Леди полночь Клэр Кассандра

23

Любить и быть любимым

Кристина с хмурым видом вышла из комнаты Эммы. Пока дверь не закрылась за ней, Марк успел заглянуть внутрь: Эмма неподвижно лежала на кровати и казалась очень маленькой под толстым одеялом, а Джулиан сидел рядом. Его голова была опущена, темные волосы закрывали ему лицо.

Марк никогда прежде не видел брата таким печальным.

– Как она? – спросил он у Кристины.

В коридоре больше никого не было. Дети еще не проснулись.

Марку было страшно вспоминать лицо Джулиана, когда он очнулся возле рябины и увидел Марка, который склонился на колени над бездыханным телом Эммы и наносил целебные руны на ее истерзанную кожу. Его руки дрожали, он давно отвык от языка ангелов.

Ему было страшно вспоминать лицо Джулиана, когда они вошли в Институт. Марк нес Кортану, а Джулиан держал на руках Эмму. Его футболка пропиталась ее кровью, ее волосы слиплись. Ему было страшно вспоминать, как Эмма кричала, пока ей наносили удары, и как перестала кричать, когда потеряла сознание.

Ему было страшно вспоминать лицо Кьерана, когда они с Джулианом побежали в Институт. Кьеран пытался остановить Марка, схватил его за руку. На его бледном лице была написана мольба, в его волосах бушевали чернота и безнадежная синева.

Марк вырвал руку. «Еще раз коснешься меня своей рукой – и навсегда лишишься ее», – прорычал он, и Гвин оттащил Кьерана в сторону и твердо сказал ему голосом, полным сожалений: «Оставь его, Кьеран. Сегодня и так уже сделано достаточно».

Они принесли Эмму в ее комнату, и Джулиан устроил ее на кровати, а Марк пошел за Кристиной.

Кристина не закричала, когда он разбудил ее, и даже когда она увидела Эмму в рваной, пропитавшейся кровью одежде. Она сразу же принялась за работу: переодела подругу, принесла бинты Джулсу, смыла кровь с волос Эммы.

– С ней все будет хорошо, – сказала она Марку. – Она поправится.

Марку было страшно вспоминать, как снова и снова свистел в воздухе хлыст и как лопалась кожа Эммы. Ему было страшно вспоминать запах крови, смешавшийся с соленым ароматом океана.

– Марк.

Кристина прикоснулась к его щеке. Он невольно повернулся и прильнул к ее ладони. От нее пахло кофе и стерильными бинтами. Интересно, рассказал ли ей Джулиан обо всем? Рассказал ли о подозрениях Кьерана и о том, как он, Марк, не сумел защитить брата и Эмму?

Ее кожа была очень мягкой. Обращенные к нему глаза – огромными и темными. Марк вспомнил глаза Кьерана, похожие на кусочки стекла в калейдоскопе, переливавшиеся разными цветами. Глаза Кристины были постоянны. Неизменны. Уникальны.

Она задумчиво провела рукой по его щеке. Марк почувствовал, как все его тело откликнулось на это прикосновение.

– Марк? – тихо позвал его Джулиан, не выходя из комнаты.

– Иди, ты нужен брату. – Кристина опустила руку и ободряюще дотронулась до его плеча. – Это не твоя вина. Не твоя. Ты понимаешь?

Марк кивнул, не в силах произнести ни слова.

– Я разбужу детей и все им расскажу, – сказала Кристина и пошла по коридору с таким достоинством, словно была в доспехах, а не в футболке и пижамных штанах.

Марк глубоко вздохнул и толкнул дверь в комнату Эммы.

Эмма лежала неподвижно, ее светлые волосы рассыпались по подушке, грудь размеренно поднималась и опускалась. Ей на кожу нанесли снотворные и целебные руны, а также руны, облегчающие боль и останавливающие кровотечение.

Джулиан сидел рядом с ней на кровати. Рука Эммы лежала поверх одеяла, и Джулиан положил свою руку рядом. Их пальцы почти касались друг друга. Он не смотрел на брата, и Марк видел лишь его ссутуленные плечи и уязвимый участок его шеи, изгиб которой был так похож на изгиб тела Эммы, когда она принимала удар за ударом.

