Люди с солнечными поводьями Борисова Ариадна
У входа Отосут окликнул:
– Что-то воинов из лесу долго нет. Не провести ли нам обряд, отводящий зло?
– Незачем, – буркнул главный жрец.
Травник отозвался, повременив:
– Да, наверное, рано. Может, ветвисторогих набили много. Но все же как-то не по себе. Задержались…
Сандал плотно закрыл за собой дверь, давая понять, что разговор окончен. Сколько же дней прошло после того, как Хорсун увел войско за горы? Кажется, вернуться должны были позавчера.
Жрец встрепенулся: обозначил ли он наступление нового дня на костяной пластинке счета времени?.. Ох, забыл! Или все-таки пометил? В первый раз с ним случилось подобное.
На пластинку наносятся дни семи солнц – это седмица. Она называется малым осуохаем. Из четырех седмиц с появления в небе новой луны слагается средний хоровод месяца, когда луна рождается, живет в полную силу и стареет. Из двенадцати полных лун вырастает большой хоровод года. Надрежешь лишнюю полоску – споткнется, спутается слаженно танцующий осуохай времени.
Колеблясь, Сандал взял нож для нанесения насечек: вдруг знак уже есть? Если попросить у Отосута его пластинку и сравнить число насечек, молодой жрец сразу поймет, что у главного с головой не все в порядке… Неудачный день сегодня! То нелады с памятью, подсовывающей ненужные воспоминания, то не смог дождаться божественного знака. Да еще неприятности с упрямым багалыком. Сказали – десять дней, так нет, разве послушается, заносчивый! Никто ему не указ!
Сандал досадливо прикусил губу. Его отношения с Хорсуном были более чем холодны. Багалык не терпит ведьм, колдунов и шаманов. Тут он прав, это черные люди, посланцы исподней Джайан. У их дара разрушительная сила. Обряд Посвящения в шаманы совершают бесы. От дыхания сильных чародеев в разгаре лета желтеют листья ближних деревьев. Шаманы общаются с темными силами и смертью Ёлю… Но Хорсун и озаренным не доверяет! А ведь жрецы действуют от Имени самого Белого Творца. Благословляют только на доброе и молятся обо всех людях – вот в чем разница между ними и другими… волшебниками.
Сандал сердито качнул остроухой шапкой, снял ее и забросил на лежанку.
Ну, может, у кого-то из жрецов нет волшебного дарования, зато велики знания и опыт! Озаренные выше всех, они знают Создателя сердцем и теменем – светочем мыслей. Ох как же мешает недоверчивый багалык наладить в Элен жизнь, достойную предков! Все мерещится ему, что главный жрец претендует на власть. На управление Малым сходом и чуть ли не дружиной! Никак не забудет о том, что Лучезарный – чуженин. Откуда знать не хлебавшему горя Хорсуну, сколько дорожных посохов истер Сандал о земную твердь, прежде чем найти свою истинную землю!..
Хорсун смертельно обидел жреца в первый же год прихода в Элен, а был еще зеленым мальчишкой. Едва-едва миновал воинское Посвящение. Это случилось на Большом сходе, когда Сандал объявил о строительстве жреческого селенья под Каменным Пальцем. Старшины дали добро задолго до собрания. Жрец уже не раз обнаружил свои недюжинные навыки и опрометчиво полагал, что людское доверие окончательно им завоевано. Сопротивления и помыслить не мог. Но вдруг послышался вызывающий юный голос:
– Не верьте ему!
Народ зашумел, задвигался. Все обернулись к неучтивому крикуну, которому и слова-то не давали. А тот продолжал:
– Утверждающие, что имеют волшебный дар-джогур, – лгуны! Трое наших чародеев испарились, четвертый совсем заврался. Только мы вздохнули свободно, как появился этот… лучезарный и снова начал морочить головы людям!
Парня больше не захотели слушать. Аймачные замахали руками:
– Побойся Белого Творца, подумай, что говоришь! Грех, грех! Как можно недобро поминать умерших? Как не стыдно в глаза поносить озаренного человека?!
– Выходит, заглазно – можно? – ухмыльнулся дерзкий.
– Я – не шаман, – мягко попытался объяснить Сандал. – Я – жрец.
– Кто дал тебе сверкающее имя? – успел насмешливо выкрикнуть Хорсун, после чего его вытолкали вон из круга схода.
Люди совестились поднять на Сандала глаза. Аймачные принародно попросили у него прощения вместо зарвавшегося мальчишки, оправдывая его грубость ранним уходом отца-воина из Срединного мира. Не успел научить сына, как надо почитать старших. Жрец кивнул – чего еще ожидать с недовоспитанного…
А долгие весны спустя, вопреки сопротивлению осторожных и мудрых людей, сход эленцев неожиданно выбрал Хорсуна багалыком. С тех пор неежа не однажды мог убедиться, сколько хорошего приносят долине жрецы. Сандал все надеялся: однажды багалык одумается, придет и сам повинится. Но тот не пришел. И по сию пору продолжает хмурить при встрече широкие брови. Смотрит свысока, если вообще в сторону лицо не воротит. Кичливый шлем Хорсуна издалека кричит о гордой крови своего хозяина из рода восьмикрылого орла…
Сандал укоризненно цокнул языком. Совсем потерял страх багалык! Нельзя так открыто заявлять посторонним, к какому роду принадлежишь. Все, у чего есть душа, имеет собственное имя. Только свое, ничье больше. В нем спрятана глубинная суть. Имя рода, имя человека – слова с чарами. Негоже сообщать их всем и каждому, раскрывать причастность к тому или иному зверю-птице – своему родовому господину. Вредные духи могут услышать. Начнут кликать, заблудят, с ума сведут, похитят злосчастную душу!
Раньше даже названий местностей не произносили. Выискивали для их упоминания обходные слова. Назовешь озеро громко – обидится водяной дух, рыбы не даст. Поэтому реки и озера звали бабушками, горы – хозяевами. Охотник и посейчас собирается за добычей молча, разговаривая шепотом с одним лишь огнем-посредником.
Но о многом нынешние люди не боятся говорить без утайки. Бывает, тяжелые, схожие с бесовскими слова камнями вылетают из уст злоречивого человека. Глупые бабы рассказывают сказки о чертях невинным детям. Того и гляди вслух затвердят ни под каким видом не произносимое, несущее беды имя правителя Нижнего мира. Знали бы подлинное Имя Белого Творца… Чего хорошего, Его бы стали повторять всуе!
Горячая волна гнева прилила к сердцу Сандала. Разозлясь, строгающий лучину жрец чуть не порезал палец. Присел перед разгоревшимся камельком, пробормотал краткую молитву духу – хозяину огня. Пламя ответило – качнулось в глиняных стенках жерла…
Незачем сердиться на неразумных. Если случится, что кто-то неосторожно выскажет возвышенное Имя Творца на языке саха, вряд ли это повредит Богу богов. Имен у Него по всему свету великое множество, но Истинное ведомо лишь озаренным. А у жрецов Его и пыткой не вырвать из сердца.
