен; можно сказать, что  потерь в сражении пришлись на долю нашего левого фланга, и хотя в результате мы не сумели отстоять своей позиции, французы потеряли слишком много, чтобы удержать в течение ночи то, чего им удалось добиться днём.

Потери французов, как я видел собственными глазами в рапортах из захваченных в Вильно бумаг маршала Бертье, составляли не менее чем 40 генералов, 1800 офицеров и почти 52 000 рядовых.

Мне перевязали рану прямо на поле, извлекли пулю и первые 3 или 4 версты меня везли в небольшой крестьянской телеге, одно из колёс которой было сбито пушечным ядром, и мы умудрялись ехать на оставшихся трёх.

Таким манером мне удалось добраться до моей собственной коляски, которая была в обозе армии, и здесь и очень скоро увидел великое множество генералов и офицеров легко и тяжело раненых: некоторые из них были моими близкими друзьями…».[9]

Когда в моей Одессе начиналась молодая картошка, по Колоннаде с видом на ещё Чёрное море и обратно – прогуливались люди, которые знали и помнили, кто приказал управляющему московского дома сбросить с подвод картины, бронзу, фарфор, книги, мебель, вина – и грузить на подводы раненых, а не майно. И эвакуировать раненых в имение Андреевское. А таки подпакованные управляющим скарбы сбрасывать по Владимирской дороге, подбирая бредущих людей. Знали и помнили имя человека, устроившего в своём имении госпиталь, где на полном обеспечении из личных средств было пролечено свыше пятидесяти офицеров и свыше трёхсот рядовых. Знали и помнили отчество человека, снабжавшего на личный кошт каждого рядового бельём, тулупом и десятью рублями. Знали и помнили, что это за граф такой, прибывший в действующую армию ещё хромая, передвигаясь с тросточкой. Знали и помнили, что «военное поприще графа озарилось в день Краонского боя блеском славы, возвышенной скромностью, обычною спутницей истинного достоинства».

Когда в моей Одессе начиналась моя молодая картошка, там ещё были люди, не понимающие, почему «режимный проспект» носит имя Тараса Григорьевича Шевченко, – человека, очень мерзко поступившего со своей благодетельницей-императрицей, любимой женой Николая Павловича (Первого), – а вовсе не того, кто долгих четыре года был главой нашего оккупационного корпуса во французской столице. Где ввёл для русских воинов строгие правила, хотя и отменил телесные наказания. И открыл школы для солдат, где преподавали старшие офицеры и полковые священники, обучая крестьян грамоте и счёту, чтобы и у тех и у других меньше времени на дурь доставало. Почему одна из самых прекрасных улиц старого центра носит имя автора премерзкой несправедливой оскорбительной тухлой эпиграммы на Белую Розу, – и Николай Павлович лишь посмеялся на пасквили в адрес себя, но не простил Шевченке оскорбления жены и сослал в солдаты. Почему не Михаила Семёновича Воронцова – того, кто из собственного кармана заплатил долги русской армии, продав имение Круглое, оставленное ему в наследство родной тёткой, небезызвестной для русской истории Екатериной Романовной Дашковой. «Победители должны покинуть Париж достойным образом». И не раз впоследствии оплачивал счета и «нашего всего».

Когда в моей Одессе – и на всём моём Юге России, – начиналась молодая картошка и все трепетали чувственным ожиданием сливочного масла, чеснока и укропа, по дороге Симферополь-Севастополь ездили люди, которые помнили русского поэта Жуковского (наполовину турка, наполовину – Бунина), сказавшего: «Чудная дорога – памятник Воронцову…» Да, ему. Тому, чьё правление в истории носит название «Новороссийского бума». Тому, кто изменил жизнь Новороссии. Тому, кто за короткий срок из дикого, обременительного для казны края, до которого у государства никак не доходили руки, создал процветающую цивилизованную землю у самого синего в мире Чёрного моря моего.

Когда в моей Одессе семьи садились за стол, во главе которого стояла источающее сладостные ароматы блюда с молодой картошкой, они знали и помнили, кому благодарны за:

Дорогу Симферополь-Севастополь.

Первое Черноморское коммерческое российское пароходство.

Виноградники Крыма.

Крымское овцеводство.

Табачные плантации.

Сельскохозяйственные питомники.

Одесское сельскохозяйственное общество по обмену опытом (и в Новороссии не было картофельных бунтов, в отличие от Повольжья – см. окрошку. Николай Павлович Романов один и тот же, да наместники в регионах разные!).

Закупку за границей новых сельхозорудий.

Опытные фермы.

Ботанические сады.

Выставки скота и плодоовощных культур.

Училище восточных языков.

Училище торгового мореплавания для подготовки шкиперов, штурманов и судостроителей (привет, Херсон!).

Новые гимназии в Одессе, Кишинёве, Измаиле, Килие, Бендерах, Бельцах.

Татарское отделение при Симферопольской гимназии.