Джулиан казался совсем юным.

– Я пытался, – сказал Марк. – Я пытался обратить их гнев на себя. Но Гвин этого не позволил.

– Я знаю. Я видел это, – бесцветным голосом ответил Джулиан. – Но Эмма убивала фэйри. А ты нет. Они бы ни за что не стали сечь тебя, когда у них появился шанс высечь ее. Что бы ты ни делал.

Марк молча проклинал себя. Он никак не мог найти человеческих слов, чтобы поддержать брата.

– Если она умрет, – так же бесцветно сказал Джулиан, – я тоже захочу умереть. Я знаю, это неправильно. Но это правда.

– Она не умрет, – возразил ему Марк. – С ней все будет в порядке. Ей просто нужно время. Я видел людей на пороге смерти. Они все выглядят одинаково. Но она выглядит иначе.

– Я все думаю, – произнес Джулиан, – об этом деле. Кто-то пытается вернуть умершую возлюбленную. Может, нам следует ему мешать?

– Джулс, – сказал Марк. Он ощущал все острые углы чувств своего младшего брата, они, словно бритвой, резали ему кожу. Так вот, что значит быть семьей, думал он. Страдать, когда страдает другой. Отчаянно стремиться защитить его. – Убийца забирает жизни. Нельзя платить за трагедию трагедией или черпать жизнь из смерти.

– Я просто знаю, что, если бы так случилось с ней, если бы так случилось с Эммой, я бы поступил точно так же. – В глазах Джулиана отражался страх. – Я пошел бы на любые жертвы.

– Нет. – Марк положил руку на плечо Джулиана и развернул брата лицом к себе. Джулиан неохотно посмотрел на него. – Ты бы поступил по совести. Ты всю свою жизнь поступаешь по совести.

– Мне очень жаль, – сказал Джулиан.

– Тебе жаль? Ничего этого, Джулс, ничего этого бы не было, если бы я не рассказал Кристине о плаще Гвина…

– Они нашли бы другой повод наказать тебя, – перебил его Джулиан. – Кьеран хотел причинить тебе боль. Ты ранил его, и он хотел ранить тебя в ответ. Мне очень жаль – я сожалею из-за Кьерана, ведь я вижу, что тебе он был небезразличен. Мне очень жаль, что я не знал, что ты покинул любимого человека. Мне очень жаль, что я годами думал, будто ты наслаждаешься свободой и жизнью среди фэйри, пока я здесь убиваюсь, пытаясь растить четырех детей, руководить Институтом и скрывать секреты Артура. Мне хотелось верить, что с тобой все в порядке. Мне хотелось верить, что хоть с кем-то из нас все в порядке. Очень хотелось.

– Тебе так же хотелось верить, что я счастлив, как мне хотелось верить, что счастлив ты, – ответил Марк. – Я все думал, счастлив ли ты, живешь ли ты, радуешься ли жизни. Я представлял, каким ты вырастешь. – Он сделал паузу. – Я горжусь тобой. Я почти никак не повлиял на твое взросление, но я горжусь тем, что могу назвать тебя братом, что могу назвать братьями и сестрами всех вас. И я не оставлю вас снова.

Глаза Джулиана широко распахнулись и сверкнули зеленью морских глубин.

– Ты не вернешься в страну фэйри?

– Что бы ни произошло, – сказал Марк, – я останусь здесь. Я останусь здесь навсегда.

Он обхватил Джулиана руками и крепко обнял его. Джулиан вздохнул, словно отпуская тяжелую ношу, которую носил на плечах долгие годы, и прижался к старшему брату.

Эмме снились родители.

Они были в маленьком, выкрашенном белой краской домике, где они жили, когда Эмма была совсем ребенком. Из окна она видела слабый блеск каналов. Мама сидела у кухонной стойки, на которой была развернута темная ткань. На ней лежало множество ножей, от самых маленьких до самых больших. Крупнее всех была Кортана, и Эмма пожирала ее глазами, пьянея от золотого сияния, от резкого свечения клинка.