Сандал вздохнул. Ну, хоть Большую Реку-бабушку, самую многоводную, многоветвистую реку Орто люди пока не величают по имени, хотя оно всем известно. И то ладно.
Он все-таки сделал насечку на пластинке. И только отложил, как во дворе будто множество разъярившихся людей и зверей начали драться, заорали-завыли на разные голоса. Вдалеке что-то грохнуло, отдавшись в земле гулкой, протяжной дрожью. Должно быть, изрядный камень обрушился на берег с верхушки одной из приречных скал.
В дверь всунулся Отосут, известил торопливо:
– Буря с грозою!
Сандал вначале не поверил. Какая еще гроза осенью? Выбежал во двор, и тут же тень грозовой тучи накрыла горы мрачными сумерками. Два ветра, северный и восточный, затеяли жестокое побоище. Их вопли по всем ущельям полоскало взбудораженное эхо. Вынув оконную раму, пока не разбилась слюда, Сандал заткнул окно шкурой с лежанки.
Деревья с треском гнуло туда-сюда, словно какой-то невидимый великан таскал их за космы. Струя лютого шквала вынесла из леса встрепанную кукшу и, с размаху швырнув о камень, размозжила голову птице. Жрецы кинулись ловить сорванные с изгороди, летящие по воздуху туеса, но скоро бросили спасение посуды, забежали в юрту Сандала – самим надо было спасаться.
Разразилось настоящее светопреставление! Горы дрогнули от неслыханного, закладывающего уши грома. В порывах сквозного вихря надежная юрта затряслась и затрещала. И тут же зашатались крепи Вселенной, накренились столбы-опоры миров! Небо разверзлось, хлынув на землю.
– Ох что в долине делается! – запричитал добросердечный Отосут. Он всегда чрезмерно тревожился о людях.
Град замолотил. Сандал испугался, как бы не проломило хорошо утрамбованную крышу юрты. Сидели, бессильные что-либо предпринять. В глазах стояло страшное видение: черная буря металась между утесами, грызла-рвала деревья, ревела обезумевшим зверем. В месиво превращала клочья кустов, обломки сучьев, исковерканных птах, щепки, песок, хвою и листья, точно вздумала закутаться в толстую шкуру тайги…
Но не прошло четвертой части времени варки мяса, как грохот пошел на убыль. Ветра угомонились, разнятые, может, вмешательством свыше. Избитый лес застыл – словно воины окаменели на поле боя. Распались, усеяли землю изжеванные и выплюнутые бурей огрызки. На горы свалилась тишина, внезапная, как буря, и такая же зловещая. А потом резко посветлело. Вспугнутое ветрами солнце решилось выступить из-за сопок и отправилось по освобожденному от туч пути к западу. Все перемены свершались сегодня быстрее, чем бывает обычно. Жрецы еще немного повременили, пока мокрый снег за окном не начал оттаивать. Приладив раму к окну, травник вопросительно взглянул на Сандала:
– Пойти, что ли, помочь нашим?
Наверное, товарищи в долине с ног сбились. Ждали их. Народ нуждался в помощи молитв и просто в рабочих руках до наступления ночи. Кто знает, что наделала буря. Могла навредить людям и животным, взять себе кровавую жертву.
– Иди, – взмахнул слабой рукой Сандал. – Я останусь. Помолюсь за вас.
Отосут удивился бы и не поверил, что главный жрец иногда не в силах справиться с дурным настроением и таким малым недомоганием, как головная боль.
Спина Отосута в окне исчезла за плитняковой стеной расщелины. Книзу спускалась каменистая тропа. У обреза ее скопились не заметенные снегом трупики белокрылых клестов и синиц. Сандал со стоном повалился на лежанку.
Все кругом куда-то уплывало и двоилось, будто не только он сам, но и мир вместе с ним потерял устойчивость. Неужели нечто чудовищно тяжкое, чего не в силах вынести земля, выбралось из Джайан? Как иначе объяснить этот изломанный день, измолоченный лес, грозу в Месяц опадания листвы? Будто чье-то предупреждение… Чье?
Отчаянно захотелось очиститься. Взойти на Каменный Палец, снова попробовать вызвать божественный знак. Пока солнце в зените… Жрец приневолился встать, вскипятил ледовую воду. Пошарил на полке с горшочками непортящихся снадобий: муравьиная кислота, яд гадюки, порошок из жука-плавунца, сушеный медвежий язык… Все не то, не то… Ох, вот он, горшочек с Каменной смолой, в самом углу. Сандал бережно отделил от желтоватого комочка частицу чуть меньше мушки. Распустил ее в деревянной чаше, окуренной можжевельником.
К зиме смола вытекает из щелей плитняка, застывая густой накипью. Да не везде, попробуй еще найди. Жрец почитал это вещество лучшим средством от многих недомоганий, особенно от угнетения мыслей и сердца. Правда, вкус нехороший. Вроде зазеленевшую медь во рту подержал, и вяжет сильно… Ну, на то и лекарство, не лакомство же… Выпил полную чашу. Оделся потеплее на всякий случай. Бури уже не будет, но может вернуться снег.
* * *
Дверь отворилась со скрипом, словно отсюда не выходили недавно. Сбоку ее придавливал холмик нанесенного града. Сандал с изумлением прихватил в ладонь неправдоподобную градину. Размером она была с птичье яйцо, увесистая и каменно твердая на ощупь. Так вот что поколотило птах и не успевших спрятаться в дупла и норы зверушек! Впрочем, град оказался не всюду такой крупный. Лишь у тропы обнаружились еще два шершавых бугорка, похожих на горки крысиных черепов.
На утес жрец взбирался, отдыхая через каждые пять ступеней. Сердце трепыхалось в глотке, в голове творились хаос и страх. Последнюю ступень одолел ползком, перегнувшись над выступом пополам. Впервые за многие весны почти ежедневного восхождения едва не сорвался с лестницы. Лежа на краю, взголосил сжатым судорогой горлом:
– Белый Творец!..
А больше не смог ничего сказать. Валялся как убитый. Но понемногу солнце и легкий восточный ветер высушили на лице холодный пот. Огладили лоб и щеки, не резко – тихо, ласково, будто мягкой теплой рукой. Мало-помалу стук в груди прекратился, ноги перестали дрожать. Корни памяти, что кроются в сердце, наконец освободились от подавляющих дум. Сандал поднялся, цепляясь за скальную приступку-ноготь. От наплывов ветра голова было вновь закружилась, но мгновение спустя почувствовал себя почти совсем хорошо. С наслаждением набрал полную грудь чистого горного воздуха. Знать, подействовали восстанавливающие силы Каменной смолы.
