Азиатская модель управления: Удачи и провалы самого динамичного региона в мире Стадвелл Джо

Путешествие второе: Западный Негрос

Вылетевший из аэропорта Ниноя Акино столицы Филиппин Манилы большой частный реактивный самолет, освещенный полуденным солнцем, готовится к посадке. Если вы прибыли сюда из Северо-Восточной Азии, то должны помнить, что переместились из мира с коэффициентом Джини 0,3 в мир с коэффициентом Джини 0,5, т. е. в «развивающуюся» экономику иного рода. Воздушное судно, на борту которого я нахожусь, направляется в Баколод, главный город провинции Западный Негрос, занимающей западную половину острова Негрос. Эту часть Филиппин иногда называют Шугарлендом в соответствии с ее исторической ролью главного центра плантационной сахарной промышленности.

Перелет занял всего час. Когда мы приступили к снижению, повсюду заблестели светло-зеленые поля, покрывавшие прибрежную равнину. Среди них виднелось несколько темных пятен – все, что осталось от тропического леса. Местами от плантаций поднимался дым там, где жгли стерню, – дело было в ноябре, в самом разгаре уборки урожая. Вокруг нового аэропорта заросли тростника доходили до стоянки самолетов. По дороге в город мы пересекали одну сахарную плантацию за другой, а мимо нас катили грузовики, доверху нагруженные срезанными бурыми стеблями, которые они везли на рафинадные заводы. Тут и там, посреди полей или на погрузке грузовиков, виднелись тощие сакадас с мачете в руках – сезонные сборщики сахарного тростника, самые низшие в иерархии сельских тружеников.

Баколод давно пережил времена своего расцвета в 1970-х гг. Тогда огромная квота на импорт сахарного тростника, предоставленная Соединенными Штатами, открыла производителям в этой бывшей американской колонии доступ к надежно защищенному таможенными барьерами рынку США, где цены на сахар – несмотря на все заявления Штатов о выгодах свободного рынка – остаются среди самых высоких в мире{71}. В 1960-х и начале 1970-х «сахарные короли» разъезжали по окрестностям Баколода в новейших американских стретч-седанах с открытым верхом. На фотографиях той эпохи центр города напоминает больше Калифорнию, чем Азию. В современном Баколоде по-прежнему действуют казино с охранниками, вооруженными обрезами, но прежнее чванство уже улетучилось.

Сохранились нетронутыми, однако, основные реалии сельского хозяйства третьего мира: землевладельцы господствуют, большинство сельхозработ выполняют безземельные крестьяне{72}, фермеры, получившие земельные наделы через плохо задуманные и неподготовленные инициативы по проведению земельной реформы, в своем большинстве продали участки землевладельцам, чтобы снова взять их в аренду, или же потеряли над ними контроль из-за долгов. Урожаи низкие, и во многих хозяйствах ниже, чем в 1970-х гг., а обычная ставка зарплаты сельскохозяйственного работника составляет 120 филиппинских песо ($ 2,60) в день{73}.

Замышлялось же все иначе. Нигде в Азии не составляли больше планов земельной реформы, чем на Филиппинах. Но равным образом ни одна правящая элита в Азии не изыскивала столько способов избежать проведения реальной земельной реформы, чем на Филиппинах. Еще в 1904 г. новое колониальное правительство, приведенное к власти США после их победы над Испанией в войне 1898 г., пообещало оказать помощь арендаторам в проведении земельной реформы, которая посягнула бы на поместья, принадлежавшие католической церкви. Однако американцы настояли на выплатах полной рыночной стоимости каждого участка, сделав тем самым бессмысленным право первого выбора арендаторов – у них попросту не было на это денег. Таким образом, почти все 165 000 га спорной земли оказались в руках у бизнесменов{74}.

В 1930-х гг. периодически возникавшие массовые волнения крестьян, вызванные их обнищанием и продолжавшиеся на протяжении столетий, переросли в непрерывное вооруженное сопротивление по мере развития возглавляемого коммунистами повстанческого движения «Хук» на острове Лусон, крупнейшем во всем архипелаге. Местные политики, которым Вашингтон передал власть в 1916 г., ответили на восстание новым законом об арендаторстве (однако он не был введен в действие) и предприняли переселение нескольких тысяч безземельных крестьян. Тогда восстание разрослось и в итоге распространилось по всей стране. После Второй мировой войны, когда генерал Дуглас Макартур отвоевал Филиппины у японцев, многие землевладельцы создали собственные вооруженные отряды (страна тогда была переполнена оружием) и вернули себе земли, захваченные повстанцами. После получения Филиппинами независимости сопротивление коммунистов разгорелось с новой силой. США, по-прежнему крепко привязанные к Филиппинам своими военными базами, дважды (в 1950 и 1951 гг.) заказывали исследования, в обоих случаях подтвердившие, что только перераспределительная земельная реформа способна остановить крестьянские бунты{75}.

Хотя радикальная земельная реформа поддерживалась американским посольством в Маниле, она не снискала одобрения в Вашингтоне – в отличие от реформ в Японии, Южной Корее и на Тайване. Было основано «Движение за восстановление сельского хозяйства на Филиппинах» (Philippine Rural Reconstruction Movement), финансируемое рядом американских организаций, включая Центральное разведывательное управление, но оно не способствовало принудительному перераспределению земель. В 1954–1955 гг. правительство Филиппин наделило производителей риса и кукурузы правом требовать письменный договор об аренде, узаконило экспроприацию частных арендованных поместий площадью свыше 300 га и запустило более агрессивную программу расселения безземельных крестьян и повстанцев на государственных землях, даже несмотря на то что это зачастую приводило к перемещению беззащитных местных племен. В сочетании с обучением американцами филиппинских военных и борьбой с повстанцами этих крайне ограниченных сельскохозяйственных реформ оказалось достаточно для того, чтобы обуздать бунтовщиков из «Хук». В 1963 г. состоялось дальнейшее «продвижение» реформ, начатых в 1950-х: лимит площади, начиная с которой избыток земли подлежал экспроприации, был снижен с 300 до 75 га. Однако принудительное отчуждение земли происходило лишь тогда, когда конкретная местность объявлялась «территорией земельной реформы»{76}.

Была выработана схема, посредством которой правительство предпринимало лишь самые малые шаги по реализации реформы, необходимые для того чтобы предотвратить открытую гражданскую войну. Перехода к более продуктивной в своей основе сельской экономике не произошло, и вышеназванной схемы страна придерживается до сих пор. В 1969 г. опять вышли на поверхность остатки движения «Хук», вкупе с реформированной Коммунистической партией Филиппин создавшими Новую народную армию (New People's Army, NPA). В начале 1970-х NPA стала взаимодействовать с активистами Партии христианских социалистов, которые, отчаявшись в проведении реформ мирным путем, организовали в сельской местности базовые районы по примеру китайских революционеров. NPA заставила снизить арендную плату и проценты по ней, а в контролируемых ею районах временами и перераспределяла земли, подобно тому как это делали китайские коммунисты в 1930-х и 1940-х гг.

Именно во время первоначального подъема NPA президент Фердинанд Маркос объявил военное положение в сентябре 1972 г. Он постоянно оправдывал власть военных на том основании, что только авторитарное правительство способно провести земельную реформу. В речи, посвященной первой годовщине введения военного положения, когда Маркос заговорил о своем обещании создать в стране «Новое общество» (в 1930-х гг. Чан Кайши обещал китайцам нечто подобное со своим «Движением за новую жизнь»), он утверждал: «Проведение земельной реформы – это единственный способ, который приведет к успеху или краху "Нового общества" ‹…› Если земельная реформа провалится, "Новое общество" построено не будет». Однако, как и в случае с Чан Кайши в Китае, земельная реформа едва началась и никакого нового общества так и не возникло. Земельная реформа, проводившаяся Маркосом, свелась к посадкам риса и кукурузы, ограничилась высоким (в размере семи гектаров) лимитом на сохранение в собственности земельных владений и была нацелена главным образом на отъем земель у его политических противников{77}.

К тому моменту, как Маркос был низвержен в 1986 г., он не успел достичь даже четверти своих крайне ограниченных целей. Между тем филиппинские военные установили, что NPA насчитывала уже 25 000 членов и присутствовала в каждой восьмой деревне. В январе 1986 г., за месяц до бегства Маркоса из страны, правительство Филиппин в качестве жеста отчаяния начало раздавать в рамках земельной реформы тысячи «освободительных патентов» (титулов на земельные участки) фермерам, которые к тому времени даже не успели завершить процесс рассмотрения своих заявлений на приобретение земли. Подобно тому как США сформировали JCRR для поддержки земельной реформы в националистическом Китае зимой 1948/49 гг. или когда Вашингтон наконец поддержал земельную реформу в Южном Вьетнаме при правлении Нгуен Ван Тхиеу в 1969 г., это произошло слишком, слишком поздно. По подсчетам, совокупные достижения земельной реформы на Филиппинах в период между 1900 и 1986 гг. свелись к перераспределению 315 000 га, что составляло около 4 % посевных площадей{78}.

Революция, которой не было

Если Ферди обманул надежды земельных реформаторов, то его преемница Кори Акино, приведенная к власти «народными массами», преуспела ничуть не больше. Справедливости ради надо сказать, что она была всего лишь женой политического лидера Ниноя Акино, застреленного в 1983 г. агентами Маркоса в аэропорту Манилы, которая больше привыкла к светским беседам с друзьями своего мужа, чем к сумасшедшему дому филиппинской политики. Она стала номинальным лидером протестного движения против Маркоса, но не обзавелась собственной политической партией. Кори происходила из семьи землевладельцев Кохуангко, в число главных активов которой входило поместье площадью 6400 га в провинции Тарлак в центре острова Лусон. Ее брат Хосе Кохуангко-младший был одним из лидеров антиреформенного блока землевладельцев в национальном конгрессе. Кори Акино по-настоящему столкнулась с проблемами земельной реформы только тогда, когда многолюдная демонстрация фермеров в Маниле в январе 1987 г. закончилась тем, что полиция застрелила 13 человек и ранила 90. Это событие обрело известность как «мендиольская резня» – по названию моста, у которого произошел расстрел. Реакция Кори на эти события выразилась в обращенной к конгрессу просьбе разработать в деталях закон о новой земельной реформе, а не в том, чтобы самой возглавить данный процесс.

Следствием ее инициативы стал многословный, чрезмерно сложный, недостаточно радикальный закон со множеством лазеек и до абсурда длительным графиком реализации. Спустя четверть века после принятия и двух переносов сроков реализации этот закон о всеобъемлющей аграрной реформе (Comprehensive Agrarian Reform Law, CARL) от 1988 г. все еще находится в процессе осуществления. Вместе с тем эффекта от смены правительства, обещания радикальной реформы и периодически предпринимаемых антиповстанческих акций оказалось достаточно для подрыва деятельности NPA. Движение, лишившись как активной, так и пассивной поддержки, претерпело внутренний раскол.

В ходе дебатов о законопроекте земельной реформы Кори Акино произнесла фразу, ставшую одной из самых знаменитых в политическом споре на Филиппинах: «Я не стану требовать от вас бльших жертв, – сказала она, обращаясь к сельским жителям, – чем те, на которые я готова пойти сама»{79}. Когда ее семейство обратилось с просьбой и получило согласие не подвергать раздроблению свое огромное поместье, как того требовал новый закон о земельной реформе, стало ясно, что радикальные перемены по воле народа не произойдут. Асьенда «Луисита», латифундия семейства Акино-Кохуангко, воспользовалась статьей закона о всеобъемлющей земельной реформе под названием «Право на выбор распределения акций» (Stock Distribution Option, SDO), позволившей семье раздать арендаторам обыкновенные акции без фиксированных дивидендов во вновь созданном фермерском бизнесе взамен семейных земельных участков.