В сравнении с блестящим мечом мама казалась серой тенью. Эмма видела ее волосы и руки, ее ловкие движения, но силуэт ее был размыт, и Эмма боялась, что, стоит ей прикоснуться к ней, мама исчезнет, как лопнувший мыльный пузырь.

Послышалась музыка. В кухню вошел отец Эммы, Джон. Он держал на плече изящную скрипку, из-под смычка, словно вода, лилась спокойная музыка, и вот…

Резкий щелчок хлыста, обжигающая боль.

Эмма ахнула. Мама повернулась к ней.

– Что-то не так, Эмма?

– Я… Нет, ничего. – Она посмотрела на отца. – Играй, пап.

Отец мягко улыбнулся ей.

– Ты точно не хочешь попробовать?

Эмма покачала головой. Стоило ей взять в руки смычок и коснуться им струн, как раздавался вой дикой кошки.

– Музыка у Карстерсов в крови, – сказал отец. – Когда-то эта скрипка принадлежала Джему Карстерсу.

Джему, подумала Эмма. Тому самому Джему, который поддержал ее на церемонии парабатаев, который задумчиво улыбался ей и похлопывал ее по плечу. Тому самому Джему, который прислал ей кота, чтобы тот присматривал за ней.

Пронизывающая боль. Голос Кристины: «Эмма, о Эмма, зачем они так с тобой?»

Мама подняла Кортану.

– Эмма, ты витаешь в облаках.

– Может, она улетела не слишком далеко. – Отец опустил смычок.

«Эмма, – голос Марка. – Эмма, вернись. Ради Джулиана, прошу тебя, вернись».

– Доверяй ему, – сказал Джон Карстерс. – Он придет к тебе, и ему потребуется твоя помощь. Доверяй Джеймсу Карстерсу.

– Но, папочка, он сказал, что ему нужно идти. – Эмма не называла отца папочкой с раннего детства. – Он сказал, что он что-то ищет.

– И скоро найдет, – ответил Джон Карстерс. – И тогда на твою долю выпадет еще очень многое.

«Джулс, поешь что-нибудь…»

«Не сейчас, Ливви. Я должен быть с ней».

– Но, папочка, – прошептала Эмма, – папочка, ты ведь мертв.

Джон Карстерс печально улыбнулся ей.

– Пока живут любовь и память, смерть не настигает нас, – сказал он.

Он опустил смычок на струны и снова начал играть. Становясь все громче, музыка, словно дым, заполняла кухню.

Эмма встала со стула. За окном темнело, клонившееся к горизонту солнце отражалось в воде каналов.

– Мне пора.

– О, Эм… – Мама подошла к ней с Кортаной в руках. – Я знаю.

В голове клубились тени. Кто-то сжимал ее руку – сильно, до боли. «Эмма, прошу тебя, – раздался голос, который она любила больше всего на свете, – Эмма, вернись».

Мама Эммы вложила меч ей в руки.

– Сталь и закалка, дочь моя, – сказала она. – Помни, меч, выкованный кузнецом Виландом, режет что угодно.

– Возвращайся. – Отец поцеловал ее в лоб. – Возвращайся, Эмма, возвращайся туда, где ты нужна.

– Мамочка, – прошептала она. – Папочка.

Она крепче сжала рукоятку меча. Кухня закрутилась и полетела прочь, вдруг сделавшись очень маленькой. Мама и папа исчезли вместе с ней, снова отошли в небытие.

– Кортана, – выдохнула Эмма.

Она дернулась и вскрикнула от боли. Она лежала под одеялом на кровати в своей комнате. Лампы горели неярко, окно было приоткрыто. На тумбочке были сложены бинты и аккуратно свернутые полотенца. Пахло кровью и огнем.

– Эмма? – Сомнение в голосе. Кристина сидела в ногах ее кровати, держа в руках моток бинта и ножницы. Увидев, что глаза Эммы открыты, она уронила все на пол и бросилась к подруге. – О, Эмма!