Обозревая невинно ясный небесный свод, жрец размышлял. Те ли это небеса, дарующие Орто постоянство времен года? Отчего нынче все спуталось – летняя гроза, осень и зимняя буря-метель? Земля проснулась от грома и молний, как лесной шатун, только что залегший в берлогу. Разбудила шальная стихия посреди сладкого сна! Растения встрепенулись. Гроза дала надежду проклюнуться почками и стрелками их неотдохнувшей плоти. Звери в смятении зализывают раны, их осенний настрой тоже сместился и потрясен.
– Неужели Создатель отвернулся от нас, ничтожных? – пробормотал жрец тихо и сразу пожалел о сказанном. Не услышал ли его упрека Творец?
…Нет, не мог Всеблагой знать о произнесенном вне озарения.
Землю словно обмакнули в белую глину, которой хозяйки высветливают пятнистые кожи. Немало деревьев буря выкорчевала с корнями, да под снежным покровом не видно. Сандал привычно нашел глазами Матерь Листвень. Спокойно стоит великая лиственница. Гордая осанка ее все так же стройна, только зимней сединой взялись высоко вознесенные ветви. Внутри древа, в самой его сердцевине, окруженной бесчисленными кольцами весен, живет дух Земли, матушка-хозяйка Алахчина.
Сандал, помнится, удивился и взволновался, когда впервые услышал это имя. Оно было схоже с названием канувшего народа, который повествовал о себе знаками в укладке-домме. Случайно ли?
Ствол древа, теряясь в небе, становится прозрачной коновязью небожителей. В навершии сидит восьмикрылый орел Эксэкю. Четыре его головы зорко следят за происходящим в четырех направлениях света и четырех между ними. Виток за витком опускаются весны в Коновязь Времен, творя вечность… Старики говорят, что вечности не существует, а есть круговорот весен. Просто падающее в коновязь время очищается в ней и возвращается обратно на Орто и в другие миры.
На девяти небесных ветках Матери Листвени растут золотые орехи, тяжелые, как полные кумыса чороны. Созревая, орехи падают на громокипящие небесные слои и раскалываются. Молоко Алахчины проливается из них пенистыми озерами. Пушистые волны бьются о берега кёрчэха, розовые от взбитых со сливками ягод. В озерах чашами-люльками плавают ореховые скорлупки со спящими душами тех, кто еще не родился и ждет своей очереди жизни. Исполинские корни лиственницы проникают в исподнюю землю. Чтобы черти не могли прогрызть их и высосать живительные соки, корневые ветви загибаются над черными тучами страны Джайан. Возвращаются в Срединный мир цветущими молодыми деревьями…
Мысли жреца спугнуло мимолетное видение. Поблазнился мелькнувший в горных подступах огонек. Словно кто-то махнул рукой у Скалы Удаганки меж долиной и обителью озаренных.
Сандал всмотрелся в надменное лицо скалы. Отсюда оно представлялось на удивление живым. В темноте глазниц чудился яростный блеск, будто чародейка, оставившая свое изваяние в камне, а память – в звездах, в чем-то упрекала жреца. Брови сошлись в переносье, горбатый нос навис над гневно сжатой линией рта… О, эти вечные притязания и недовольство женщин!
Никто не знает, посланницей какого мира она была, удаганка из древней легенды. Воинственные жрицы носились по мирам на стремительных белых конях и жили, где останавливала их прихоть.
Скала с сердитым женским лицом мешала Сандалу. Казалась не просто лишней в безупречном спокойствии гор, но и святотатственной.
Жрец в тревоге тряхнул стелющимися по ветру волосами. За голышом-валуном, что закрывал сбоку маленькую пещеру в скале, впрямь сверкнули языки огня! Сандал повернулся к спуску… а как же молитва? Отложить на завтра?
Что ж, быть по сему. Пусть изломанный день уйдет в память и все встанет на свои места. Нет больше сил вызывать божественный знак. Завтра утром мольба Верхнему миру вознесется втройне и девственной зарею омоет душу от скверны… Не в последний же раз всходит над Элен солнце! К тому же – жрец заторопился – надо поскорее выяснить, кто и зачем развел в пещере огонь.
Сандал спустился так проворно, что даже не сообразил, как очутился на земле. Поспешил к юрте, а там переоделся в доху полегче и захватил махалку дэйбир. Ею отмахиваются не только от комаров – какие сейчас комары! – но и от злых духов.
* * *
Лес полнился журчанием, треском, скрипами и неясным, тревожным шорохом. Повсюду лежали поваленные бурей деревья. На успевших проталиться тропах бугрились горки крепкого града и покрытые куржаком мертвые птицы. Жрец выбирал островки посуше и прыгал, как заяц, но выдержанные в медвежьем жире подошвы торбазов все равно скоро захлюпали. Влажные ноги быстро замерзли. Сандал остановился, выбросил волглые стельки из стриженой оленьей шерсти. Надергал из-под снега сухого ягеля, набил им обувь.
Еще какое-то время раздражал холод в ступнях и сердце щемило от вида покалеченного леса. А потом жрец забыл обо всем: за камнем в глубине пещеры впрямь полыхал огонь.
Это было не простое пламя. Ослепительно белые, окаймленные золотыми покромками сполохи рвались к потолочному своду. Едва Сандал зашел за валун, языки огня угрожающе выгнулись к входу и застреляли палящими искрами. Жрец нагнул голову, держа дэйбир вверх рукоятью.
– О светлые духи и ты, божественный огонь! – прошептал в великом волнении.
Ни с каким другим не мог он спутать священный огонь высших солнечных духов. Такой же ясный и гордый, но гораздо меньше, горел в очаге молитвенного дома в давно покинутом селении верховного Ньики.
Огонь пел горячую песню. Грозно гудел раскатистый небесный звук, гулко отдаваясь в почве и камне: «Домм-ини-домм! Домм-ини-домм! Домм-ини!» Бело-золотой костер закруглялся кольцом в северо-восточном углу. В просветах между живыми трепещущими языками виднелось темное пятно. Кажется, какой-то диковинный зверь, утаенный внутри.
Сандал нерешительно приблизился. С трудом припомнил полузабытое заклинание отворения дверей, которым баловались до Посвящения молодые жрецы. Произнес его несколько раз, но пламя рокотало ровно, слепящие сполохи взлетали слаженно, как лепестки первоцвета на ветру. Не хотели расступаться, роняя на пол жгучие огненные капли.
– Домм-ини-домм! – трижды проговорил, догадавшись, жрец, подражая небесному звуку… И, словно это был ключ, кольцо медленно разъялось.
В изумлении Сандал вскинул ко рту ладонь: в центре круга лежала женщина… Жрица! Только жрицы огня удаганки умеют пробуждать божественный огонь… А ведь здешние люди утверждали, что древнее удаганское учение давно позабыто! Значит, есть еще помнящие?
Откуда она? Кто такая? Может, не из Элен? Как очутилась в пещере?