SDO, подобно другим лазейкам в CARL, таким как статьи «О добровольной передаче земли» (Voluntary Land Transfer) и «О добровольном предложении о продаже земли» (Voluntary Offer of Sale), нарушила один из главных принципов успешных земельных реформ, проведенных в Северо-Восточной Азии, – не позволять землевладельцам вести переговоры с арендаторами напрямую. Если же это позволялось, то землевладельцы практически неизменно умудрялись выторговывать соглашения, невыгодные для арендаторов. В случае SDO, к примеру, землевладелец мог завысить стоимость неземельных ресурсов и расходов на управление бизнесом, а стоимость земли, наоборот, занизить, что обрекало держателей его акций на работу за очень низкое вознаграждение. Со времени превращения в «акционерный бизнес» «Луиситу» сотрясали забастовки и беспорядки; фермеры утверждают, что их ежегодные «дивиденды» не превышают 2000 филиппинских песо (около $ 43).

Для тех, кто знает историю «Луиситы», это еще одна глава, ставшая фатально символичной в более широком контексте истории Филиппин. Первоначально семейство Кохуангко еще в XIX – начале XX вв. создало своего рода аграрные холдинги в Тарлаке на средства от земельного ростовщичества. Затем, в 1957-м, семейство приобрело асьенду «Луисита» при помощи государственного займа, предоставленного на условии, что в дальнейшем земля будет перепродана арендаторам «в разумные сроки и на разумных условиях»{80}. Предполагалось, что у Кохуангко останется в поместье только большой сахарный завод, однако обязательство о продаже земли никогда не соблюдалось и Кохуангко никогда не привлекались к ответственности. То, что подобные люди могут становиться президентами (Нойной, сын Кори, является действующим президентом, в то время как эта книга уходит в печать), означает для Филиппин исчезновение возможностей для развития.

Официально признанный успех

Правительство Филиппин заявляет, что при реализации закона о всеобъемлющей земельной реформе большинство целей, которые преследовало его введение, уже достигнуты. Согласно официальным данным, к концу 2006 г. земельной реформе подверглись 6,8 млн га из числа намеченных 8,2 млн га сельхозугодий, что позволило улучшить жизнь 4,1 млн сельских домохозяйств{81}. Похоже на свершения в Северо-Восточной Азии. Но это не так.

Начать с того, что статистика на Филиппинах учитывает все виды выпущенных новых правоустанавливающих документов на земельные участки, а не практические и фактические изменения права собственности. Между тем треть всех документов являются коллективными, а значит, почти по определению – некомплектными, и нередко охватывают сотни или тысячи предполагаемых бенефициаров. Значительная часть земель, котоые считаются перераспределенными, на самом деле уже опять отданы в аренду, а то и нелегально проданы – прежним хозяевам или другим лицам. Более того, только треть из 8,2 млн га, намеченных к земельной реформе, представляют собой частные земли: все остальное – это земли государственного лесного фонда, где лишь частично ведется сельскохозяйственная деятельность, реализуются проекты переселения фермеров или прочие, не связанные с частным сектором. Первоначально же CARL нацеливался на 10,3 млн га, включая намного больше частных земель, но пара миллионов гектаров частных поместий выпала из планов без каких-либо объяснений{82}.

Коммерческие фермы, подобные «Луисите», были едва затронуты реформой. Ей не предшествовала достоверная кадастровая съемка, что обусловило бесконечную путаницу как с постановкой задач, так и с результатами. Контроль над проведением реформы осуществляли не комитеты арендаторов, а правительственные бюрократы, не располагавшие достаточным финансированием и нередко бравшие взятки. Бльшая часть частных земель «перераспределялась» в ходе прямых переговоров между землевладельцами и арендаторами на основании статей закона «О добровольной передаче земли» и «О добровольном предложении о продаже земли» и других им подобных, иногда на условиях, столь несправедливых к фермерам, что в процессе реформы материальные блага переходили и от бедных к богатым{83}.

Самые надежные показатели, которые имеются на Филиппинах и позволяют оценить реальные масштабы земельной реформы, касаются принудительного отчуждения земель и отражают специфику перераспределения участков в Северо-Восточной Азии. Итак, к 2006 г. принудительному отчуждению в соответствии с CARL подверглось чуть менее 300 000 га – 5 % от той площади, которую правительство Филиппин объявило подвергшейся реформе, и 2,5 % от всех обрабатываемых земель в государстве.

Эти результаты выглядят еще хуже, если принять во внимание, что, согласно CARL, минимальная площадь земель, не подлежащих отчуждению, была очень завышена – пять гектаров плюс еще по три дополнительных гектара на каждого ребенка землевладельца возрастом более 15 лет. У некоторых землевладельцев детей оказалось примечательно много. Сегодня, по оценкам, 8,5 млн из 11,2 млн сельскохозяйственных работников Филиппин лишены земли{84}. Большинство людей в сельской местности живут в бедности. Урожаи поразительно низкие и не растут. И все это происходит в стране, где пригодные для обработки земли составляют треть от общей территории – намного больше, чем в Японии, Южной Корее или на Тайване, а климат и качество почвы благоприятствуют высокой урожайности. На Филиппинах способность человека завершить провалом благоприятные возможности проявила себя со всей очевидностью.

Мир господ…

Поездка на юг от Баколода, в самое сердце аграрной области острова Негрос, быстро выявляет реалии сельскохозяйственной жизни Филиппин{85}. Несмотря на официальные данные, превозносящие масштабы перераспределения земель в пользу домохозяйств, проходит немного времени, и перед нами километр за километром начинают сменять одна другую коммерческие плантации манго, ореха пили (который используется в самых разных продуктах, от шоколада до мороженого), рамбутана (родственник китайского личи), бананов, хлебного дерева и дуриана. Время от времени в поле зрения появляются группы сельскохозяйственных рабочих. Если на Филиппинах и произошла земельная реформа, то среднестатистический землевладелец-плантатор ее не заметил. В этой части острова мы вступаем в мир крупнейшего на острове землевладельца, которого его работники зовут «Босс Дандинг».

Эдуардо «Дандинг» Кохуангко – отстранившийся от Кори Акино ее двоюродный брат и один из богатейших филиппинских дельцов. Он воплощает в себе самую мощную политическую и аграрную силу на Западном Негросе. За последние годы Дандинг отказался от выращивания сахарного тростника на многих своих землях и отдал плантации под многолетние культуры. Несмотря на якобы продолжающееся перераспределение земель, он не прекращает создавать поместье, которое сейчас занимает по меньшей мере 6000 га и простирается между шестью городками{86}. Возле одного из них, Понтеведры, Дандинг живет в уединенном особняке, известном среди местных жителей как «Белый дом». Его увлечения соответствуют стандартам миллиардера-плейбоя: винтажные шикарные автомобили, большие мотоциклы, скаковые лошади, частные самолеты плюс два специфических филиппинских хобби: оружие и петушиные бои. Сотни его бойцовых петухов важно вышагивают в индивидуальных клетках, расположенных на обширных ухоженных газонах. Каждый из них стоит 5000 филиппинских песо ($ 108) – такая же сумма месячного дохода соответствует на Филиппинах черте бедности. Поднявшись на холм в расположенном неподалеку природном парке имени Рафаэля Саласа, можно увидеть здешние владения Босса Дандинга во всей их красе – темно-зеленые фруктовые сады, светло-зеленые плантации сахарного тростника. Эта возвышенность служила в свое время партизанской базой Новой народной армии. Сегодня же, когда вооруженная борьба вступила в очередной период затишья, головорезы из отколовшейся от NPA группировки нанялись охранять земли Дандинга. Они обходятся гораздо дешевле, чем содержание регулярной армии. В самый разгар повстанческого движения в середине 1980-х гг. на окладе у Дандинга было 1600 бойцов{87}.

Трудно поверить, что Дандинг находится на свободе в своей стране, не говоря уже о том, что он продолжает приобретать новые и новые земли на Западном Негросе и в других частях архипелага. Ведь он был самым близким другом Фердинанда Маркоса и сопровождал Ферди и его жену Имельду, когда в феврале 1986 г. их эвакуировали американские военные. Пользуясь протекцией Маркоса, Дандинг управлял Банком развития Филиппин (ссужая деньгами свои собственные фирмы), монопольно торговал кокосами (обложив налогами ведущую в 1970-х гг. экспортную отрасль для финансирования своей личной бизнес-империи, включая приобретение контрольного пакета акций крупнейшей компании страны – San Miguel Corp.) и основал банк под названием «Объединенный банк владельцев кокосовых плантаций» (United Coconut Planters Bank), чем привлек в свое распоряжение еще больше денежных средств{88}.

Несмотря на все это, после нескольких лет изгнания Дандинг смог вернуться на Филиппины в ноябре 1991 г. Другие подельники Маркоса, которые тоже сбежали из страны, а потом вернулись, вынуждены были заключить сделку с правительством Кори Акино об отказе от части своих активов, но Дандинг не отдал ничего. По возвращении он осел на Западном Негросе, откуда родом его жена и где он сегодня управляет своей политической партией и большей частью местных мэров и конгрессменов{89}.

Его реакцией на принятие закона о всеобъемлющей земельной реформе стало использование той же статьи «Право на выбор распределения акций», к которой прибегло и семейство Кори, чтобы отвести от асьенды «Луисита» применение к ней закона. Дандинг предложил «корпоративную земельную реформу» – совместное с арендаторами предприятие, с тем чтобы земля только формально перешла к ним, а он сохранил бы за собой управленческий контроль. Причем согласие арендаторов на сохранение за Дандингом контроля являлось предварительным условием для «передачи» земли{90}.

Переговоры об организации совместного предприятия шли непосредственно между землевладельцем и фермерами, без государственного надзора. По условиям дговора работники получают обычную ставку заработной платы за свой поденный труд плюс 35-процентную долю от прибыли после вычета всех затрат Дандинга. Нечего и говорить о том, что контроль извне за состоянием бухгалтерских книг отсутствует. Когда Дандингу нужно переговорить со своими «партнерами» – арендаторами на Негросе, он собирает их на огромной арене для петушиных боев под названием Gallera Balbina, построенной им близ «Белого дома». Центральное правительство никогда не ставило под сомнение спорную легитимность «корпоративной земельной реформы» Босса Дандинга. Напротив, бывший президент страны Жозеф Эстрада публично восхвалял Дандинга и, очевидно, без тени иронии назвал его «крестным отцом аграрной реформы».

…и мир рабов

Мы подъезжаем к границам поместья еще одного «дружка» генерала Маркоса, угнездившегося посреди земель Дандинга. Роберто Бенедикто, ныне покойный, был почти, хотя и не в такой степени, столь же близок к бывшему диктатору, как и сам Дандинг. Бенедикто владел монополией на торговлю сахаром аналогично монополии Дандинга на торговлю кокосами. Еще его помнят на Негросе по финансированию местных вооруженных отрядов, убивавших противников режима Маркоса{91}. Поместье площадью 564 га называется асьенда «Эсперанса».

После возвращения на родину Дандинг предложил выкупить «Эсперансу». Однако группа работников поместья ходатайствовала о проведении реформы в соответствии с CARL. Развернувшаяся за этим история наглядно демонстрирует перебои в механизме реформы.

Семейство Бенедикто отреагировало на применение CARL созданием «союза» из числа своих более лояльных к нему работников, которые объявили себя противниками перераспределения земли. Обе группы приобрели лоббистов, и ситуация сделалась достоянием общенациональных СМИ. После долгой кампании центральное правительство решило прибегнуть к сравнительно редко используемому средству – принудительной земельной реформе – и выпустило для фермеров асьенды сертификаты решений о передаче земли в собственность (Certificates of Land Ownership Awards, CLOAs). Министр аграрной реформы лично явился на Негрос, чтобы провести «водворение» вольноотпущенных тружеников на их участки. Однако его не пустили в поместье вооруженные охранники и члены «союза», организованного Бенедикто. Тогда владельцы сертификатов попытались занять выделенные им земли силой, но охранники убили одного арендатора и ранили еще двоих{92}.

В конце концов доступ к земле открыли силой: после стрельбы этого уже нельзя было избежать. Однако, как и в большинстве случаев с проведением земельной реформы на Филиппинах, история с «Эсперансой» для большинства фермеров окончилась плохо. Причиной тому стало полное отсутствие правительственной поддержки тем, кому выделили участки. Новые титульные владельцы были слишком бедны, чтобы вести хозяйство самостоятельно, и в большинстве своем немедленно сдали свои наделы в аренду семейству Бенедикто всего лишь за 12 000 филиппинских песо ($ 240) в год, а сами опять превратились в наемных работников.