Она обхватила Эмму руками, и на мгновение Эмма прильнула к ней. Вот, наверное, каково иметь старшую сестру, которая всегда заботится о тебе и доверяет свои секреты.

– Ой, – тихо сказала Эмма. – Больно.

Кристина отстранилась. Ее глаза покраснели.

– Эмма, с тобой все в порядке? Ты помнишь, что произошло?

Эмма поднесла руку ко лбу.

– К несчастью, – прошептала она. Горло болело. Интересно, не от криков ли? Оставалось надеяться, что нет. Ей не хотелось доставлять удовольствие Иарлафу. – Я… Сколько я была без сознания?

– Без сознания? Ты спала. С утра. Почти целый день. Джулиан все время был рядом. Я наконец-то уговорила его поесть. Он сойдет с ума, когда узнает, что ты очнулась, а его здесь не было.

Кристина убрала у Эммы со лба ее спутанные волосы.

– Я должна встать… Должна увидеть… Все в порядке? Ничего не случилось?

В голове вдруг возникли жуткие картины, она представила себе, что фэйри, закончив с ней, расправились с Марком и Джулианом, а может, даже и с детьми. Эмма попыталась спустить ноги на пол.

– Ничего не случилось. – Кристина мягко уложила ее обратно в постель. – Ты устала. Ты очень слаба. Тебе нужно поесть и нанести новые руны. Такое наказание… Эмма, ты ведь знаешь, хлыстом можно забить и до смерти!

– Знаю, – прошептала Эмма. – Шрамы на спине останутся навсегда?

– Скорее всего, – кивнула Кристина. – Но они не так уж и ужасны – руны ираци быстро закрыли раны. Все залечить у нас не получилось, поэтому следы останутся, но слабые. – Она посмотрела на Эмму покрасневшими глазами. – Эмма, зачем ты это сделала? Зачем? Ты и правда считаешь, что ты гораздо сильнее Марка и Джулиана?

– Нет, – ответила Эмма. – Каждый силен и слаб по-своему. Чего боюсь я, того не боится Марк. Океана, например. Но его пытали и раньше. Я даже не знаю, что бы с ним сталось теперь. А Джулиан… Я чувствовала боль, когда секли его. Я ощущала ее телом и сердцем. Кристина, ничего ужаснее я в своей жизни не помню! Я готова была на все, чтобы это прекратить. Так что я сделала это не ради него – ради себя. Из эгоистических побуждений.

– Эгоизмом это точно не назовешь. – Кристина поймала Эмму за руку и крепко сжала ее. – Я долгое время думала, что никогда не захочу ни с кем связать себя клятвой парабатая. Но, пожалуй, для тебя я бы сделала исключение.

«Я бы тоже хотела, чтобы ты стала моим парабатаем», – подумала Эмма, но сказать этого не смогла – несмотря ни на что, это было бы нечестно по отношению к Джулиану.

Вместо этого она сказала:

– Я люблю тебя, Кристина, – и сжала подругу в объятиях. – Но как же расследование? Я должна пойти с тобой…

– Куда? В библиотеку? Все целый день читали и искали сведения о Леди Полночь. Мы обязательно найдем что-нибудь, но книгами и так есть кому заниматься.

– У нас есть дела и помимо книг…

Дверь открылась, и на пороге появился Джулиан. Его глаза округлились, и с секунду Эмма не видела ничего, кроме них, кроме этих сине-зеленых порталов в другой мир.

– Эмма, – прошептал он.

Его голос дрожал, шепот был хриплым. На нем были джинсы и свободная белая футболка, а под ней виднелись контуры повязки, охватывавшей его грудь. Его глаза покраснели, волосы растрепались, на щеках проступила легкая щетина. Джулиан никогда не забывал побриться с того самого момента, как он вышел к завтраку небритым и Тай без предисловий заявил: «Мне не нравится».