Раз уж сам напросился, Сандал вошел в круг. Пламя снова сомкнулось за ним. Оглянулся с опаской – потом как бы выйти отсюда…
Жрица была мертва. Лицо белее белого камня. Еще бы, сколько сока жизни из нее вытекло. Даже пегая кобылья шкура не сумела все впитать, земля вокруг покрылась багрянцем… Женщина, некрепкая телом, нежная, хрупкая, будто раскинувшая крылья погибшая птица. Вовсе не похожая на рослых, жилистых удаганок, какими они представлялись. Что она с собой сотворила?
Заячье одеяльце рядом с ее животом пошевелилось, и все стало ясно. Сандал развернул одеяльце и пеленку. Крохотная девочка, поводя сизыми, как у всех новорожденных, глазенками, судорожно вспорхнула навстречу пальчиками, засучила розовыми в отсветах костра ножками, блестящими от втертых сливок.
Опытное око жреца определило: ребенок здоров. Прошелся внимательными пальцами обочь пупка, проверяя, нет ли грыжи. Удивился тому, что слабая роженица разрешилась без чьей-либо помощи, исхитрившись проделать всю необходимую работу. Вот и ножницы с остатками жильных ниток лежат над головкой девочки, и вязка белого конского волоса – оберег… Силен же был материнский дух женщины!
Душа матери, одна из трех человеческих душ, данных Белым Творцом, помещается в дитя при его зачатии. В ней заключены чувства и память предков. Потом влетает воздушная душа – связь с небесами, способность разумно мыслить и видеть сны. Последней вливается земная душа – для пддержки человеческой силы. С рождением приходит дыхание жизни – божественный Сюр[45], соединяя память, разум и волю.
Глядя на гудящий огонь, Сандал задумался о материнском духе. О матери, ласки которой не знал… И вдруг разъярился.
Женщина! Существо, сотворенное отдельно от человека-мужчины! Как мог небесный огонь прийти к ней во время самой главной, самой нечистой женской немочи? К морочной бабе, открытой для козней бесов?! Как дерзнула нарушить запрет, когда семь дней до родов и семь дней после этого возбраняется смотреть на огонь? Даже серая тень ее не смела пятнать здешние камни! Явилась в невинные горы, осквернила их своей кровью! Недужной, родильной, хранящей в себе порочное любострастное рвение… причину зачатия. Отворилась собою в чужие миры! Темные духи того и гляди ринутся сквозь ее распахнутое потустороннее тело на Срединную землю!
Жрец в молчаливом бешенстве сжал кулаки.
Да, но почему она ушла из дома и родила здесь? Почему зажгла священный костер? Что угрожало ей?
Лицо Сандала осветилось догадкой. Так вот отчего дрались ветра, а после ударила буря! Женщина еще до родов знала, что носит не простое дитя – с волшебным джогуром. Наверное, шла к жрецам за помощью. Не успела…
Внимательнее вгляделся в лицо почившей. Соболья доха, шапка с перьями стерха… Сандал отпрянул, потрясенный. Ба… да ведь это жена Хорсуна! Не признал Нарьяну! Трудно признать – лицо словно вылеплено из снега, синие тени в подглазьях и нос заострился. Истекла кровью. Рожай она дома, можно было спасти. Забить теленка, дать теплую кровь с порошком высушенного недоноска медведицы…
Вот как! Значит, Нарьяна скрывала, что имеет столь сильный дар – призывать небесный огонь. Пожалуй, захочешь скрыть, с таким-то грозным мужем.
Огонь защитил дитя от Ёлю, а женщину не сумел… либо не захотел. И что теперь делать? Не оставлять же все как есть.
Сандал брезгливо отвернулся и вспомнил, что неподалеку, чуть ниже, видел за тропой полузаваленную валежником яму-расщелину с блестками нетающего льда на стене. Готовая могила, только землей и камнями хорошенько засыпать. Нечистую надо похоронить как можно скорее, не дожидаясь трех прощальных дней, пока страшные жители Нижнего мира не сделали из ее тела лазейку в Орто. Придется возвращаться домой за вещами для погребения.
* * *
Обряд освобождения душ получился добрый. Приняли небо, земля и стороны света жертвенное масло во имя душ жены багалыка. Но еще долго материнская душа Нарьяны будет позвякивать дома котелком и шелестеть подолом невидимого платья. Воздушная душа станет звать Хорсуна и приходить к нему во снах. Земная может невзначай коснуться призрачной рукою… Вздыхая, души восстановят по крупицам растраченные в течение жизни силы. Плача, соберут выпавшие некогда волосы и остриженные ногти. Только к исходу двух двадцаток дней завершится жизненный Круг женщины.
«К сороковинам», – мог бы сказать Сандал. Он знал куда больший счет, чем о том ведали эленцы. Они-то считали крупные числа двадцатками – числом пальцев на руках и ногах. Однако и жрец давно привык считать по-здешнему. Так же, как все.
В последний поминальный день люди съедят голову любимой хозяйкиной буренки и повесят коровий череп на ближнее к могиле дерево. Души Нарьяны отправятся из очищенного дома, каждая своей дорогой. Материнская душа присоединится к предкам. Возродится в дочери багалыка или не в этом ребенке, а то даже не в этом времени и мире. Воздушная улетит к небесам обратно, если женщина при жизни мало грешила. Земная уйдет в расщелину, смешается с камнем и почвенными соками горы. Может, поднимется березкой где-нибудь рядом…
Жрец расчистил яму от валежника. Куском черненой кожи закрыл лицо покойной. Крепко закрутил все тесемки ее одежды глухими узлами, крест-накрест завязал рукава. Стараясь не испачкаться кровью, закутал в шкуру и опустил в могилу. По-хорошему, конечно, обмыть бы тело, одеть в новое платье, собрать в путь по-зимнему. В лиственничную колоду поместить, прикрыв берестой. Да где уж в этакой спешке…
Нарьяна удобно легла, головою на север, по направлению Реки Мертвецов. Туес со следами подсохших сливок Сандал проломил и бросил Нарьяне в ноги. Пусть душа вещи тоже умрет. Там, где хозяйка воскреснет юной и красивой, посудка, вновь обретя свою форму, ей пригодится.
Недаром жрец торопился. Мало того что женщина, умершая от родов, навлекает нечисть, она и сама способна возвратиться злым Йор – ущербным духом покойника либо беса. К тому же супруга багалыка оказалась жрицей небесного огня… Если не похоронить имевшую джогур быстро и правильно, она обязательно превратится в Йор и наделает бед.
Тела шаманов и удаганок люди саха оставляют в колодах на арангасах. Бывает, помост стоит целый век, а то и дольше. Потомки обязаны помнить славного родича, сколько бы времени ни прошло. Их долг – собирать и хранить сыпучие мощи для будущей земной могилы. Беда любую косточку потерять! За такую небрежность витающий над Орто дух волшебника может отомстить, вселившись в живого, ни в чем не повинного человека.