Некоторые, наиболее стойкие, пытались преуспеть в качестве независимых фермеров, для чего занимали оборотный капитал у неофициальных кредиторов под 50 – 120 % в год. Например, управляющий имением Бенедикто дает займы под 10 % в месяц. Поскольку семейство Бенедикто контролировало местный сахарный завод, будучи монопольным скупщиком сахарного тростника, окончательные расчеты почти никогда не приводили к положительному балансу. Фермеры обнаружили, что им приходится каждый год закладывать еще не собранный урожай в начале посевного периода и отказываться от новых посадок по крайней мере в течение трех лет, чтобы избежать еще более обременительных займов, а это, в свою очередь, приводило к снижению урожаев и росту долгов иным путем. Когда долговая ситуация выходила из-под контроля, кредитор завладевал землей и распоряжался ею вплоть до выплат всех долгов и процентов по ним, если так суждено было сбыться. В общем, процесс следовал в точности тем же путем, что и неудавшаяся земельная реформа в Японии 1920 – 30-х гг.

Благоденствуют только ростовщики: фермеры увязают в бедности, а урожаи тростника на полях семейства Бенедикто составляют мизерные 52 т/га, что более чем наполовину ниже, чем урожаи, достигнутые после земельной реформы на Тайване и в Китае после 1978 г. Как и повсюду на Филиппинах, бенефициары земельной реформы нуждаются в кредитах, маркетинге и сельскохозяйственных знаниях больше, чем нуждались в этом их коллеги в Северо-Восточной Азии. Они почти повсеместно остаются наемными работниками, привыкшими трудиться по указке, и не похожи на более самостоятельных арендаторов, которые получили право выкупать землю в Японии, Южной Корее и на Тайване или занимать ее после уплаты аренды в Китае. Если кредиты и техническая поддержка были доступны в каждой деревне Северо-Восточной Азии, то филиппинцам не досталось почти ничего. 97 % опрошенных бенефициаров земельной реформы на Негросе заявили о полном отсутствии поддержки{93}. Так что вряд ли стоит удивляться тому, что типичной для Негроса стала «пореформенная» семья, немедленно сдавшая внаем свою землю ее прежнему хозяину и теперь собирающаяся вокруг нового телевизора с караоке, купленного на аванс за аренду. В отсутствие реальных шансов на преуспевание семейного фермерства люди вкладывают свой капитал в телевизор с караоке и поют в своих лачугах.

Заклеивать пластырем провалы государства

Земельная реформа на Филиппинах срабатывала только в тех случаях, когда неправительственные организации (non-government organisations, NGO) проникали в брешь, оставленную государством, и обеспечивали семейные фермерские хозяйства займами, знаниями, маркетинговой поддержкой и помощью в переработке урожая – всем, что необходимо для процветания. Во всех остальных ситуациях семейства, подобные Бенедикто, которые подавляли сельскохозяйственных рабочих словно феодальных крепостных, продолжали делать это даже в том случае, когда формально отказывались от права собственности на землю.

В «Эсперансе» живет небольшая группа в составе 21 фермерской семьи, которая получила поддержку от NGO. Само собой разумеется, что эти фермеры более политизированы, лучше образованы и умеют выражать свои мысли точнее, чем остальные 250 фермерских семей, не имеющих поддержки от NGO. Лито, руководитель группы, встретил нас у границы асьенды, чтобы провести мимо вооруженной охраны Бенедикто к земельному анклаву площадью 20 га. По дороге мы увидели деревянный крест, водруженный на том месте, где от руки охранников погиб фермер, пытавшийся силой отстоять свое право на земельный надел согласно сертификату.

Усевшись под деревом напротив домика для собраний, Лито объясняет, что благодаря периодически предоставляемым льготным кредитам в размере 1,2 млн филиппинских песо ($ 24 000), выдаваемым под 20 % годовых, его группе удалось обособиться от остальных независимых фермеров, 95 % которых, по его словам, завязли в неоплатных долгах ростовщикам.

Alter Trade, кредитная NGO, также предоставила фермерам экспертную поддержку, чтобы они перешли к органическому земледелию в производстве сахара и выращиванию новых культур. Теперь фермеры сами обеспечивают себя большинством пищевых продуктов, так что им больше не будет угрожать голод, если с урожаем тростника возникнут осложнения. Что до сахара, то он продается NGO с помощью европейского движения «За честную торговлю» (Fair Trade) или через аналогичные инициативные группы в Северо-Восточной Азии. По иронии судьбы больше всего покупают первосортный коричневый сахар мусковадо, продаваемый этими филиппинскими фермерами, буржуазные потребители в Японии и Южной Корее, разбогатевшие вследствие правильно проведенной земельной реформы.

Со времени заключения договора с Alter Trade в 2004 г. группа Лито выплатила все проценты по кредиту и заработала достаточно прибыли, чтобы купить 20-летний трактор, грузовик и десяток повозок, в которые запрягают буйволов. Группа получает урожаи на 25 % выше, чем в латифундии Бенедикто, и копит средства на ирригационное оборудование, способное поднять урожайность – из-за более благоприятных агротехнических условий на Филиппинах – выше уровня производства в Китае и на Тайване.

Неподалеку на другой асьенде под названием «Изабель» еще одна группа при поддержке Alter Trade добивается еще больших успехов. 80 обладателей сертификатов о владении землей обеспечивают жизнедеятельность 500 человек и обрабатывают посевы сахарного тростника и других продовольственных культур на площади 80 га. Руководители группы с гордостью демонстрируют большой новый фирменный трактор, который обошелся им в 1,5 млн филиппинских песо ($ 30 000). Кроме того, они приобрели еще один трактор поменьше и грузовик – за счет реинвестированной прибыли. По местным меркам это богатые люди: 80 % подростков из их семей посещают среднюю школу, а некоторые учатся в колледже.

Тем не менее эти две группы совершенно нетипичны для Филиппин, главным образом потому, что они политически организованы. Некоторые их члены выполняли функции комиссаров или медиков в NPA, а потому были способны сплотить такое коллективное хозяйство, которое не возникает само собой в обществе нищих и запуганных сельскохозяйственных рабочих. Эти фермеры боролись за свои права и получили то, что не смогло дать им государство. Они выступали за принудительное отчуждение земли и добились этого. Требуя для себя больше земли, они привлекли своих землевладельцев к суду за незаконное внесение в реестр семерых наследников, в то время как в семействе было всего двое детей. В дополнение к оборотному инвестиционному капиталу, занятому у Alter Trade, они обеспечили себе еще один заем на покупку нового трактора со стороны голландской церковной благотворительной организации. Они электрифицировали дома своих членов за счет гранта, предоставленного симпатизирующим их группе немецким супермаркетом. А зимой 2009/10 гг. построили 20-комнатный пансион для богатых японских и южнокорейских покупателей, прилетающих в Баколод, чтобы познакомиться с людьми, производящими для них органический коричневый сахар. Короче говоря, эти фермеры знают, как работают NGO.

Фермеры в асьендах «Эсперанса» и «Изабель» дают поводы как для оптимизма – вот чего некоторые фермеры могут добиться вопреки всему, так и для пессимизма – поскольку коллективная изобретательность и величина вклада NGО тем ярче высвечивают полную недееспособность филиппинского государства. На деле же большинство сельскохозяйственных рабочих никогда не смогут организоваться так же эффективно, как две эти группы, а NGО на Негросе способны поддерживать только несколько сотен фермеров, в то время как по утверждениям правительства 120 000 местных жителей стали «бенефициарами» земельной реформы. Поэтому NGО вполне разумно нацеливаются на фермеров, которые, по их мнению, более других способны преуспеть, предоставляя слабейшим самим добывать себе пропитание.

Это напоминает попытку заклеивать пластырем открытую рану – в данном случае сельское хозяйство Филиппин. Благотворительность способна сгладить остроту, но никогда не сможет компенсировать провалы государства в сфере экономического развития.

В Северо-Восточной Азии внушительный рост сельхозпроизводства стал следствием того, что государство само себя сначала эффективно мобилизовало для быстрого и справедливого перераспределения земли, а затем обеспечило кредиты, повышение квалификации и содействие сбыту, необходимые для облегчения деятельности и стимулирования домохозяйств к максимальной продуктивности. На Филиппинах никогда подобных целенаправленных усилий не предпринималось. Вместо того эта экономически слабейшая во всей Восточной Азии страна породила в пропорциональном отношении больше всего NGO в регионе – по оценкам, их от 60 000 до 100 000. Как правило, они очень невелики и вынуждены собирать средства по крохам в отчаянной попытке сгладить беспомощность государства.

Неэффективное по всем разумным меркам

Вернувшись на главную дорогу, мы направляемся на юго-восток в сторону городка Ла-Кастеллана и по пути пересекаем поместья еще нескольких элитарных филиппинских семейств. Мощные ирригационные насосы, орошающие посевы сахарного тростника, выделяют земли семейства Арройо, к которому принадлежит недавно покинувшая президентский пост Глория Макапагал-Арройо, у семейства несколько поместий на Негросе. Владеет землей муж Глории – Майк Арройо, а ее сводный брат Игнасио Арройо (Игги) – член национального конгресса от пятого округа Негроса, куда мы сейчас направляемся. В 2001 г. Глория пообещала, что земли Арройо подвергнутся аграрной реформе, но этого так и не произошло.

Путешествие по сельским районам Западного Негроса ведет вас мимо поместий, названия которых читаются как перечень семейств из справочника «Кто есть кто», помогавших правительству поставить страну на колени в эпоху, последовавшую за объявлением независимости Филиппин: Кохуангко, Бенедикто, Арройо, Куэнка, Лопес… Оперативная группа «Мапалад», крупнейшая организация из числа тех, что способствуют проведению земельной реформы на Филиппинах, в 2005 г. подсчитала, что более чем за 15 лет, прошедших со времени принятия CARL, 78 % посевов сахарного тростника на Западном Негросе до сих пор контролируется всего лишь 17 семействами{94}.

Сельское хозяйство Филиппин остается до смешного неэффективным. Вопреки утверждениям землевладельцев Негроса о том, что выращивание сахарного тростника может быть конкурентоспособным только на плантациях немалого размера, урожаи здесь всегда оставались более низкими, чем на семейных фермах Южного Тайваня и Китая: в среднем соответственно около 56 т и 85–90 т на га. Перераспределение земли в рамках закона о всеобъемлющей земельной реформе не привело к увеличению урожайности на Негросе потому, что государство не оказало никакой поддержки фермерским домохозяйствам, хотя и утверждало обратное, а также потому, что землевладельцы подорвали процесс реформы.

В исследовании, проведенном в провинции в 2007 г., отмечались «удручающе низкие доходы бенефициаров аграрной реформы и минимальное возрастание сельскохозяйственной продуктивности». Семь из десяти бенефициаров на Негросе утверждали, что им живется сейчас ничуть не лучше, чем до реформы{95}. Даже поддерживаемые Alter Trade группы на асьендах «Эсперанса» и «Изабель», чьи урожаи, хотя и составляют около 70 т на гектар, что на четверть выше, чем средние урожаи на Негросе, значительно уступают урожаям на Тайване и в Китае. Этим группам по-прежнему приходится копить средства на создание оросительной системы, которая в Северо-Восточной Азии стала бы типичной частью предоставляемых государством услуг по созданию инфраструктуры. Когда в сельской местности Негроса то и дело переправляешься через реки, кажется абсурдным тот факт, что большинство посевов сахарного тростника остаются неорошаемыми. Путешественнику как будто специально напоминают: бедность в сельских районах Восточной Азии достигает самого высокого уровня там, где самый высокий уровень природного изобилия.