– Джулиан, – сказала Эмма, – с тобой все в по…

Но Джулиан бросился к кровати. Как будто не видя ничего, кроме Эммы, он упал на колени и простер к ней руки, уткнувшись лицом ей в живот.

Она подняла дрожащую руку, провела пальцами по его спутанным локонам и тревожно взглянула на Кристину. Но та уже поднялась и пробормотала, что скажет остальным, что Эмма под присмотром Джулиана. Эмма услышала, как щелкнул замок, когда дверь комнаты закрылась за ней.

– Джулиан, – прошептала Эмма, запутавшись пальцами в его волосах. Он застыл и долго не двигался, а затем порывисто втянул в себя воздух и поднял голову.

– Во имя Ангела, Эмма, – хриплым шепотом сказал он, – зачем ты это сделала?

Эмма поморщилась, и он тотчас вскочил на ноги.

– Тебе нужны новые целебные руны, – заявил он. – Само собой – какой я дурак! – само собой, тебе нужны руны.

И правда: все тело болело. Кое-где боль была тупой, кое-где – острой. Эмма дышала так, как учила ее Диана, – медленно, ровно. Джулиан тем временем вытащил стило.

Он сел на кровать рядом с ней.

– Не шевелись, – сказал он и прикоснулся стилом к ее коже. Боль отступила.

– Ты давно… Давно ты очнулся? – спросила Эмма.

Джулиан отложил стило на тумбочку.

– Если ты хочешь знать, видел ли я, как тебя секут, то нет, – мрачно ответил он. – Что ты помнишь?

– Я помню, как пришли Гвин и остальные… Иарлаф… Кьеран. – Она вспомнила жаркое солнце и дерево с корой цвета крови. И разноцветные глаза – черный и серебристый. – Кьеран и Марк любят друг друга.

– Любили, – кивнул Джулиан. – Не знаю точно, что теперь чувствует к нему Марк.

Эмма вздохнула.

– Я уронила Кортану…

– Марк занес ее в Институт, – сказал Джулиан таким тоном, который ясно давал понять, что Кортана заботила его меньше всего на свете. – Боже, Эмма, когда я очнулся, посланцы уже ушли, а ты лежала на земле и истекала кровью. Марк пытался поднять тебя, и я подумал, что ты мертва. – В его голосе не было ни намека на отстраненность, только ярость и дикость, которые никогда прежде не ассоциировались у Эммы с Джулианом. – Они высекли тебя, Эмма, ты понесла наказание, предназначавшееся Марку и мне. Я не могу смириться с тем, что ты это сделала. Ты понимаешь? Я не могу с этим смириться… – Его голос пылал от чувств, как разбушевавшийся огонь. – Как ты могла?

– Марк не вынес бы этого наказания, – ответила Эмма. – Оно бы его сломало. А я не смогла бы смотреть, как секут тебя. Это сломало бы меня.

– Думаешь, я чувствую иначе? – спросил Джулиан. – Думаешь, я не провел здесь весь день и не умирал от того, как сердце мое обливается кровью? Я лучше отдам руку на отсечение, чем позволю тебе, Эмма, потерять хоть волос.

– Дело не только в тебе, – сказала она. – Дети… Они ведь знают, что я всегда лезу в самое пекло, что мне не впервой получать ранения. Они думают: ну вот, Эмма опять вся изранена, опять вся в бинтах. Но на тебя они смотрят совсем не так, как на меня. Если бы ты сильно пострадал, они бы испугались. И я не могла вынести даже мысли об этом.

Руки Джулиана сжались в кулаки. Эмма видела, как бьется пульс у него на запястьях. Она вдруг вспомнила о граффити, которое увидела однажды на пирсе Малибу: «Сердце – это оружие размером с кулак».

– Боже, Эмма, – произнес Джулиан, – что же я с тобой сделал…

– Они и моя семья, – сказала Эмма. Ее душили чувства, но она пыталась справиться с собой.

– Порой мне хочется… мне хотелось… чтобы мы поженились и они стали бы нашими детьми, – быстро пробормотал Джулиан, склонив голову.

– Поженились? – пораженно повторила Эмма.