Сколько племен, столько и погребальных обычаев. Раньше эленцы зашивали ушедших по вечному Кругу в кобыльи шкуры и подвешивали к макушкам лиственниц. Тонготы и ньгамендри по сей день запихивают своих покойников в кожаные мешки, будто зародышей в чрева. Одуллары укладывают расчлененные мясо и кости в берестяные ведра. На местах покинутых стойбищ встречаются деревья, увешанные подобными «плодами». Дилга, бог озорной, горазд нарочно направить прохожего человека кривой тропою под дерево с мешком или туесом – колыбелью мертвецов. Дунет ветер, порвется веревка, и сгнивший труп свалится на голову! Сандала аж передернуло от омерзения.
А то еще видел в одном аймаке, как скончавшегося зимой человека оставили в мороженом жилище, чтобы сжечь юрту с телом к весне. Души, дескать, застыли, пусть по теплу отлетят… Материнская и воздушная души вольны унестись, куда им заблагорассудится, а земной что делать? Сгорит! Не-ет, лучше, чем в землю, ничего не придумать. Известно: всему свой срок и черед, всему свой жребий и место. А место рождения, жития и смерти человеческой – земля…
Яму Сандал завалил камнями. Засыпал дерном, разорив сбоку соседний, не успевший замерзнуть бугор. Обтирая пот со лба шапкой, придирчиво оглядел плотно сбитый холмик. Сломал и водрузил сверху древки кайла и лопаты, закрепил их двумя булыжинами. На третий день Хорсун трижды объедет холмик на лошади. Через год, если пожелает, поставит здесь четыре коновязи и навес над ними. Застолбит земную память о первой жене.
Тщательно отмыв снегом грязь с рук, жрец отломил три большие березовые ветви. Бросил на тропу перед могилой, отгораживая чистой древесной плотью мир живых от мертвого мира. Не оборачиваясь, зашагал вверх по тропинке.
Закачались деревья, концы волос взлетели выше шапки. Снова ветер подул, и крепко. Восточный ветер, забористый, пахнущий свежей землей и снегом. Заметет дорожки за умершей матерью, чтобы по следу ее не ушел Сюр новорожденной девочки. Правильный ветер.
Перед пещерой Сандал, мешкая, еще раз омыл руки. Хочешь не хочешь, придется нарушить сразу два похоронных запрета: являться к ребенку после погребения и показываться огню. Жрец вздохнул. К озарению теперь тоже можно будет приступить только при новой луне. Произнес очистительную молитву и лишь затем, завернув за сосну у скалы и притворяющий камень, пропел ключ-«домм». Костер сузился, снизился, обеднел позолотой и уже не высекал брызжущих метлами искр. Узнал жреца, расступился сразу.
Девочка спала. Пеленка, разумеется, мокрая, но теплая – небесный страж позаботился, согрел. Дети и старики близки к небу. Пришедшие недавно и стоящие у предела жизни слабы телом и нуждаются в чьей-нибудь защите. Сандал бросил в пламя захваченную по пути можжевеловую ветку. Кольцо ярко вспыхнуло – приняло. Огонь на мгновение замер, словно размышляя о чем-то, раскрутился и вымахнул ввысь прощальными перьями белокрылого стерха. Передал опеку озаренному.
Жрец присел на корточки, потрогал землю. Костер улетучился, растворился в воздухе, будто его не было, не оставив и пепла. Только веточка догорала, высвеченная изнутри оранжевой капелькой солнца. Наверное, это хороший знак. Сандал взял ребенка на руки.
Дочь багалыка. Обрадуется ли ей Хорсун? Как все отцы, он, конечно, ждал сына. А родилась девчонка. Не придется Хорсуну долго вдоветь. Женится скоро и явит на свет сыновей, продолжателей воинского дела и орлиного рода. Или одиноким останется, если успел прикипеть к жене сердцем. Была Нарьяна красавицей, жаль, не взяла здоровьем. Кроткая, со всеми обходительная, любезная, не то что муж…
Неожиданно Сандала опять обуял гнев. Вспомнил, как весной, когда обсуждали со старшинами проведение торжищ, Хорсун нанес ему самое тяжкое оскорбление.
Главный жрец в тот день предложил временно забирать оружие у всех прибывших в Эрги-Эн. Мало ли с какими темными помыслами люди могут сюда явиться. Соображение сочли разумным. Но багалык сказал:
– Если мы не будем доверять людям, то и они перестанут нам доверять.
Сандал пожал плечами:
– Зачем нам доверие чужих?
– А вдруг сами не пожелают сдавать оружие? – спросил багалык.
– Обыскивать станем, – ответил кто-то.
Хорсун будто топором отрубил:
– Нет.
Сандал сдержанно напомнил ему, что воину, тем паче предводителю дружины, приличествовало бы жить по законам Белого Творца. Стало быть, по правилам, установленным жрецами.
Хорсун и тут нахамил. От неправедных слов его аймачные в ужасе отшатнулись, Сандалу же захотелось заткнуть уши.
– Твой Бог, видимо, постарел, перестал думать о несовершенных потомках Дэсегея. Иначе зачем допускает черные мысли в людях и тебя вводит в соблазн подозревать в дурных намерениях всех и каждого?
Кого хулить вздумал, болван, башка из железа! Создателя всего сущего, миров и Вселенной! Сандал едва не накричал на охальника. Собрав волю, скрепился, не стал до ругани себя принижать. Вспыльчивый Хорсун, чего хорошего, и за рукоприкладством бы не постоял. Жрец только и позволил себе, что глянуть с презрением на хвастливый шлем багалыка, который тот обязан надевать на сход.
Обыск в Эрги-Эн все же провели. И правильно сделали, хотя недовольные роптали. Зато торжища прошли спокойно, без драк-поножовщин. Топоры и большие ножи разрешили взять лишь рубящим стегна да мясоварам.
Разговаривать с багалыком жрец продолжал, несмотря ни на что, тепло и сердечно, как с другими… а в сердце бурлила кровь.
Кровь гнева не простила Хорсуна. И никогда не простит.
* * *
На подходе к юрте ребенок забеспокоился. Жрец уложил девочку на лавку. Младенческая напасть – выпачкалась. А теперь есть, наверное, хочет. Он поспешил развести едва тлеющий огонь. Пока разогревал воду и кипятил молоко, новорожденная время от времени всплакивала пронзительно и отчаянно, как тоскующая лесная птаха.
Встряхнув отмытые пеленку и одеяльце, Сандал подвесил их на колышек у камелька. Завернул девочку в один из чистых ровдужных лоскутов, хранимых для лекарских дел. Покормил ее, как сумел, капая молоком из свернутого конусом куска бересты. Молоко лилось мимо, за ушки, но, видать, что-то попало и в рот. Ребенок смешно зевнул и наконец успокоился, уснул на руках.
Вот уж не думал Сандал, что доведется ухаживать за чадом Хорсуна. Ох, измыслил же поворот хитроумный Дилга!