Ошеломляющая нищета филиппинских крестьян не связана с дешевизной производимой ими сельскохозяйственной продукции. Конечная стоимость производства сахара на Негросе, включая затраты на очистку, составляет здесь 15 центов США за один фунт, в то время как средние оптовые цены на тростниковый сахар в мире колеблются в последние годы на уровне 12–15 центов, исключая резкое повышение цен летом 2009 г. Все 12 сахарных заводов, действующих на Негросе (их называют здесь «централами»), отличаются самым отсталым оборудованием во всей мировой сахарной промышленности: даже полвека назад объемы обессахаривания были в стране выше, чем сейчас. В свете того что в 2010 г. Филиппины ввели беспошлинный импорт сахара, перспективы местных производителей не выглядят обнадеживающими. Землевладельцы объединили усилия в поддержке сахарной промышленности на приемлемом уровне только потому, что у них есть доступ к официальной банковской системе и ко все еще существующей американской квоте на закупку сахара, которая гарантирует им как минимум 18 центов США за фунт. Как отмечает историк сахарной отрасли Филиппин Майкл Биллиг, плантатор, владеющий 60 га земли, по-прежнему может позволить себе иметь десяток слуг в своем доме в Баколоде и содержать квартиру в Маниле{96}.

Неэффективность сахарного производства на архипелаге характерна и для других культур. Средние урожаи риса и кукурузы – двух важнейших зерновых культур составляет здесь соответственно 3,8 и 2,6 т на гектар. Для сравнения, на Тайване эти показатели равны 4,8 и 3,8 т. Исследование совокупной условно чистой стоимости продукции сельского хозяйства в различных странах Азии в 1980-х гг. с подсчетом показателей производства риса и кукурузы, а также животноводства принесло следующие результаты в пересчете на один гектар: $ 665 на Филиппинах, $ 2500 в Китае, $ 5000 на Тайване, $ 7000 в Южной Корее и $ 10 000 в Японии. В тот момент показатели для государств Северо-Восточной Азии включали в себя значительные по объему субсидии, которые выплачивались с целью поддержания цен на сельхозпродукцию в обществах, уже достигших процветания. Но одна только огромная разница между Филиппинами и Китаем, вернувшимся к высокопроизводительному семейному фермерству в конце 1970-х гг., все объясняет{97}.

Вольф Ладежинский посещал Филиппины несколько раз и был свидетелем еще первых попыток провести там земельную реформу в сельской местности. Как всегда, его наблюдения отличались точностью. После поездки в декабре 1962 г. он писал: «Я не смог удержаться от того, чтобы сказать мистеру Пересу [тогдашнему министру финансов], что, пока я его слушал, наделенные истинным природным изобилием Филиппины напомнили мне зоны экономического бедствия в Индии». Ладежинский подметил те же самые сетования «в роскошных домах богачей Манилы», которые можно слышать и в наши дни, на то, что филиппинские крестьяне по природе своей «ленивы» и спасать их бесполезно. Он посетил также Международный научно-исследовательский институт рисоводства (International Rice Research Institute) в «городе природы и науки» – Лос-Баносе, провинция Лагуна. Именно этот институт начал «зеленую революцию» в Азии. Ладежинский пишет, что высокопроизводительные сорта риса, созданные в Лос-Баносе, изменили к лучшему жизнь миллионов людей в Северо-Восточной Азии, но принесли мало пользы на Филиппинах, где отсутствовали механизмы внедрения ирригации, удобрений, кредитов и маркетинговой поддержки. Что же касается истинной сути филиппинского фермера, то Ладежинский пришел к следующему выводу: «В тех условиях, которые преобладают на Филиппинах, арендатор повел бы себя иррационально с точки зрения экономики, если бы стал применять методы, ведущие к повышению урожайности, отчетливо при этом понимая, что львиная доля прибыли все равно перейдет к землевладельцу, заемщику или торговцу». Спустя полвека этот вывод остается верным{98}.

Пустые обещания Сукарно

Филиппины, пожалуй, являют самый разительный пример стойкого расстройства земельной политики в Юго-Восточной Азии. Тем не менее если мы двинемся дальше по часовой стрелке вокруг региона, то встретимся в другом месте с похожим подходом к развитию сельского хозяйства, хотя и не в столь ярком воплощении.

Когда в 1945 г. Индонезия объявила независимость, ее президент Сукарно пообещал провести нарастающими темпами радикальную реформу сельского хозяйства в течение 1950-х. В 1957 г. плантации, принадлежавшие иностранцам (преимущественно голландцам), были национализированы. В 1960 г. объявлена общая программа земельной реформы. Однако, хотя Сукарно, находившийся под влиянием марксистов, обещал революцию, собственная безграмотность в аграрных проблемах и защитные маневры землевладельческой элиты сделали его политику неэффективной. Индонезийский закон о земельной реформе и подзаконные акты копировали филиппинскую модель.

К 1960 г. главный остров государства Ява был уже одной из самых густонаселенных территорий в Азии. Средний размер участков тех, кому вообще посчастливилось получить на этом острове землю, не достигал и половины гектара, а 60 % сельского населения оставалось безземельным{99}. Несмотря на это, минимальная площадь участков, не подлежащих отчуждению у землевладельцев, в Индонезии была установлена на уровне пяти га, но вполне могла достигать и 20 га за счет лазеек в законе. Не затронутым реформой остался широко распространенный класс зажиточных крестьян кулацкого типа, известных как сикеп. Крупным землевладельцам, постоянно проживавшим вне своих поместий, было дано шесть месяцев на то, чтобы либо объявить о постоянном пребывании на собственной земле, либо продать ее местному жителю и тем самым ограничить экспроприацию или вовсе ее избежать{100}. Реализация земельной реформы сопровождалась множеством упреждающих переходов прав собственности, так что в результате крайне мало участков реально сменило владельцев. Существовали и комитеты по сельскохозяйственной реформе, однако управлялись они землевладельцами, которые, само собой, стремились не допустить перераспределения земель.

Вольф Ладежинский трижды посетил Индонезию в начале 1960-х гг., посвятив несколько месяцев полевым наблюдениям. Описывая программу земельной реформы как слишком усложненную, неэффективную и крайне замедленную, он подсчитал, что на Яве перераспределялось всего 2 % обрабатываемых земель, а на Бали, вероятно, около 4 %. В письме своему коллеге в правительстве США он сообщал, что «только чудо может помочь им добиться хоть чего-нибудь осмысленного при их законодательстве о земельной реформе – объемистом, бессвязном, противоречивом и в целом слишком политизированном и консервативном»{101}.

Чуда не произошло. Доказательством провала служат так и не выросшие урожаи. Несмотря на чрезвычайно плодородные вулканические почвы Явы, Ладежинский во время своего продолжительного визита на остров в 1963 г. отметил, что урожайность риса оставалась там на уровне одной трети от достигнутого в Японии. Хотя индонезийское правительство действительно проводило продолжительные кампании с целью повышения урожайности: поставляло удобрения и семена улучшенных сортов риса, финансировало развитие инфраструктуры, но в отсутствие земельной реформы эти меры лишь немного подняли продуктивность сельского хозяйства. У обремененных долгами арендаторов и сельскохозяйственных рабочих не было стимулов к увеличению производства в условиях, когда потенциальный прирост достался бы землевладельцам. Хуже того, землевладельцы и прочие местные элиты еще и разворовали значительную часть фондов развития.

После того как в 1967 г. президентом стал Сухарто, попытки поднять урожайность через расширение государственной поддержки стали более целенаправленными, и поначалу их результаты оказались достойными внимания. Отчасти это объяснялось тем, что режим Сухарто ввел минимальные гарантированные закупочные цены на рис. Тем не менее уже к середине 1970-х урожайность упала из-за того, что фонды развития в очередной раз были расхищены. Не последнюю роль в этом сыграли государственные кооперативы, занимавшиеся маркетингом на уровне деревень: вместо того чтобы покупать у крестьян урожай по обусловленным минимальным ценам, они попросту прикарманивали выделенные на это деньги{102}.

Индонезия не сумела перестроить систему управления земельной собственностью и к тому же не смогла избежать типичного для Юго-Восточной Азии колониального подхода к продовольственной экономике, который ориентировался на низкие цены для покупателей, а не на высокие закупочные цены для мелких, но мотивированных производителей. Такая политика еще была объяснима с точки зрения колониальных правительств, искавших поддержки у плантаторов и владельцев рудников, стремившихся сократить расходы на заработную плату{103}. Но такая политика не создавала условий для развития сельских территорий в независимой стране. Однако лидеры, пришедшие к власти уже в постколониальный период, постоянно отдавали предпочтение городскому, а не сельскому населению, создав своего рода гибрид старой колониальной политики с городскими тенденциями новой национальной элиты. По мере роста населения низкая продуктивность сельского хозяйства вынудила Индонезию импортировать огромные партии риса и пшеницы, истощая тем самым валютные запасы, которые можно было бы использовать на более насущные нужды экономического развития. В середине 1980-х страна наконец достигла самообеспеченности рисом, однако полная самообеспеченность продовольствием осталась недостижимой.

Судьба национализированных плантаций в Индонезии тоже остается печальной. Государственные компании взяли под контроль большинство поместий, официально принадлежавших иностранцам, и управляли ими неэффективно. В 1960-х гг. сахарные плантации, занимавшие самые большие площади, испытали падение урожайности до уровня, вполовину меньше довоенного, что обернулось тяжелыми потерями для экономики{104}. И опять правительство провинилось в городском уклоне, оставив розничные цены на сахар такими же низкими, как и раньше, а плантации обложив высокими налогами. При Сухарто в 1975 г. был предложен радикальный переход к выращиванию сахарного тростника мелкими фермерами с целью повышения урожайности{105}. Однако мелких фермеров попросту заставили перейти к выращиванию тростника, при этом их коммерческие взаимоотношения с сахарными заводами не сопровождались льготными финансовыми условиями, приемлемые кредиты и техническая поддержка не предоставлялись, а производство сахара облагалось более высокими налогами, чем выращивание других культур. Предсказуемый результат свелся к тому, что фермеры, вынужденные выращивать тростник против собственной воли, так и не подняли урожаи.

Наконец, Индонезия переключилась на то, что Майкл Липтон назвал одной из «двух великих уверток»{106} эволюционной земельной политики, – программу переселения фермеров. (Вторая увертка, по словам Липтона, совершается тогда, когда правительство целиком сосредоточивается на арендных отношениях, полностью отказываясь от перераспределения земли.) Когда в 1970-х гг. численность населения на Яве подскочила до 80 млн, администрация Сухарто начала переправлять десятки тысяч семейств кораблями на новые сельскохозяйственные земли, выбирая для этого менее населенные острова, особенно Суматру. Самый интенсивный период этой финансируемой миграции пришелся на 1979–1984 гг., когда государство оплатило переезд 1,5 млн переселенцев{107}. Программа переселения не затрагивала фундаментальных проблем земельной реформы и не предусматривала эффективного распространения сельскохозяйственных знаний, к тому же затраты государства на переезд оказались слишком высокими. Фактически она лишь на некоторое время снизила напряжение в наиболее бедных частях страны.

Как это ни парадоксально, но миллионы безземельных и ведущих натуральное хозяйство фермеров, оставшихся на Яве, зачастую спасает от голода огород, который они возделывают у своих жилищ. То же самое можно сказать и про население других экваториальных стран Азии, Латинской Америки и Карибского бассейна. Экваториальный климат позволяет иметь ту или иную пищу в любое время года. Исследования на Яве показывают, что выход продукции с квадратного метра домашнего огорода несравненно выше, чем с рисовых полей или других плантаций, формально переданных в сельское хозяйство и обрабатываемых арендаторами или поденными рабочими. Выясняется, что высокие урожаи в сельском хозяйстве Северо-Восточной Азии достигаются и в местах, подобных Яве, но только в самом крошечном масштабе на микроучастках, возделываемых для личного потребления{108}.

Британский взгляд на сельскохозяйственную эффективность

В колониальную эпоху Индонезия была для голландцев самой прибыльной колонией. Но Малайзия для англичан была еще более прибыльной. Причина заключалась в том, что сельское хозяйство Малайзии было в большей степени структурировано в интересах плантаторов, в связи с чем прибыли, получаемой с каждого гектара в пользу небольшого количества сторонних инвесторов, отдавалось предпочтение перед урожайностью с того же гектара и продовольственной самообеспеченностью страны. К началу Первой мировой войны примерно 400 000 га в Малайзии были превращены в плантации, что составляло гораздо большую долю земельного фонда, чем в Индонезии{109}.