Он посмотрел на нее. Его глаза пылали.

– Почему ты считаешь, что…

– Ты любишь меня меньше, чем люблю тебя я? – закончила за него Эмма. Джулиан поморщился от этих слов. – Ты сам так сказал. Я ведь сказала тебе на пляже, что я чувствую, но ты ответил, что не чувствуешь того же.

– Я не…

– Я устала от того, что мы лжем друг другу, – перебила Эмма. – Ты понимаешь? Джулиан, я больше так не могу.

Он запустил пальцы себе в волосы.

– Я просто не могу представить себе, что все заканчивается хорошо, – признался он. – Я вижу лишь сплошной кошмар, в котором все разваливается на части и я тебя теряю.

– Но я и сейчас не твоя, – возразила Эмма. – Во всяком случае, не том смысле. Не в истинном смысле.

Эмма попыталась сесть на колени. Спина болела, руки и ноги тянуло, как будто она пробежала марафон.

Глаза Джулиана потемнели.

– Тебе еще больно? – Он пошарил на тумбочке и протянул ей небольшой флакон. – Вот, Малкольм приготовил это для меня. Выпей.

Флакон был полон золотистой жидкости. На вкус она немного напоминала выдохшееся шампанское. Проглотив ее, Эмма почувствовала, как тело на мгновение оцепенело, а потом боль рассеялась и на смену ей пришла прохладная текучая энергия.

Джулиан забрал у нее флакон и бросил его на кровать. Он подхватил ее одной рукой под колени, а другой под плечи и поднял с кровати. Эмма удивленно прильнула к нему. Она слышала, как бьется его сердце, чувствовала запах мыла, и краски, и гвоздики. Его волосы мягко касались ее щеки.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Ты должна пойти со мной, – напряженным голосом ответил он, как будто собираясь с силами перед каким-то ужасным поступком. – Ты должна кое-что увидеть.

– Такое впечатление, что ты серийный убийца, который прячет у себя в комнате морозилку, полную отрубленных рук, – пробормотала Эмма, когда он плечом открыл дверь.

– Пожалуй, Конклаву бы это понравилось больше.

Эмме хотелось прижаться к нему щекой, почувствовать жесткость его щетины. Он выглядел ужасно: футболка наизнанку, босые ноги. Но Эмма так стремилась к нему, что у нее горело все тело.

– Ты можешь опустить меня, – сказала она. – Со мной все в порядке. Не нужно обращаться со мной, как с принцессой.

Джулиан усмехнулся.

– Не знал, что это так называется.

И все же он поставил ее на ноги, медленно и осторожно, и они на миг прильнули друг к другу.

Сердце Эммы забилось громче. Оно колотилось как сумасшедшее, пока она шла за Джулианом по пустынному коридору, пока поднималась по задней лестнице в его студию. Оно колотилось, когда она присела на заляпанный краской подиум, а Джулиан вытащил ключ из ящика возле окна.

Эмма видела, как он глубоко вздохнул, как напряглись его плечи. Он выглядел так же, как в тот момент, когда готовился к удару хлыста.

Собравшись с силами, он подошел к двери закрытой комнатки, в которую он никогда никого не пускал, и решительно повернул ключ в замке. Раздался щелчок, и дверь отворилась.

Джулиан отступил от нее.

– Входи.

Укрепленная годами привычка и уважение к личному пространству Джулиана не позволили Эмме войти сразу.

– Точно?

Он кивнул. В лице его не было ни кровинки. Эмма встала с подиума и с опаской подошла к двери. Может, у него там и правда хранились тела? В любом случае, там наверняка таилось что-то ужасное. Эмма ни разу в жизни не видела, чтобы Джулиан выглядел вот так.

Она шагнула в комнату. На мгновение ей показалось, что она вошла в огромный зеркальный зал. Со всех сторон на нее глядели ее отражения. Стены покрывали наброски и рисунки, а у единственного окна стоял мольберт с неоконченной картиной. Вдоль восточной и западной стены тянулись высокие верстаки, которые тоже были покрыты рисунками.