– Спи, безымянная птаха. Спи, дочь багалыка, домм-ини-домм, – шепотом пел жрец, покачивая девочку, и загадочная ухмылка трогала его губы.
Домм шестого вечера
Смиренный слуга и счастливый хозяин
Старик Сордонг опомнился от звуков своего же утробного урчания. Повел вокруг мутными глазами и выхаркнул на палые листья бурый комок червей. Память возвращалась с трудом. Ощущение во рту было мерзкое, между языком и нёбом катались песчинки и грязь. Вытерев запачканные пальцы о жухлую траву, поднялся с кряхтеньем, придерживая поясницу. Подумал, холодея: «А вдруг какие-нибудь люди невзначай заявятся ко мне, когда я бессмысленным младенцем ползаю тут и пожираю землю? Скажут – из отшельника превратился в бродячего духа заброшенного жилья, пора прикончить его, пока не натворил зла!»
Шагнув, Сордонг едва не упал и несколько мгновений тупо рассматривал округлый продолговатый предмет, о который споткнулся. Старая тальниковая верша… да. Было так: он ходил на озеро Травянистое, заново прочистил дорожку в водорослях, чтобы проверить вершу и поставить отверстием кверху, пока озеро не замерзло. Но рыба ушла в прорехи, снасть оказалась дырявой. Он взял ее починить, а на подходе к дому его напугала внезапно слетевшая к ногам ворона, вот и разобрала падучая немочь.
Сордонг остервенело пнул вершу, и она покатилась под уклон к берегу. Приступы странной болезни, во время которых старик, теряя рассудок, рылся в земле в поисках червей и поедал их, в последнее время участились.
К горлу поднялась кислая волна изжоги. Сордонг сплюнул и тут же нагнулся, привлеченный красным сгустком в плевке. Простонал:
– Кровь! Опять кровь! А все ты, гнусная старуха! – Он погрозил кулаком в сторону севера. – Это ты кормила меня тухлыми вороньими яйцами, душами умерших родичей и темной кровью из своих змеиных сосцов!
Пришла мысль: недаром ночью тело ломало и крутило нещадно, а утром задул северный ветер. Знать, демоническая старуха примчалась, покинув остров в Мерзлом море, где стоит высокая сухая сосна с гнездами для будущих шаманов. Оттуда берет начало Река Мертвецов…
В начале Месяца опадания листвы старуха наслала на Сордонга болезнь брюха, чуть кишки не выпали низом. А нынче налетела на него вороной и сама поселилась в нем. Вот почему в чреве будто кто-то царапается и копошится. Бесовка не может простить потери джогура, некогда подаренного ею. Вздумала вовсе сгубить.
– Матушка гневливых духов! Не сердись, что накричал я сдуру на тебя немного, – поглаживая живот, пробормотал Сордонг на певучем языке. – Принести хотел бы жертву, но с рассвета нечем было мне пощекотать желудок… Коль сидишь в моей утробе, ты, должно, прекрасно видишь – бултыхаются в ней жалко лишь вчерашняя ушица и карасик одинокий…
Оглянувшись, добавил негромко:
– Да… И земляные черви, так любимые тобою…
По привычке хотел позвать собаку и вспомнил, что недавно ее задрал неизвестный зверь. Обглоданный собачий остов нашелся на берегу Диринга, недалеко от тордоха[46].
Диринг – озеро глубокое, длинное и почти всегда тревожное. Даже в безветренные дни его тут и там бороздят косые бурлящие волны. Люди болтают, будто в Диринге обитает Мохолуо – гигантская клыкастая ящерица, продернутая в чешуйчатый панцирь. Зимой в снежно-ледяном озерном полотне темнеют незамерзающие полыньи – чертовы окна. Отчего они возникают, Сордонг не знал, но в чудовище не верил. Он жил здесь много весен и ни разу его не видел. Однако все же не рыбачил здесь и воду для питья не брал. Хоть и проточной была водица, а вкус имела неприятный, серный.
Вот только вчера… да. Вчера он весь день подновлял тордох и к вечеру, утомившись, почувствовал сильную жажду. Не удержался, напился из оставленного на улице туеса студеной воды, принесенной из Диринга для хозяйственных нужд.
– Зря ты так сделал, – прохрипел Сордонг, задыхаясь от колик. В долгом своем одиночестве он привык разговаривать вслух сам с собой. – Разве можно вспотевшему человеку опиваться холодной водой? К тому же пакостной, полной отравленного зловония из смрадных потрохов Мохолуо! Знаешь ведь – и лошадь выстаивают после дороги, не дают пить сразу. А то нарывами изойдет и сдохнет. Порченая вода могла проникнуть в твою хребтовую жилу. Иди-ка, завари березовую чагу, промой нутро лечебным настоем.
Чтобы отвлечься от болей, Сордонг решил не откладывать на потом плетение новой верши. Он хорошо запасся лозой горного тальника в первые дни Месяца, ломающего льды[47].Молодые ветки тогда еще чуть припухли почками и сочились под тонкой корой свежей прозрачной сукровицей.
Растопив камелек, старик подвесил к огню котел с водой для размачивания подсохших прутьев. Упарившись в кипятке, они станут гибкими, как веревки. Уже не сломаются коленцами в перегибах, не расщепятся на косо срезанных концах. Свяжет Сордонг широкую крепкую вершу и наловит в озере Травянистом много гольяна, покуда рыбешка не уснула к холодам. А может, поставит вершу на Большой Реке. Сначала, конечно, попросит благословения у бабушки-реки, у гордого духа ее, собирающего дань душами утопленников. Потом выберет хорошее место, сделает из лиственничных охвостьев решетчатую городьбу с проемом и закрепит в него вершу. Косяки мелюзги-тугуна, вестимо, вылетят вон, но испуганные преградой крупные окуни замечутся, вовлекутся в проем втягивающей быстриной. Если повезет, налимы попадутся. Тоже, поди, еще не ударились в спячку, спешат наесть мяса на зиму. Оно у налимов жесткое, волокнистое. Из-за того, говорят, что едят уходящих на дно… Можно поменять печень-максу на медвежью желчь у охотников для лечения недужного желудка, на молоко у хозяек Крылатой Лощины… Ах какая же вкусная и жирная налимья макса, на языке тает!
Сордонг облизнул все еще грязные губы. Умыл лицо, прочистил крючковатый нос. Тщательно прополоскал рот, прежде чем отпить из успевшего забурлить горшка.