Земля в государстве теоретически принадлежала малайским султанам, но сдавалась в аренду по усмотрению британских «резидентов», постоянно проживавших в стране, или советников. Земли, лучшие по качеству, равно как и те, что примыкали к разветвленной сети дорог, построенных в то время, – важный фактор, облегчающий сбыт урожая, – перешли под плантации. Инвестиции правительства в инфраструктуру помимо дорожной сети – от ирригации и электрификации до системы распространения сельскохозяйственных знаний – производились в интересах плантаций. Колониальные банки тоже имели дело лишь с плантациями. Эти предпочтения вылились в очень крупные субсидии плантационному сектору. Как выразился ведущий малайзийский историк сельского хозяйства Лим Тек Ги, «крестьянские производители считались неэффективными и отсталыми, а потому им отводилась второстепенная роль в развитии малайских княжеств»{110}. Мелким фермерам давали инвестиции исключительно ради того, чтобы стимулировать выращивание риса и тем самым снизить потребности страны в экспорте продуктов питания, обусловленные плантаторской экономикой.

Лживость утверждений об эффективности плантаций, однако, внезапно обнаружилась в Малайзии еще в 1920-х гг., когда британским чиновникам пришлось определять урожайность. В те времена Малайзия являлась крупнейшим в мире производителем натурального каучука. История началась с того, что мировые цены на каучук начали стремительно падать в 1920 г. из-за уменьшения спроса на него после Первой мировой войны. И вскоре владельцы предположительно эффективных плантаций, в большинстве своем европейцы, начали требовать введения контроля за выпуском продукции, чтобы поддержать цены на плаву. Вопреки призывам колониального правительства сосредоточиться на выращивании риса мелкие малайские фермеры активно занимались и выращиванием гевеи, так что на них приходилась треть ее производства. Поэтому они не присоединились к кампании по ограничению урожайности. Тогдашний министр по делам колоний Уинстон Черчилль создал комиссию по расследованию под председательством сэра Джеймса Стивенсона. Эта комиссия вынесла решение в пользу ограничения производства, и начиная с ноября 1922 г. «ограничительная схема Стивенсона» вступила в действие в Малайзии и на Шри-Ланке, другой основной британской колонии – производителе каучука.

Для плантаций система ограничивала производство на основе исторических данных. Для мелких же фермеров, которые в своем большинстве не могли представить формальной отчетности, вводились ограничения, основанные на произвольной оценке правительством ожидаемой урожайности. Она оценивалась в размере 145 кг с акра[3] в год, что было заметно ниже, чем для плантаций, где типичные урожаи составляли около 180 кг с акра{111}.

Обнародование деталей схемы Стивенсона едва не вызвало крестьянское восстание: по всей Малайзии прокатились яростные протесты. Ведь правительственные оценки «ожидаемой урожайности» мелких производителей не имели никакого отношения к реальности. Тогда спешно объявили о начале нового расследования. В результате него, к полной растерянности колониального правительства, выяснилось, что мелкие хозяйства собирали каучука существенно больше, чем плантаторы. Точнее говоря, среднестатистический мелкий фермер собирал гевеи на 50 % больше, чем на среднестатистической плантации, а в некоторых случаях и в несколько раз больше. Данные, представленные комиссии Стивенсона, показывали, что на подвергнутых изучению небольших фермах урожаи составляли от 270 до 540 кг на акр в год{112}.

Причины более высокой урожайности у мелких производителей сводились к обычной заботе хозяев о своем «огороде». Крестьяне сажали каучуковые деревья более плотно (часто по 200 штук на акр вместо типичных для плантаций 100 штук) и ежедневно их надрезали, поднимая свою продуктивность за счет дополнительных трудозатрат. Кроме того, крестьянские хозяйства оказались более устойчивыми, чем плантации, к удешевлению сырья во время глобальной депрессии, поскольку выращивали в междурядьях деревьев пищевые культуры и зачастую прибегали к дополнительным заработкам за пределами фермы. Поскольку они не несли непроизводительных расходов на владельцев плантаций, то хотели и могли принять снижение цен. Тем не менее их заставили пойти на ограничения урожайности, чтобы не допустить разорения плантаторов.

Комиссия Стивенсона рекомендовала повысить усредненную оценку размера урожая для мелких фермеров со 145 до 240 кг с акра, что все еще было заниженным показателем, но, по крайней мере, не хуже, чем у большинства эффективных плантаций. Однако ни колониальное, ни британское правительства не сумели провести это предложение в жизнь, и крестьянам определили средний размер урожая в 193 кг с акра, в котором разрешенное им производство составляло тогда лишь малую долю. Ограничения Стивенсона действовали до 1928 г. Следующее, уже международное соглашение по ограничению производства натурального каучука, подписанное в 1934 г., тоже игнорировало интересы мелких фермеров.

Заказанный британским правительством отчет, опубликованный после Второй мировой войны, оценивал потери, понесенные от обеих ограничительных схем в Малайзии мелкими фермерами, выращивающими каучук, в 40 млн, или в пересчете на сегодняшние цены 2,1 трлн, что равняется двухлетнему объему производства каучука во всей Малайзии. Автор отчета П. Т. Бауэр осудил направленность схем против мелких фермеров как «явное нарушение совершенно очевидных моральных обязательств»{113}. Причем фермеры не получили никакой компенсации.

Каучуковый рынок в колониальной Малайзии являл собой простой пример рынка, устроенного таким образом, что высокопродуктивные семейные фермерские хозяйства субсидировали низкопродуктивный большой бизнес. В рамках схемы Стивенсона колониальное правительство даже возложило на управляющих плантациями работу по оценке размеров участков мелких фермеров, что привело к увеличению жалоб на систематическую недооценку как размеров участков, так и их урожайности. Никакие выборочные свидетельства не могли убедить правительство в том, что мелкие хозяйства существенно более продуктивны, чем огромные плантации с их главными управляющими и листингами на Лондонской фондовой бирже. И все-таки, несмотря на всю помощь, оказанную правительством плантаторам до и во время экономической депрессии, превосходство мелких фермеров над плантаторами было несомненным.

Еще одно доказательство эффективности мелких хозяйств появилось в 1920-х и 1930-х гг. в тех областях Малайзии, где находились оловянные рудники. В то время как тысячи этнических китайских шахтеров были уволены в связи с экономической депрессией, многие из них, чтобы выжить, обратились к товарному огородничеству. Продукты питания продавались в Малайзии по хорошим ценам, поскольку в значительной мере импортировались, и правительство отметило, что семейные участки китайцев стали играть все большую роль в продовольственном обеспечении горожан. Поэтому введение ограничений на размеры урожая в горнодобывающих районах было приостановлено, чтобы стимулировать развитие подсобных хозяйств{114}. Но переосмысления основ сельскохозяйственной политики так и не произошло, в ней по-прежнему отдавалось предпочтение прибылям плантаторов, а не максимальному увеличению урожайности и экономическому развитию страны в целом.

Малайзийцы берут пример с англичан

Окончание Второй мировой войны и провозглашение независимости Малайзии в 1957 г. не привели к существенным переменам в земельной политике. В отличие от Филиппин и Индонезии, в Малайзии даже не пытались осуществить земельную реформу, хотя сам дух времени требовал проявить больше внимания к интересам крестьян. Законы, проведенные в 1955 и 1967 гг., предусматривали укрепление защиты арендаторов и запрет на денежные взносы от арендаторов, а по сути взятки за право вести хозяйство. Однако сами по себе законы были слабыми, а их проведение в жизнь возложили на руководство отдельных штатов (административных единиц, на которые поделена территория Малайзии), в основном управляемых землевладельческими элитами. Были введены и субсидии для приобретения самого необходимого в сельском хозяйстве, например удобрений, но и здесь при их распределении предпочтения отдавались крупным производителям за счет мелких. Был создан и правительственный фонд для помощи с пересадкой гевеи, однако отчисления, которые он требовал от своих благополучателей, зачастую насчитывались с превышением суммы, выделяемой с целью поддержки{115}. Как и в Индонезии, правительство прибегло к дорогостоящим программам переселения под управлением таких учреждений, как Федеральное агентство по землеустройству (Federal Land Development Agency, FELDA). Многие принадлежавшие европейцам плантации были в 1970-х гг. выкуплены государством за счет нефтедолларов, однако управлялись малайзийскими госкомпаниями не более, а порой и менее эффективно, чем прежними владельцами.

В постколониальную эпоху Малайзии концентрация земель в руках крупных владельцев возросла, и, как следствие, выросла доля арендаторов и безземельного населения, что, как всегда, приводило к обнищанию сельского населения, росту его задолженности и нередко сопровождалось падением урожаев{116}. Как отмечал в середине 1970-х гг. выведенный из себя эксперт, «введение несовершенного и не предусматривающего решительных мер закона только усугубило бедственное положение арендаторов и издольщиков с присущей ему незащищенностью и содействовало концентрации числа мелких хозяйств в лапах спекулянтов, инвесторов и ростовщиков»{117}.

Начиная с 1981 г. администрация премьер-министра Махатхира несколько облегчила жизнь производителям риса, гарантировав им минимальные закупочные цены. Однако наибольшее снижение уровня бедности в сельских районах страны с 1980-х гг. было достигнуто не благодаря повышению доходности малых фермерских хозяйств, а за счет того, что фермеры находили себе работу, связанную не с местным сельским хозяйством, а с обработкой сырья на экспорт. Следует подчеркнуть, что Малайзия не отноится к числу государств, испытывающих нехватку земель сельскохозяйственного назначения. Большинство местных агрономов утверждают, что еще несколько сотен тысяч гектаров пригодны для обработки, однако в периоды рецессии, как в начале 1980-х гг., тысячи гектаров уже до того обрабатываемой земли оказались заброшенными. Вопреки избытку земли Малайзия предпочла выбрать для своего аграрного сектора далеко не оптимальную структуру. Это еще одно напоминание о том, что для преуспевания мелкие фермеры нуждаются не только в собственных полях, но и в инфраструктуре, способной распространять знания, предоставлять маркетинг и кредиты, что позволит семейным хозяйствам выдержать конкуренцию{118}.

Для тех, кто не понял главного: Таиланд притворяется

Рональд Херринг, специалист по экономике сельского хозяйства, как-то заметил, что самый распространенный довод в оправдание минимальных мер по перераспределению земли, как это было повсюду в Юго-Восточной Азии, сводится к тому, что надо быть реалистами и понимать, насколько трудно перейти к более действенным мерам. В ответ на это, продолжает Херринг, следовало бы возразить, что «политические реалисты, похоже, исходят из весьма странного предположения о том, что с точки зрения политического реализма следует оставить все как есть»{119}.

Юго-Восточной Азии поддержание статус-кво в сельском хозяйстве обошлось весьма дорого. На Филиппинах государство то и дело подвергалось атакам со стороны революционных и террористических группировок, базировавшихся в крестьянской среде. В Индонезии Сухарто подавил в 1960-х гг. коммунистическое движение, также исходившее из сельских районов, только ценой нескольких сотен тысяч жизней. В Малайзии англичане вели в сельской местности безжалостную войну с целью подавления коммунистических повстанцев в конце 1940-х – начале 1950-х гг. А в Таиланде провал земельной реформы поставил страну на грань гражданской войны в те дни, когда писалась эта книга.

В мае 2010 г. тайские военные убили во время уличных столкновений в Бангкоке десятки участников антиправительственных выступлений, так называемых «краснорубашечников», чьей базой служили доведенные до нищеты области на северо-востоке страны. Эта конфронтация возникла буквально через несколько лет после того, как было жестоко подавлено очередное восстание бедняков на юге Таиланда. В последнее десятилетие страна пережила самые тяжелые всплески насилия, связанные с крестьянскими бунтами, с тех пор, как в конце 1960-х и на протяжении 1970-х гг. вооруженные силы вели на севере и северо-востоке длительную кампанию против партизан из Коммунистической партии Таиланда. Как и в прошлом, корни нынешних кровопролитий уходят в циклически повторяющийся рост обнищания сельского населения, на этот раз вызванный последствиями азиатского финансового кризиса, сменившего период экономического бума.

Историю сельского хозяйства Таиланда – единственной страны в Юго-Восточной Азии, остававшейся формально независимой в колониальную эпоху, – можно для упрощения разделить на две географически обусловленные части. Первая из них касается центральной равнины и приморских областей, где преобладает возделывание риса. Подобно Малайзии, Филиппинам до 1950-х гг. и Яве в XIX в., Таиланд на протяжении большей части своей истории имел сельскохозяйственные земли в изобилии. Когда в XIX в. в других странах региона началось распространение колониальной горнодобывающей промышленности и товарного сельского хозяйства, стимулом для тайской экономики стал спрос на экспорт риса в колонии, где преобладало производство сырья в виде сахарного тростника и каучука. Тайскую равнину дренировали, с тем чтобы создать как можно больше рисовых полей. Центральное правительство построило магистральные дренажные каналы, но на этом его участие и закончилось. Земли вокруг Бангкока преимущественно сосредоточивались в крупных поместьях союзниками королевской семьи, а более отдаленные земли возделывались мелкими фермерами, которые сами и расчищали их от леса. Урожаи были низкими, но изобилие земли относительно населения делало эту проблему несущественной. В течение еще долгого времени для фермеров более выгодным было разбрасывание семян на большой площади, чем аккуратное размещение рассады.

К началу 1930-х гг. Таиланд экспортировал 1,5 млн т риса ежегодно, хотя урожайность составляла всего около 1,2 т на гектар – в пять раз меньше показателей, достигнутых в Северо-Восточной Азии после проведения там земельной реформы{120}.

При дворе тайского короля (до 1932 г. страна оставалась абсолютной монархией) возник миф о счастливых законопослушных крестьянах, мирно выращивающих рис у себя в провинции. Когда в 1906–1907 гг. министр финансов Таиланда написал первый в истории страны официальный учебник по экономике и опрометчиво заявил о том, что мелким фермерам, находящимся в бедственном положении, необходимы кредиты и другие виды помощи, король Ваджиравуд пришел в негодование: «Я могу засвидетельствовать официально, – заявил он, – что не найдется такой страны, где было бы меньше бедных или нуждающихся в помощи людей, чем в Сиаме». Труд министра финансов, а вместе с ним и изучение экономики попали под запрет{121}.

В действительности же на пороге Второй мировой войны в стране уже наблюдался рост арендаторства, обезземеливания и задолженности среди крестьян. Но поскольку большинство земель за пределами окрестностей Бангкока невозможно было официально забрать кредиторам ввиду отсутствия формальной регистрации права на владение и поскольку крестьяне могли просто сбежать и найти себе новую землю, то тяготы сельского населения не доходили до опасной черты.

После Второй мировой войны, когда прирост численности населения в Таиланде достиг 3 % в год, а число арендаторов, безземельных крестьян и поденщиков продолжало расти, в сельской местности произошел резкий скачок неравенства по уровню доходов. Правительство увеличило затраты на развитие сельской инфраструктуры, однако генеральная линия его политики по-прежнему ощутимо склонялась к интересам городских жителей. Доказательством тому стало создание монопольного государственного закупщика риса на экспорт, или монопсонии (рынок одного покупателя), что опрокинуло цены на внутреннем рынке для фермеров, но зато создало для правительства торговую прибыль, которая в отдельные годы доходила до трети от всех доходов, получаемых государством. В то же время правительство назначило такую цену на импортные удобрения, что их стоимость, выраженная в килограммах рисового эквивалента, оказалась впятеро выше, чем для японских фермеров в те годы{122}.

Поборы с населения, выращивающего рис, постепенно снижались в течение 1960–70-х гг. по мере роста волнений в сельской местности. Но к тому времени доля арендаторов среди производителей риса уже дошла до 30–50 %. Независимые мелкие фермерские хозяйства, задушенные ростом населения и государственной политикой, уже не служили основой рисовой экономики. Установленные государством кредиты стали доступны с 1960-х гг., но они уходили крупным и средним хозяйствам, оформившим право на владение землей, а также агробизнесу. Закон о земельной реформе от 1975 г. фактически не привел к перераспределению сельскохозяйственных угодий{123}. Два самых известных историка экономики Таиланда – Пасук Понгпайчит и Крис Бейкер приходят к следующему заключению: «Помимо прокладки магистральных дренажных каналов правительство не оказало никакой поддержки для развития рисовой экономики. Располагая лишь самыми примитивными технологиями и фактически не имея доступа к капиталу, освоенные территории превратились в местность с самым технически отсталым, низкоинтенсивным и низкопродуктивным рисовым режимом во всей Азии»{124}.

Мертвый груз

Это была первая часть истории про сельское хозяйство Таиланда. Вторая часть повествует о продвижении после Второй мировой войны на менее плодородные территории севера и особенно северо-востока Таиланда (районы, примыкающие к границам Лаоса и Камбоджи){125}. Как уже ранее упоминалось, государственный банк Таиланда при финансировании отдавал предпочтение крупному агробизнесу, что особенно отчетливо проявилось на северо-востоке страны, где с 1960-х гг. новые земли осваивались с головокружительной скоростью.

На Филиппинах, в Индонезии и Малайзии правительства, управлявшие после объявления независимости, унаследовали от колонизаторов плантации и крупные сельскохозяйственные структуры. В Таиланде аграрный сектор создавался и развивался государством, которое формально никогда не было колонизировано. Тайское правительство, с одной стороны, поддерживало национальные аграрно-промышленные фирмы наподобие Charoen Pokphand (ныне CP Group), а с другой – приветствовало прямые инвестиции из-за рубежа от таких компаний, как американская Dole{126}.

Создание с нуля национального агробизнеса могло бы лучше послужить крупным тайским компаниям с точки зрения накопления опыта как в аграрной, так и в производственной сфере, чем простое отчуждение плантаций, когда-то принадлежавших иностранцам в бывших колониях{127}. Однако же поддержка агробизнеса, как обычно, осуществлялась в Таиланде во многом за счет сектора мелкого фермерства. На севере страны фермеры-единоличники обычно просто двигались по следу лесозаготовителей и расчищали землю после вырубки леса. Но они сильно зависели от агробизнеса в плане инвестиций и продаж, а без оформления прав собственности на свои участки лишались доступа к кредитам.

Поэтому через короткое время фермеры-единоличники начинали работать в качестве поставщиков, привязанных к агробизнесу, а тот, благодаря поддержке госбанка, строил сахарные и комбикормовые заводы, склады для хранения маниоки, фабрики консервирования ананасов и другие объекты инфраструктуры, необходимые агропромышленному комплексу. CP Group создала гигантский бизнес, снабжая индивидуальных фермеров свежевылупившимися цыплятами, которых эти фермеры выхаживали и продавали обратно СР, являвшейся почти что единственным покупателем. Вследствие скупых государственных инвестиций в ирригацию и прочую поддержку мелких фермеров сложилась истощенная сельская экономика, на которую многие фермеры работали только часть года – в сезон дождей, а вне сезона мигрировали в другие места в поисках случайных заработков. К началу 1980-х гг. на северо-востоке страны скопилась половина бедняков Таиланда{128}.

Так же, как в Индонезии и Малайзии, ситуация в сельских районах не выходила из-под контроля в 1980-х и 1990-х гг. благодаря подъему трудоемкой отрасли переработки сельхозпродукции на экспорт для транснациональных зарубежных компаний, что создавало все больше и больше рабочих мест вне аграрного сектора. Ситуация в сельском хозяйстве оставалась при этом ужасной, но и замаскированной. Сотни тысяч молодых тайцев сельского происхождения в это время поменяли бан (деревню) на муанг (город), перебравшись с северо-востока в Бангкок. Они даже создали собственный жанр популярной музыки фленг лук тхунг – унылые песни о тяготах жизни мигрантов. Анализ популярных мелодий в конце 1980-х гг. показал, что пятая их часть касалась темы проституции. В преддверии азиатского финансового кризиса правительственные аналитики подсчитали, что более чем 80 % дохода сельскохозяйственных домохозяйств на северо-востоке страны происходило не от занятия сельским хозяйством, а от заработной платы или денежных переводов из городов. Это во многом говорит как о провале тайской аграрной политики, так и о росте переработки сельхозпродукции на экспорт{129}.

А затем разразился кризис, начались массовые увольнения на заводах, и как снежный ком стало нарастать обнищание крестьянского населения. Воспользовавшись ситуацией, знатный городской магнат Таксин Шинаватра призвал сельских избирателей северо-востока объединиться в новую политическую партию Thai Rak Thai. Воздействие его электоральной стратегии, основанной на недовольстве сельских жителей, оказалось настолько мощным, что в 2001 г. Таксина катапультой выбросило в кресло премьер-министра. Однако его взлет привел к расколу военной и гражданской верхушки в Бангкоке и стал угрожать политическим распадом страны. В конце концов в 2006 г. военные вынудили Таксина уйти в изгнание, прервав его краткую – и весьма лицемерную – попытку добиться большего признания интересов сельских масс. Thai Rak Thai подкинула селу немного денег, но никогда не предлагала радикальных изменений земельной политики{130}.

Огромный разрыв между Бангкоком и сельским населением, равно как и сильнейший городской уклон при выработке политического курса стали постоянными приметами Таиланда. В 1970-х гг. специалист по экономике сельского хозяйства Захир Ахмед так описывал политические взгляды столицы:

Здесь есть все «прелести» современной цивилизации: ночные клубы, бары, девушки в мини-юбках, длинноволосые парни, наркотики, проституция и извращения. ‹…› Деревня, где живет более 75 % населения страны, остается бедной, перенаселенной и грязной, а люди там изо дня в день тянут лямку на безжалостной монотонной работе длиною в жизнь. ‹…› Столичное общество, не обладающее социальным видением, живет за счет тяжелого крестьянского труда и старается удержать свою власть{131}.

С тех пор практически ничего не изменилось. Сегодня земля в Таиланде и Юго-Восточной Азии в целом до сих пор обрабатывается «крестьянами», а сами страны по-прежнему пребывают в состоянии политической нестабильности, вызванной бедностью сельского населения. Региональные правительства, не пожелавшие открыто рассмотреть аграрные аспекты экономического развития, обрекли основную массу населения на экономически бесплодное существование и крайне затруднили индустриализацию. Намного более высокую продуктивность сельского хозяйства, которую можно было бы добиться при должной поддержке семейного фермерства, принесли в жертву. Сельское население, способное обеспечить базовый спрос на промышленные товары и стать источником отраслевого предпринимательства, остается для экономики мертвым грузом. Перед нами пример откровенного провала экономического развития.

Хорошая политика не может длиться вечно

В Северо-Восточной Азии, в отличие от Юго-Восточной, «крестьян» больше не осталось. В Японии, Южной Корее, на Тайване, а после 1978 г. и в Китае земельная реформа, подкрепленная необходимой институциональной поддержкой, обеспечила беспрецедентный рост сельского хозяйства, создала рынки сбыта и открыла путь очень высокой социальной мобильности. Однако это вовсе не означает, что эти государства управляли развитием своего сельского хозяйства безупречно. Даже наилучшим образом проводимая политика способна решить проблемы развития лишь в данный момент. По мере расширения экономической среды хорошая политика, если она остается неизменной, со временем превращается в плохую.

В сельском хозяйстве главная первоначальная задача состоит в предельном увеличении урожайности и производимой продукции путем привлечения всех трудовых ресурсов. Эту задачу можно решить, возделывая огороды. Однако по мере развития отрасли и перемещения сельских жителей на лучше оплачиваемые рабочие места в промышленности и сфере услуг фермерству предстоит изменить баланс своей деятельности, уделив особое внимание продуктивности и прибыльности. Со временем это потребует перехода к более крупным и механизированным хозяйствам, что позволит доходам оставшихся фермеров подняться выше уровня, обусловленного возделыванием небольших, уравненных между собой участков.