– Вот тебе, мать мудрых духов, – проговорил, потягивая кипящий у губ чаговый взвар. – Прихвати березы силу да иди к себе обратно. Из послушного питомца ты посмешища не делай, не позорь перед долиной… Разве я в долгу останусь? Отплатить готовлюсь щедро, матушка, тебе за годы колдовского воспитанья…
Отхлебнув немного, отложил горшок со снадобьем. Свалил перед камельком горячие смягченные прутья и уселся поудобнее. Пальцы принялись за привычную работу, плели-вили нехитрую вязь, и сами собой слетали с губ слова под слабый лепет притихшего пламени:
– Помнишь, был каким я чахлым, немощным до зрелых весен неприкаянным бедняжкой? Лица воротили девки! Ты одна в том виновата, зов твой темный, запредельный… Из-за этого хворали и душа моя, и тело… Ты взяла больную душу, завернула в шкуру щуки и в гнездо с кольцом из меди злополучного впихнула…
Старик настороженно обернулся, словно кто-то мог его услышать. Прошептал на простом языке, будто секретничая с невидимым собеседником:
– Никто не знает, что я, как прожорливый птенец кукушки, лежал в гнезде на шестом западном суку сосны, где растут шаманы со средним джогуром… Чтобы люди не догадались, я приделал к бубну девять гудящих рожков. Народ думал, что я жил на последней девятой ветви великих кудесников, но проклятые Сарэл с Терютом и удаганка Гуона – знали! Они смеялись над моей тайной. Не стали разоблачать в обмане, но какую же я терпел от них большую обиду!..
Проглотив застрявший в горле слезный ком, он вновь обратился к матушке:
– А ведь я сполна изведал все лихие испытанья… Как меня ты истязала! Выжала все человечье, выварила все сырое, добродушное спалила! Гнула-рушила сильнее, чем теперь я гну-ломаю этот тальниковый хворост! Голову мою немую с выколотыми глазами, высверленными ушами насадила ты на веху, чтоб ее лупили бури и раскалывали громы… По восьми ветрам метнула плоть мою хвостатым тварям, ненасытным, как щурята… Голые пустые кости склеила слюной тягучей с новою холодной плотью, под луною на ущербе опустила в реку мертвых, что течет туда-обратно с волнами жары и стужи… Ну и что сегодня толку? Ведь пропал джогур бесценный, слабость прежняя вернулась!.. На моем тордохе ветхом пыльная полынь ершится, будто горестная прядка на затылке сластолюбца! Нечего на плечи кинуть, нечем распотешить горло! Из протухшего Диринга неживую пью водицу, туеска поднять не в силах, голову бессильно свесив, как изъезженная кляча…
Сордонг оглядел в просвет нижнее отверстие верши, связанное короткой воронкой. Горестно сморщенное лицо его разгладилось: остался доволен работой.
– Только, матушка, не думай, что тебе не благодарен и по-черному ругаю. Ты, быть может, не поверишь, но приятно вспомнить нынче те ужасные страданья… Ты джогур мне подарила! Дар любимый, страсть и счастье, память нежную о коем унесу в Жабына[48] топи… Научила ты шамана двум двадцаткам превращений, трем двадцаткам заклинаний, языку божеств и духов, сладкозвучному, как песни! Зоркие обрел я очи, тонкий слух и хвост палящий, легкое дыханье мысли, поднимающее кверху, опускающее книзу! Ты приставила мне щуку – зверя чародейской силы мерой в три ручных размаха. Мог я, в щуку обратившись, плавать в реках и озерах всей долины и предгорий!.. Показала ты мне древо, битое огнями молний, чтобы сделать обруч бубна, крестовину, колотушку, подгоняющую в пляске. Кузнеца нашла с наследным, подобающим джогуром в дальнем северном аймаке – он сработал амулеты. Ты швею мне подсказала, смастерившую одежу ведовскую для камланий…
Погладив живот, Сордонг продолжил льстивым голосом:
– На богов не уповаю, в лени-сытости живущих, в окружении прислуги посреди лугов нетленных. Боги по земле не ходят, дабы здесь не оскверниться. Можно ли брезгливым верить, доверять высокомерным? Лучше, мать суровых духов, на тебя питать надежды…
Внезапно он замолчал, беспокойно завертел шеей и, прислушавшись, окаменел. С улицы донесся негромкий стук: кэрк-кэрк-кэрк! Дверь землянки тихо открылась. Кто-то вошел. Некоторое время старик сидел, не шевелясь, не дыша, точно умер. Затем тихо застонал и вобрал голову в плечи.
* * *
Молчание не могло продолжаться вечно.
– Ну вот и свиделись, Сордонг.
Зрачки в белых глазах странника мерцали красными угольями, обжигая наклоненный затылок хозяина и лопатки сквозь истрепанную одежду.
– Неласково ты встречаешь гостя. Не спрашиваешь, какие у меня новости. А ведь я кое-как отыскал твое новое жилье. Неужто так и буду разговаривать со спиной? Прими же меня, как подобает по обычаю северного радушия! Хоть ты и живешь один, но, думаю, тебе есть чем угостить голодного бродягу.
Развернувшись, Сордонг резко вскочил и с яростью прокричал, тыча вперед горшком с остатками чагового отвара:
– На, на, угощайся кумысом, уплетай молочные пенки и карасевые языки! Грызи тающий жир оленьих голеней и сочную жеребячью грудинку! Да, я живу один, даже духи забыли дорогу к моему дымоходу! Ты, ставший причиной бед, сделал меня нищим отшельником, а теперь не постыдился явиться снова! Я знаю, зачем ты пришел! Ты убил всех шаманов в долине и теперь подоспел за мной!
Пришелец укоризненно покачал головой и сел на порог:
– Совсем помутился твой разум, Сордонг. Не я, а ты сам убил их, разве не помнишь?
Коротко вскрикнув, старик отпрянул, опустился на лавку и закрыл ладонью перекошенное лицо.
– Ошибаешься, если думаешь, что я, живя изгоем, зарос мхом и потерял силу корней памяти, – глухо и медленно проговорил он мгновение спустя. – Я все прекрасно помню. Помню, будто стряслось вчера, хотя случилось четыре торжища назад. Ты тогда притащился ко мне, как сейчас. Попросился на ночлег. – Сордонг поднял голову и прищурил глаза. – Гляжу, ты ничуть не изменился с тех пор, Дэллик. И облачен в ту же странную одежду из черной шкуры незнакомого зверя. А я постарел…
– Да, много весен прошло, – улыбнулся гость. – В тот раз ты был куда гостеприимнее. Мы разговаривали долго…
– И ты все расхваливал мой джогур! – зло оборвал старик. – А потом дал мне страшный яд, велел тайно позвать и убить шаманов, подбросив им отраву в питье!
– Врешь, Сордонг, – спокойно возразил странник. – Я не давал тебе яда. Я просто рассказал, как готовить его из дымчатого рудного камня и серы. Вот и все. Ты сам приготовил зелье после моего ухода. Сам тайно позвал шаманов и угостил их отравным напитком.
Зажмурив глаза, Сордонг в тоске закачался на лавке.
– Скажи, почему ты так сделал? – поинтересовался Дэллик, буравя лицо старика огненными зрачками.
– Потому что ты сказал мне, что я – великий шаман а они – нет!