Для возврата арендаторства не будет никаких оснований, если избыток рабочей силы в деревне найдет себе применение в промышленности и сфере услуг, а кредиты и маркетинговые организации для семейного фермерства сохранятся. В США, где изобилие земли, средний размер ферм возрастал параллельно с ростом валового внутреннего продукта примерно с 50 га в конце XIX в. почти до 200 га в настоящее время. Тем не менее три четверти сельскохозяйственных рабочих продолжают приходить из семейств. При расширении обрабатываемых площадей американские фермеры постоянно использовали все больше машин и все более крупных, допуская потенциально более низкую урожайность с гектара, но получая взамен более высокую прибыль в расчете на фермера{132}.

По мере развития страны не только ее промышленность, но и сельское хозяйство должны специализироваться. В большинстве государств просто нет такого запаса природных ресурсов, чтобы семейные сообщества, такие как фермерство, могли оставаться крупной частью экономики (подобно нетипичным странам вроде Новой Зеландии или Дании). Они будут более конкурентоспособны в обрабатывающей промышленности или сфере услуг. Однако государства с разумной политикой найдут в глобальном масштабе конкурентные ниши, которые позволят доходам фермеров продолжать свой рост, несмотря на отток рабочей силы из села. Это потребует прекращения защиты сельского хозяйства от внешней конкуренции и отказа от гарантированного минимума закупочных цен на фермерскую продукцию. С точки зрения перспектив глобального развития снижение протекционистских мер в уже развитом государстве, в свою очередь, также дает бедным странам возможность экспортировать избыток отечественной сельхозпродукции в тот период, когда стоимость их рабочей силы ниже, чем у других. Это позволяет держать разводной мост развития сомкнутым.

К сожалению, в Северо-Восточной Азии правительства Японии, Южной Кореи и в меньшей степени Тайваня не смогли осуществить переход к более крупному фермерству, углубленной специализации и сокращению протекционизма. Они постепенно ослабляли законодательные ограничения на аренду и продажу сельскохозяйственных земель, чтобы облегчить консолидацию фермерских хозяйств. Но затем сами же подорвали стимулы к консолидации и специализации тем, что стали предоставлять фермерам все более крупные, рекордные по мировым меркам субсидии. Главная причина таких мер состояла в том, что семейные фермы в Северо-Восточной Азии заменяли собой систему социального обеспечения. Более того, как только они могли себе это позволить, правительства Японии, Южной Кореи и Тайваня выражали свою финансовую признательность тем секторам сельского хозяйства, которые подготавливали экономический взлет.

Китай, еще одна страна Восточной Азии с многочисленными фермерскими домохозяйствами, в основном отказался от субсидий и при этом не позволял фермам расширяться. Как следствие, доходы городского населения более чем втрое превышают доходы сельских жителей. Такой уровень неравенства никогда не был приемлемым для правительств Японии, Южной Кореи и Тайваня. Их решимость поддерживать паритет между доходами горожан и сельчан привела к замене крайних проявлений социального обеспечения на политику экономического развития.

В Японии, где индустриальный бум стартовал в начале 1950-х, доходы в сфере сельского хозяйства стали отставать от доходов в промышленном секторе к середине десятилетия. Правительство незамедлительно ввело заново систему закупок урожая, существовавшую в стране во время Второй мировой войны, чтобы оплачивать фермерам часть продукции по ценам, превышающим рыночные. Главный упор ценовой поддержки делался на покупку риса, как и во всей Северо-Восточной Азии. Цена, по которой государство закупало рис, удвоилась в 1960-х и еще раз удвоилась в 1970-х. Сочетание растущих субсидий, эффективно действовавшего запрета на импорт сельхозпродукции и наличия множества возможностей для дополнительного заработка за пределами фермы привело к тому, что к середине 1970-х гг. среднестатистическая сельская семья получала больший доход, чем среднестатистическая городская семья – ситуация, немыслимая в других развивающихся странах{133}. В результате, вместо того чтобы наращивать масштабы производства, фермерские семейства трудились на все тех же участках, используя примитивную технику, а ряды их редели и старели. С 1990-х гг. средний возраст фермеров Северо-Восточной Азии превышает 50 лет. По сути, поколение времен первой земельной реформы осталось на своих небольших земельных наделах, в то время как дети перебрались в города.

Редкий документ – дневник фермера из префектуры Ниигата, жившего неподалеку от бывшего семейного поместья Ито, проясняет суть перехода от бедности к изобилию и поблажкам со стороны государства. Нисияма Коити, автор дневника, родился в 1902 г. в семье обедневших и завязших в долгах арендаторов. Он вырос в период экономического кризиса и, борясь с бедностью, хватался то за одно, то за другое побочное занятие, но всякий раз неудачно, да к тому же вкладывал в них занятые деньги. В конце Второй мировой войны, когда началась аграрная реформа, Нисияма представлял фермеров в местном земельном комитете. Отслеживая ход перераспределения земель, его дневник рассказывает о том, как фермеры, получившие свободу, сообща занимались улучшением рисовых полей и ирригацией, осушали травяные болота и организовали коллективную группу по изучению свойств риса. Урожаи и производство резко подскочили. Жизнь Ниcиямы стала образцовой историей успеха в рамках земельной реформы.

Затем, в 1960-х гг., государственные субсидии существенно выросли. Исходные земельные наделы были отданы под жилищную застройку, а жители деревни получили неожиданный доход от продажи участка общего пользования местному политику. Начиная с этого момента дневниковые записи Нисиямы меньше связаны с проблемами фермеров и больше с поисками новых участков, пригодных для коммерческого перезонирования. Теперь, располагая деньгами для покупки любых орудий труда и в условиях стремительного роста стоимости земли, он был готов уйти на покой и возложить все заботы о семейном бизнесе на старшего сына. Тот, однако, проявлял слабый интерес к сельскому хозяйству и занялся игрой на фондовой бирже. К 1987 г. сын потерял на этом 300 млн японских иен (более $ 2 млн в сегодняшнем исчислении{134}). Затем взял кредит под залог земли Нисиямы, стоимость которой была значительно завышена. Таким образом, семейство за одно поколение превратилось из обездоленных крестьян-арендаторов в напряженно работающих расчетливых семейных фермеров, а затем в субсидируемых – и обанкротившихся – однодневных трейдеров{135}.

Южная Корея перешла на интенсивное субсидирование и защиту национального сельского хозяйства в 1970–80-х гг. Правительство покупало всё большие объемы риса по ценам, превосходящим рыночные, и затем продавало его потребителям со скидками, доходившими до 50 %. Если раньше государство, обладавшее монополией на торговлю удобрениями, продавало их по ценам выше общемировых, чтобы выжать из фермеров больше денег, то теперь оно, наоборот, занижало цены, чтобы субсидировать производственные расходы сельчан. В итоге государство приобрело огромную «рисовую гору», поскольку фермеров мотивировали производить риса больше, чем население страны могло потребить. Выращивание почти любой культуры выигрывало благодаря импортному протекционизму. В конце 1980-х из 547 стандартных категорий продуктов, которые сталкивались в Южной Корее с квантитативными ограничениями на импорт, практически все – за вычетом нескольких десятков – относились к сельскохозяйственной продукции{136}.

Тайваньские фермеры были одновременно наиболее успешными и наименее защищенными во всем регионе. Во время первого сельскохозяйственного бума на острове в середине 1960-х доля фермеров составляла почти 60 % всей экспортной продукции. К 1975 г. эта доля быстро упала ниже 20 %, началась индустриализация как в сельской местности, так и в городах. Соответственно этим переменам доходы фермеров, некогда почти равнявшиеся доходам городских жителей, теперь оказались вчетверо ниже последних{137}. Как и в Южной Корее, правительство начиная с 1970-х гг. пересмотрело отпускные цены государственной монополии на удобрения, чтобы вместо выжимания денег у фермеров перейти к их субсидированию. Также государство стало закупать часть урожая риса по высоким ценам. Аналогичные меры были приняты и для поддержки производителей тростникового сахара. Тем не менее протекционизм был развит на Тайване сравнительно слабее, чем в Японии и Южной Корее. Это вынуждало фермеров диверсифицировать свое производство и развивать продукты, более конкурентоспособные в международной торговле. Например, они стали важными экспортерами свинины в регионе.

Повсеместно в Северо-Восточной Азии сельскохозяйственные субсидии возмещались потребителям, которым приходилось платить больше налогов и покупать продукты по завышенным ценам. Даже после сокращения в последние годы доля доходов, получаемых за счет субсидий, составляет в Японии и Южной Корее половину фермерских доходов. Для сравнения, на Тайване эта доля равна одной четвертой, в Европе – одной пятой и в Соединенных Штатах – одной десятой{138}. Ежегодные расходы японского и корейского правительства на прямые вложения в сельское хозяйство заметно превышают 1 % от ВВП, хотя в Японии эта отрасль создает менее 1 % ВВП. Существуют и многие другие непрямые расходы, предназначенные для защиты мелких фермеров, пропустивших сроки погашения кредитов, выданных им на развитие. Для потребителей цены на продукты питания в Японии на 60 % выше мировых, а цены на рис превышают мировые в несколько раз. Насколько эта ситуация выходит за рамки общепринятых представлений, можно судить по тому факту, что яблоко в Японии может стоить $ 5. Во время поездки из Токио в Ниигату я покупал в магазинчиках шаговой доступности в Токио и Чичибу яблоки соответственно по $ 4 и $ 3 за штуку, но не стал платить $ 10 за 10 ягод клубники{139}. Мне стало не по себе оттого, что несколько ягодок стоят в Японии столько же, сколько в час зарабатывает здесь самый низкооплачиваемый временный рабочий.

Консервация сельскохозяйственной политики создала много других проблем в развивавшихся опережающими темпами государствах Восточной Азии. Как правило, это свидетельствовало о явно ограниченных способностях политиков справляться с динамичной природой экономического развития. Тот факт, что правительства оказались способны последовательно проводить земельную реформу и внедрять необходимую для нее вспомогательную инфраструктуру в качестве стратегии для начала развития, еще не означал, что они и дальше проявляли себя как прирожденные эксперты на последующих этапах процесса развития. Они обнаружили, подобно быстро развивавшимся после Второй мировой войны переходным экономикам Европы, что знания о государственном регулировании и знания о государственном дерегулировании – это не одно и то же. И хотя трудности с регулированием таковы, что лишь немногие страны, преодолев их, попадают в число успешно развивающихся, трудностей с дерегулированием ничуть не меньше.

Кому стоит доверять

Несмотря на недавние проблемы аграрной политики в Северо-Восточной Азии, это ничуть не умаляет воздействия, оказанного первоначальной земельной реформой домашних хозяйств на сельскую и затем на промышленную экономику. Семейное фермерство создало два крайне благотворных эффекта, которые нельзя было бы получить иным образом.

Первый эффект связан с максимально полным использованием рабочей силы в сельском хозяйстве с целью получения как можно более высоких урожаев. По словам Майкла Липтона, «в ранний период экономического развития, когда рабочей силы в избытке, а возможности для денежных накоплений ничтожны, мелкое фермерство особенно перспективно, поскольку является частью экономики, в которой потенциально скудные инвестиционные ресурсы будут поддержаны щедрыми затратами человеческого труда»{140}. Возросшая сельскохозяйственная продуктивность затем трансформируется в покупательную способность сельского населения. Сельчане смогли приобретать товары, производимые развивающимся промышленным сектором. Земельная реформа создала нечто вроде «потребительского шока», когда денежные средства, потраченные на товары повседневного спроса местного производства, волнами прокатываются по экономике. Возросший объем сельхозпроизводства также помогал странам расплачиваться за импортные технологии, необходимые для индустриализации.

Второй эффект земельной реформы не был связан с производством и потребительским шоком, но в сочетании с ними создал еще одно экономическое преимущество. Речь идет о высокой социальной мобильности населения как следствии исходного равного распределения основного общественного актива, не связанного с человеком, – земли. Люди при этом не только конкурировали друг с другом на равных, но могли всерьез поверить в свои шансы на успех. Они его и достигали. Символично, что две ключевые исторические фигуры Южной Кореи, о которых пойдет речь в следующей главе, – президент Пак Чон Хи и основатель корпорации Hyundai Чон Чжу-ён – оба были сыновьями крестьян, как и еще одна ключевая фигура – Ким Дэ Чжун, возглавивший борьбу за демократию и социальное развитие. Самый известный на Тайване промышленник Ван Юн-цин из компании Formosa Plastics Group – еще один выходец из фермерской среды, как и многие его конкуренты-предприниматели. Чэнь Шуйбянь, возглавлявший продемократическое движение на острове и ставший в 2000 г. первым президентом Тайваня, не принадлежавшим к партии националистов, был сыном крестьянина. В континентальном Китае первые предприниматели в 1980-х гг. в подавляющем большинстве имели сельское происхождение{141}. Такой тип социальной мобильности в бизнесе и политической жизни практически неизвестен в Юго-Восточной Азии, где из поколения в поколение по-прежнему хозяйничают элиты. Главная причина этого состоит в том, что при распределении земли справедливость никогда там не соблюдалась, а потому никогда и не приводила к созданию общества с широкими возможностями. В отношении социальной мобильности государства Юго-Восточной Азии во многом похожи на Латинскую Америку, где земельная реформа тоже провалилась.

После Второй мировой войны прогрессивные политики в Северо-Восточной Азии и сторонние наблюдатели, такие как Вольф Ладежинский, распознали способность земельной реформы наносить удары одновременно на экономическом и политическом фронтах. Перераспределение земель послужило запалом для самого впечатляющего экономического развития, которое только видел мир, и ослабило привлекательность воинствующего коммунизма и прочих революционных движений.

Однако, несмотря на свою демократическую и рыночную направленность, земельная реформа всегда воспринималась с предубежденностью политической элитой главенствующей в мире державы – Соединенных Штатов Америки. После Тайваня в начале 1950-х гг. США больше ни разу не подталкивали всеобъемлющую земельную реформу в Азии, за исключением сильно запоздавшей программы, объявленной Южным Вьетнамом в 1969 г., когда Вашингтон уже собирался удирать из страны. Земельная реформа в Южном Вьетнаме следовала тому же неудачному сценарию, что и легкомысленное вмешательство США в дела Китая в 1948 г. Повсюду в Юго-Восточной Азии США предпочли сохранять статус-кво, даже если это оборачивалось вспышками терроризма и крестьянскими восстаниями в каждом крупном государстве региона. И эти страны по сей день доставляют Штатам немало проблем, хотя и являются их союзниками в международной политике и следуют их национальным интересам. Земельная реформа по-прежнему игнорируется как слишком сложная для реализации, хотя земельное неравенство и функциональное расстройство сельского хозяйства приводят к образованию наиболее опасного для окружающего мира общественного строя. Самым наглядным примером тому, пожалуй, является Пакистан.

Что касается внутренней политики Соединенных Штатов 1950-х гг., то прорыночные идеи Ладежинского и его коллег представлялись недалекими политиками правого крыла как социализм, пробирающийся с черного хода. После победы республиканца Дуайта Эйзенхауэра на президентских выборах в ноябре 1952 г. политическая атмосфера в Вашингтоне стала крайне неблагоприятной для сторонников принудительного перераспределения земли. «Антикоммунистическая» клика Джо Маккарти набирала силу с 1950 г., а избрание президентом Эйзенхауэра принесло им поддержку наверху. В ноябре 1954 г. Ладежинского понизили в должности и перевели на рутинную работу в министерстве сельского хозяйства «по соображениям безопасности». Поводом к этому, по словам министра Эзры Тафта Бенсона, послужили следующие основания: у Ладежинского в Советском Союзе осталось три сестры, что, как утверждалось, делало его потенциально уязвимым для давления со стороны Советов; он приезжал в СССР в 1939 г., а после переезда в США непродолжительное время работал переводчиком в американском представительстве одной из советских торговых фирм. Бенсон также открыто заявил журналистам, что сам он не одобряет идею земельной реформы, хотя и признал, что плохо разбирается в деталях ее проведения в Северо-Восточной Азии{142}.

Ладежинский отказался уйти с должности и был уволен, несмотря на поддержку со стороны некоторых более здравомыслящих республиканцев, защищавших его от Бенсона и Эйзенхауэра. Например, республиканский конгрессмен Уолтер Джадд описал деятельность Ладежинского как «едва ли не единственную успешную антикоммунистическую акцию, которую мы предприняли в Азии»{143}. В дальнейшем Ладежинский занимался переселением беженцев в Южном Вьетнаме, а позднее занимал различные должности в Фонде Форда и Всемирном банке. Умер он в 1975 г.

Жалкие оправдания

Страны Юго-Восточной Азии, которые не смогли осуществить эффективную земельную реформу, приводят в свое оправдание два основных соображения. Ни одно из них не выдерживает пристального рассмотрения. Первое состоит в том, что товарные сельскохозяйственные культуры, выращиваемые в Юго-Восточной Азии, не годятся для семейного фермерства. К этому утверждению непроизвольно прибегают управляющие плантациями, как правило, совершенно не знакомые с успехами, достигнутыми мелкими фермерами при выращивании сахарного тростника и бананов на Тайване на ранней стадии его развития; не знакомые с нынешними успехами китайских домохозяйств, выращивающих сахарный тростник, и вообще ни с какими объективными доказательствами. Историю о достижениях мелких фермеров по сбору каучука-сырца в колониальной Малайзии также благополучно забыли.

Как в Малайзии, так и в Индонезии производители важнейшего современного товарного продукта Юго-Восточной Азии – пальмового масла настаивают на том, что масличную пальму можно успешно выращивать только на плантациях. Однако постоянные жалобы со стороны крупных ферм на высокую стоимость труда дают основания предположить, что данная культура могла бы стать пригодной для выращивания именно семейными фермерами при условии создания подходящей инфраструктуры для переработки сырья и сбыта продукции. Собирать урожай масличной пальмы – дело крайне трудоемкое. Плоды в ее гроздьях созревают неравномерно, и зрелые веточки необходимо отрезать как минимум раз в десять дней с хирургической точностью, чтобы избежать их загнивания и заражения вредителями. Инженерам пока так и не удается механизировать этот процесс, так что его можно выполнять только вручную. Поэтому нет никаких оснований предполагать, что плантационное сельское хозяйство должно иметь естественное преимущество перед мелкими фермерами, ведь урожайность пальм на плантациях Индонезии и Малайзии лишь немного возросла в течение двух десятилетий. Чтобы не оказаться без прибыли, малайзийские плантации теперь нуждаются в импорте дешевой рабочей силы{144}.

Почти всё, а возможно, и всё, что растет на земле, способно принести больше плодов при внимательном содействии человека. Вот почему повсюду в мире столько примеров, свидетельствующих о том, что урожай в расчете на гектар находится в обратной пропорции к размеру земельного участка{145}. Владельцам плантаций удавалось довольно легко и довольно долго утверждать, будто с их культурами складывается прямо противоположная ситуация, лишь потому, что большинство людей мало что понимают в агрономии тех культур, которые они выращивают. Однако главные доводы в пользу того, почему приусадебное огородничество приносит высокие урожаи, применимы и к товарным сельскохозяйственным культурам. Об исключительности растений, как и о человеческой исключительности, больше говорится, чем это бывает на самом деле. Крупномасштабные предприятия в сельском хозяйстве Юго-Восточной Азии связаны не с выращиванием культур, а с их переработкой и торговлей ими. Следовательно, семейное фермерство там не менее жизнеспособно, чем в Северо– Восточной Азии.

Еще одно оправдание, к которому прибегают в Юго-Восточной Азии, связано с политикой и сводится к тому, что успешная земельная реформа в Северо-Восточной Азии явилась неповторимым следствием стечения ряда исторических обстоятельств и вмешательства США. На первый взгляд, этот аргумент выглядит более убедительным. Земельная реформа в Японии, Южной Корее и на Тайване действительно произошла на фоне военных поражений во Второй мировой войне и была направлена против землевладельцев, которые отождествлялись с побежденными (в Южной Корее и на Тайване, как и в континентальной части Китая, землевладельцы тесно сотрудничали с японцами). Соединенные Штаты в той или иной степени продавливали земельную реформу в странах Северо-Восточной Азии и поддерживали ее реализацию значительной финансовой и технической помощью.

Тем не менее и в Японии, и в Южной Корее, и (в меньшей степени) на Тайване местные политики также сыграли весомую роль в протаскивании законов о земельной реформе через парламент и в их применении. Ладежинский писал, что в Японии министр сельского хозяйства Хиру Вада, социалист по партийной принадлежности, был единственным высокопоставленным деятелем среди тех, кто обеспечивал проведение реформы{146}. Южнокорейский министр сельского хозяйства Чо Понг-ам, имевший левые политические взгляды, организовал в ноябре 1948 г. составление первого закона о земельной реформе и настолько агрессивно противостоял антиреформистской позиции тогдашнего президента страны Ли Сын Мана, что это стоило ему жизни: его объявили северокорейским шпионом и казнили{147}.

Что касается помощи США, то следует заметить: огромная финансовая поддержка оказывалась ими также Индонезии (после падения Сукарно), Филиппинам и Таиланду, однако правительства этих стран предпочли потратить лишь малую часть полученных средств на развитие села.

Политические оправдания отказа от земельной реформы невнятны и пагубны, ведь они подразумевают, что страны не могут контролировать процесс собственного развития. Однако они на подобное способны, хотя это и непросто – в мире гораздо больше стран, где попытки провести земельную реформу так и не осуществились, чем преуспевших в ней. Япония эпохи Мэйдзи провела первую земельную реформу без какого-либо внешнего политического руководства или финансирования. В Индии правительства штатов Керала и Западная Бенгалия провели у себя земельную реформу в 1960-х и 1970-х гг., хотя остальная страна с ней так и не справилась.

Развивающиеся государства – не утлые суденышки, подгоняемые в океане экономического развития ветрами, дующими из богатых стран. В области сельского хозяйства у них есть больше возможностей выбрать самостоятельный курс, чем в любом другом секторе экономики, потому что земельная политика целиком внутреннее дело. Именно поэтому аграрная политика играет роль лакмусовой бумаги для правительства бедной страны. Она является мерилом того, насколько лидеры государства в курсе проблем основной массы населения, то есть фермеров, и того, до какой степени верхушка готова встряхнуть общество, чтобы прийти к успехам в экономическом развитии. Короче говоря, аграрная политика отражает знание правительства о своем народе и желание заботиться о нем. С обеих точек зрения лидеры Северо-Восточной Азии набрали гораздо больше очков, чем их коллеги из Юго-Восточной Азии, и это во многом объясняет, почему одни страны богаче других.

Единственное реальное оправдание для Юго-Восточной Азии заключается в том, что влияние европейского и американского колониализма затруднило местным политикам выбор правильных методов управления. Не подлежит сомнению, что колониализм нанес Юго-Восточной Азии огромный ущерб. Однако он не обусловил неспособность стран сделать правильный выбор своего развития. Корень проблемы в том, что правящие элиты Юго-Восточной Азии были в значительной степени ассимилированы колониальными правителями как до, так и после обретения страной независимости, из-за чего утратили в результате способность, а может и желание, здраво размышлять о национальном экономическом развитии. В Южной Корее и на Тайване, соответственно, гнев на японский колониализм и унижение от победы коммунистов в континентальной части Китая заставили лидеров более разумно подойти к вопросу о том, как поднять свои нации с колен. Единственными в Юго-Восточной Азии по-настоящему разгневанными судьбой своих стран лидерами стали только Сукарно и Махатхир Мохамад. Первый, однако, был предельно распутным, а второй слишком плохо знал историю экономики, чтобы сделать осознанный выбор политики для своей страны.

Пришло время перейти к следующей части книги, но при этом мы должны постоянно помнить о глубоком значении сельского хозяйства для ускоренных экономических преобразований. Ни в коем случае нельзя недооценивать сектор экономики, который предоставляет работу подавляющей части населения бедной страны.