– Ох, опять врешь! Видно, впрямь одряхлел умом и отжившая память играет с тобою в прятки. Это твой словообильный язык сболтнул мне, что ты – великий шаман, а они – нет.
– Я был велик! – взвизгнул Сордонг.
– Неужто? – усмехнулся странник. – Ты – орто шаман. Такой же средний, как ваша серенькая Срединная земелька Орто. Кажется, зверь твоего рода и зверь твоей волшебной силы – щука? Старики, полагаю, говорили тебе, что в день, когда ты появился на свет, над аймаком пронеслась небольшая тучка и выпал дождь, полный мелких щурят. Как же смеялись люди других родов и зажимали носы! К вашему селенью нельзя было подойти за половину кёса – так сильно и долго смердело протухшей рыбой. После того и прозвали аймак Сытыганом – Вонючим. А убитые тобой шаманы имели могучих волшебных зверей, куда твоей шелудивой щуке!
– Выскочки мнили себя белыми шаманами. Едва ли не жрецами, несущими свет и добро… Я же считался черным. Непохожим на них. Другим… И этим горжусь до сих пор! Мои недруги были сильнее… да. Зато не они меня, а я их уничтожил, – прошипел старик, уязвленный издевкой Дэллика в самое сердце.
– Ах, значит, все-таки ты! – всплеснул руками насмешник.
– Да, я! Я! – выпрямился Сордонг. – Я все же был большим шаманом! И стал бы великим – знаменитее Сарэла, Терюта и удаганки Гуоны! Но я потерял свой дар… Свой чудесный джогур! Ты, Дэллик, всему виной! Это ты поселил в моих мыслях жгучий дурман, беспрестанно терзавший меня! Оставили тело мое сон и желание еды, ушли спокойные думы, и я приготовил отраву.
– Та-ак… интересно, – оживился гость.
– Потом я показался шаманам в образе рыбы. Попросил их прийти ко мне ночью. А когда явились все трое, рассказал о своем видении. О несчастье, грозящем Перекрестью живых путей. Они поверили, ведь я не лгал. Несчастье и впрямь гуляло-бродило рядом, и оно было – ты, Дэллик… Доверие затмило их предчувствия. Налив полную чашу напитка из сладких корней сарданы, я сделал вид, что отпил, и передал посуду по кругу. Было жарко, они выпили много… Я предложил объединить наши силы. Согласившись, они поведали о своих тревогах, ибо тоже слышали ветер близкого лиха. Гуона призналась, что с нежеланием шла ко мне, чуя не просто беду, а смерть. Она первой поняла, что я поднес им отравленное питье… да! Она и умерла первой, эта женщина, которую… я… любил… Удаганка, избравшая в мужья чужака Кубагая. Человека простого, без всякого дара. У него было нежное лицо… лилейное, как у девицы, да еще кудрявая борода цвета сухого сена. Вот все, что у него было. Он нанялся пасти табуны воинов.
Помешкав, старик повторил:
– Она умерла первой. А за нею и двое других.
– Но ты ведь хотел этого, не так ли? – заметил Дэллик, в каком-то странном возбуждении подавшись вперед. – Ты остался единственным шаманом в округе!
– Единственным! – горько воскликнул Сордонг. – Тогда я тоже так думал. Ведь мне удалось обмануть чародейские души. Отправить их в болото Жабын, где и паук вязнет… да! После старшие люди родов позвали меня на Малый сход и повестили об исчезновении шаманов. Я сделал вид, что сокрушен горем. Они вытолкнули вперед паренька Хорсуна, сына однорукого воина. Он рассказал о чужаке со студеными глазами. О человеке, ходящем в одежде, какую не носит ни одно племя в Великом лесу. «Незнакомец шел к Сытыгану», – сообщил мальчишка. Он видел тебя, Дэллик.
Странник пожал плечами:
– Ну и что?
– Меня спросили, встречал ли я или кто-нибудь из моих родичей такого человека. Я ответил – нет, никто не встречал, мне бы сказали. Тогда старшие велели узнать у духов, куда пропали шаманы. К вечеру я принес свое волшебное снаряжение в воинскую Двенадцатистолбовую юрту. Камлал до утра так усердно, как только мог. Пел и кричал, что, обернувшись волком, с помощью духов бегу по следам твоим, Дэллик. Твердил, что спешу, но уже не догнать – ты, мол, успел ускользнуть в далекие земли на другом краю Орто. Доложил о тебе как о невиданно свирепом черном шамане вражьего племени-рода. Поведал, что ты, налетая внезапно, убиваешь всех других, чтобы стать самым великим волшебником на Срединной.
– Между тем великим-то хотел стать ты сам, – ввернул гость. – Однако всю вину свалил на меня. Смотри-ка, оказывается, ты не только лгун и убийца, Сордонг. Еще и предатель…
– Я был зол на тебя! Ты заставил отнять у шаманов жизнь, но и мою испортил… да! А я находился в ту пору в самом расцвете тела и дара. Отмерил всего лишь чуть больше половины положенного человеку срока. Ушел мой бесценный джогур, ушел, как песок сквозь пальцы…
Сордонг затряс руками, словно вправду стряхивая песок, и завыл:
– О-о, мой дар! Дивный, летучий, моя потерянная радость! Сколько я вытерпел из-за него, сколько страдал, как был счастлив его получить! Смиренно служил джогуру и властвовал над ним!
– Ну-у, завелся, – поморщился Дэллик. – Не ушел твой дар.
Старик замолчал с полуоткрытым ртом.
Облизнув тонкие губы кончиком темного языка, гость засмеялся:
– Он просто уснул до времени.
– Просто… уснул? Ты хочешь сказать, что джогур вернется? – прошептал Сордонг с надеждой.
– Почему бы и нет, – ответил уклончиво странник и вышел во двор за дровами.
В очаге вспыхнуло веселое пламя. Пристально вглядываясь в устремленные к тяглу языки огня, Сордонг всхлипнул:
– После того… камлания… старшины родов мне поверили, ведь о тебе говорил и мальчишка Хорсун. Но решили, что я никчемный шаман, если злой чародей, истребивший лучших, меня не прикончил. Спросили, где лежат тела убитых. «Раз ты видел, как враг их изничтожил, значит, должен знать это место», – заявили с нерасположением. Что мог я ответить, кроме «не знаю»?
– В самом деле, Сордонг, куда ты дел трупы?
– Я долго думал, где их спрятать. Потом вспомнил об озере Диринг. Совершил над покойниками обряд освобождения душ и той же ночью привез на санном быке сюда. Хотел сжечь, но испугался. Дым не скроешь в мешке, на дым могли заявиться с подозрительными мыслями дозорные воины. Поэтому я снова съездил домой за кожаной лодкой. Привязал к телам камни и сплавал к середине Диринга три раза, а то бы лодка не выдержала. По одному погрузил шаманов в глубину. Самым тяжелым был Сарэл. Рослый, как бревно, не смотри что старый. Я трудился всю ночь…
Читать бесплатно другие книги:
