Азиатская модель управления: Удачи и провалы самого динамичного региона в мире Стадвелл Джо

Финансы в понимании генерала Пака

Политика финансового сектора Японии в золотые годы его развития – где-то между 1950 и 1980 гг. – контролировала финансовые институты и в целом была вполне консервативной. Переучет векселей Центральным банком держал национальные банки в подвешенном состоянии, но этого было недостаточно, чтобы поднимать инфляцию до высокого уровня. Кроме того, объемы иностранных займов были невелики, а процентные ставки, хотя и были ниже, чем в других индустриально развитых странах, оставались постоянно позитивными.

Совершенно иначе обстояло дело в Южной Корее, где осуществлялся форсированный и, на взгляд многих тогдашних экспертов, безумный подход к управлению финансами. Вопреки критике, Южная Корея продемонстрировала лучше, чем любая иная страна в Восточной Азии, что до тех пор, пока средства вкладываются в приобретение новых технологий, а экспортная дисциплина устанавливает планку качества продукции, государство может нарушать финансовые правила приличия.

В 1970-х гг. Пак Чон Хи прибег к финансовым хитростям, чтобы обеспечить развитие тяжелой и химической индустрии, но в конце концов мультимиллиардные долларовые инвестиции прекрасно окупились. Наоборот, правительства нескольких стран Юго-Восточной Азии продемонстрировали, что в отсутствие правильного подхода к сельскому хозяйству и обрабатывающей промышленности любая форма финансового послабления способна пустить под откос всю экономику.

Дирижистский стиль управления финансовым сектором в Южной Корее в течение быстрой фазы его развития был задан Пак Чон Хи, когда он ренационализировал банки. А приватизированы они были по настоянию советников из американской Федеральной резервной системы в 1957 г. теми самыми бизнесменами, которых Пак в 1961 г. подверг временному аресту{408}. Правительственный контроль плюс неусыпное внимание к финансовым нуждам индустриализации тяжелой промышленности сложились у Пака в идею о том, как надо правильно управлять финансовой системой.

В 1962 г. новый закон о Bank of Korea, по сути, передал управление Центральным банком непосредственно в руки Министерства финансов. После чего Bank of Korea использовал переучет векселей, пролонгированных вновь национализированными банками, для осуществления ежедневного контроля над их кредитной деятельностью, точно так же, как это происходило в Японии. Отличие заключалось лишь в том, что финансовая политика в Южной Корее был куда более агрессивной. Переучет векселей по экспортным займам был абсолютно неограниченным. Другими словами, любой банк, который ссужал деньги на поддержку экспорта, что подтверждалось аккредитивом от иностранного покупателя, получал почти столько же денег обратно из Центрального банка, с тем чтобы еще больше расширить свой кредитный портфель. Был введен также неограниченный переучет векселей для ссуд по страховому полису, предоставлявшихся для поддержки различных проектов, одобренных правительством.

Разумеется, из-за выпуска новых денег переучет векселей имеет свойство вызывать инфляцию. Однако правительство Пака, которому никогда не приходилось сталкиваться с такой же высокой инфляцией, что была в Японии перед 1949 г., или с такой же гиперинфляцией, что была в Китае в 1946–1950 гг., гораздо меньше волновалось по поводу роста цен, чем правительства других стран. Так что банкам было велено кредитовать южнокорейские фирмы до тех пор, пока они подчинялись генеральному плану развития и могли проавать свои товары на внешнем рынке. В контексте такого финансирования экспорт в 1960-х прирастал в среднем на 40 % в год, а в 1970-х – более чем на 25 % в год. Соответственно, доля экспорта в ВВП страны выросла с 3,4 % в 1960 г. до 35 % в 1980-х. Тем временем инфляция вырастала в среднем на 15–20 % ежегодно{409}.

Финансирование привилегированных заемщиков было не только обильным, но и, по сути, безвозмездным или обходилось крайне дешево. Самые дешевые займы предназначались экспортерам – в типичном случае реальная процентная ставка составляла от –10 до –20 %. До тех пор, пока такие экспортеры могли повышать цены на свою продукцию в ответ на внутреннюю инфляцию, государство, в сущности, платило им за займы. Другие привилегированные индустриальные проекты, которые еще не могли приносить доходы от экспорта, также получали малозатратные кредиты.

Все это неизбежно означало, что проценты, выплачиваемые банками по депозитам, были минимальными или просто нулевыми. Тем не менее деньги в банках водились. В частности, там хранились сбережения расчетливого южнокорейского правительства. Там же находился оборотный капитал крупного бизнеса, поскольку это являлось обязательным условием для получения выгодных займов. Часть семейных сбережений и активов малого бизнеса также попадала на хранение в банки, хотя условия вкладчикам предлагались невыгодные, поскольку это была единственная официально доступная система вкладов. Остальная порция частных сбережений попадала в нелегальные, но не преследуемые государством небанковские финансовые учреждения и в руки индивидуальных кредиторов, составлявших черный рынок.

С 1974 по 1980 гг., на самом пике индустриализации тяжелой и химической промышленности в Южной Корее, реальная ставка заимствования в банковской системе составляла в среднем –6,7 %, в то время как на черном рынке она в среднем равнялась +18,5 %. Займы со стороны банковской системы были зарезервированы для фирм-экспортеров и для крупных фирм, возглавлявших процесс технологического обучения. О роли чиновничьего надзора говорит 221 тип льготных кредитов перед завершением индустриализации тяжелой промышленности. Так сформировалась двухуровневая система – любой бизнес, который не мог получить финансирование в официальной банковской системе, вынужден был идти на черный рынок{410}.

Лидерам МВФ, Всемирного банка и американского правительства (последнее предоставило Южной Корее огромную помощь) совсем не нравился подход генерала Пака к управлению финансами, и представлявшие их экономисты неоднократно пытались подтолкнуть его к более консервативной политике. Они добились временного успеха во второй половине 1960-х гг., когда правительство в Сеуле согласилось существенно поднять реальную процентную ставку.

Однако, как отмечает специалист по экономике Южной Кореи Элис Эмсден, «в целом либерализация в Южной Корее оказалась всего лишь сноской к основному корпусу данных о корейской экспансии»{411}. На практике же в конце 1960-х гг. единственный значительный инвестор индустриализации Korea Development Bank (KDB) увеличил свои заимствования дешевых кредитов за рубежом. KDB также предоставил чеболям усиленные гарантии внешних займов, не обращая внимания на риски, связанные с валютным курсом{412}.

Когда эти риски обернулись крупным кризисом, начавшимся в 1969 г., генерал Пак, «позабыв» о своих обещаниях американским советникам вознаграждать вкладчиков и оценивать капитал согласно рыночной стоимости, наложил трехгодичный мораторий на начисление процентов по вкладам черного рынка, что вынудило население помогать финансами банковской отрасли. Бльшую часть фондов черного рынка обеспечивали рядовые корейцы, в то время как чеболи получали там небольшую часть займов, добирая то, что не могли получить от банков. Остановив платежи по займам чеболей с высокими процентами, Пак высвободил их фонды, чтобы дать им возможность расплатиться с банками, и тем самым предотвратил обрушение банковской системы. Население потеряло свой процентный доход от черного рынка, в то время как кредитные ставки банков были еще раз урезаны{413}.

Такие условия сложились в Южной Корее, где сбережений домохозяйств было заметно меньше, чем в Японии или на Тайване. Но при этом не случился коллапс индивидуальных сбережений, предсказанный многими экономистами. Он не произошел отчасти потому, что корейские вкладчики гораздо меньше пострадали от снижения процентных ставок по депозитам, чем предвещали математические модели, столь ценимые экономистами: люди здесь копили деньги с учетом своих будущих долговых обязательств, поскольку в государстве был низкий уровень социального обеспечения. Кроме того, сбережения копились потому, что их вообще было непросто потратить, особенно если для этого требовалась иностранная валюта. Импортные товары были либо запрещены, либо стоили огромных денег вследствие высоких ввозных пошлин, а жесткий контроль над капиталом означал, что в 1980-х гг. корейцам по-прежнему не позволялось отдыхать за границей{414}.

Рядовые жители страны, правительство и предприниматели так и продолжали сберегать. А нехватку финансов для инвестирования, которая оставалась острой вплоть до конца 1980-х гг., когда впервые появилось устойчивое положительное сальдо по текущим операциям, закрывали с помощью внешних займов. В конце 1960-х и в 1970-х гг. Южная Корея быстрее всех в мире аккумулировала внешние долги, и это в ситуации, когда страны Латинской Америки тоже набирали огромные кредиты.

К 1985 г. страна занимала по объему внешнего долга второе место среди развивающихся государств после Бразилии, притом что численность ее населения была гораздо меньше: внешние займы достигли 53 % валового национального дохода{415}. Однако, благодаря ориентации Южной Кореи на экспорт, доля ее выплат по внешнему долгу относительно к доходам в иностранной валюте стала с 1970 г. сокращаться. Если в том году выплаты в счет погашения основной суммы долга и по процентам составили 28 % от доходов с экспорта, то в начале 1980-х – только 20 %, несмотря на то что в валовом национальном доходе доля внешнего долга и выплаты по нему выросли. Экспортная дисциплина стала для Южной Кореи ключом, отперевшим двери долговой тюрьмы.

Методом парового катка

В период самых интенсивных инвестиций в индустриальное развитие Южной Кореи – примерно с 1965-го до начала 1980-х гг. – в стране возникла модель быстрого реагирования: всякий раз, когда экономика упиралась в препятствия типа внешнего экономического потрясения или внутреннего финансового кризиса, правительство делало в финансовом отношении все необходимое, чтобы сохранить импульс развития. Так, в начале 1970-х гг. вдобавок к мораторию, наложенному на проценты по вкладам черного рынка, правительство генерала Пака заставило государственные банки обменять займы на акции чеболей и отказалось от своей политики высоких процентов по внутренним займам, которую проводило начиная с 1965 г.

Каждый новый кризис правительство встречало с подешевевшими деньгами. Когда разразился первый глобальный нефтяной кризис, а глубокая всемирная рецессия продолжилась с конца 1973-го до 1975 г., правительство резко увеличило объем внутреннего кредитования, в то время как внешний долг страны возрос с 31 до 40 % валового национального дохода. Потом случился второй международный нефтяной кризис 1979 г., и одновременно возросли процентные ставки по американским займам, что послужило спусковым механизмом новой глобальной рецессии в 1980 г. В ответ на это Южная Корея опять подняла объемсвоего внешнего долга – если перед кризисом его снизили до 30 % валового национального дохода, то теперь он возрос до 50 %{416}.

Южная Корея прошла через катаклизм, который в 1982 г. поставил на колени столь же задолжавшие латиноамериканские государства, а затем и Филиппины. И она продолжала занимать в середине 1980-х, когда более локальная рецессия в Восточной Азии испугала малайзийского премьера Махатхира настолько, что он полностью отказался от своей политики поддержки «молодой промышленности» и попал в зависимость от экспортной сборки за счет иностранных инвестиций. Решимость Южной Кореи держаться курса на индустриализацию ясно выражалась в ее отношении к финансам. Своими инвестициями правительство пробивало путь к прогрессу, используя временные девальвации для подстегивания экспорта в периоды застоя{417}. Экономически неэффективные дочерние компании чеболей ликвидировались или сливались с другими.

Такой подход оставался успешным все то время, пока правительство держало в руке финансовый кнут. Со временем, однако, превращение чеболей во все более и более масштабные группы (уровень корпоративной концентрации в Южной Корее был выше, чем в Японии или на Тайване) означало, что крупнейшие заемщики перестали испытывать страх перед своими кредиторами. В начале 1980-х гг., когда тяжелая и химическая промышленности достигли запланированного уровня развития, чеболи сделались очень серьезными игроками.

В 1983 г. каждая из трех крупнейших бизнес-групп – Hyundai, Samsung и Daewoo – поглощала по 10 % всего объема кредитования в стране. Поскольку чеболи оказались крайне закредитованными (у 50 крупнейших компаний средний долг более чем в пять раз превышал стоимость их акций), государственная банковская система была не в состоянии эффективно воздействовать на тех предпринимателей, чье банкротство могло погубить и сами банки. По сути, банки постепенно стали вынуждены предоставлять чеболям все, чего те от них хотели. В 1980-х гг. чеболи, вместо того чтобы соревноваться с более мелкими конкурентами, попросту взялись их перекупать{418}. Они также начали пользоваться своими малозатратными банковскими займами, чтобы основательнее заняться спекуляциями с недвижимостью. Более того, чеболи теперь сами ссужали деньги неофициальным биржам под высокие проценты. Наконец, они использовали свою внутреннюю олигополию, чтобы сокрушить более мелких конкурентов, которых еще не успели перекупить, и чтобы еще эффективнее выжимать деньги из потребителей. Из силы, двигавшей технологический прогресс, чеболи начали превращаться в экономических громил, чей вклад в развитие страны становился все более сомнительным.

МВФ, Всемирный банк, американское правительство и группа южнокорейских экономистов, которые прошли обучение в США и чье влияние стало усиливаться при президенте Чон Ду Хване в 1980-х гг., – все в один голос заявляли, что настало время перейти к финансовому дерегулированию, чтобы обуздать чеболей. Подобная точка зрения не могла не получить значительной поддержки и у населения после 30 лет, в течение которых рядовых вкладчиков заставляли субсидировать крупный бизнес.

В начале 1980-х гг. ставки по депозитам и кредитам в банках поднялись до положительных в реальном выражении. Сами банки были приватизированы с максимальной долей акций в 8 % на одного инвестора, что обеспечивало их некоторую независимость от влияния чеболей. Однако центральное правительство продолжало устанавливать квоты на банковские кредиты, вводить потолки процентной ставки и назначать руководителей высшего звена{419}.

Другие прорыночные реформы обернулись не так, как предсказывали экономисты. Развитие фондового рынка не смогло заставить чеболей соблюдать дисциплину. Когда компании проходили котировку, семьи, владевшие ими, неизменно оставляли за собой контроль за советом директоров и управленческий контроль, а биржи, процветавшие в конце 1980-х гг., просто предоставляли дополнительное финансирование без соблюдения дисциплины в отношении держателей акций. Таким образом, способность банков влиять на политику крупных компаний была подорвана еще сильнее.

Произошла и значительная либерализация небанковских финансовых институтов (non-bank financial institutions, NBFI) – мелких депозитных учреждений без полноценных банковских лицензий – их деятельность разрешили в 1970-х в качестве альтернативы черному рынку. Когда им позволили размножаться, они стали предлагать более высокие процентные ставки, чем банки, и увеличили свою долю в общем количестве депозитов с 25 % в 1976 г. до 63 % в 1989 г., обеспечив себе доминирование. В отличие от банков, однако, чеболи взяли под свой прямой контроль многие NBFI – это уже становилось опасной тенденцией. Потому не было никакой случайности в том, что в 1980-х и в начале 1990-х гг. лидеры чеболей неизменно лоббировали финансовое дерегулирование{420}.

Впрочем, ситуация не выходила из-под контроля до самого 1993 г., когда МВФ и его ратующие за свободный рынок экономисты смогли уговорить правительство Ким Ён Сама снять контроль над движением капитала и дерегулировать краткосрочные займы за рубежом. Именно это привело к потоку краткосрочных внешних долгов, наводнивших Южную Корею между 1994 и 1997 гг. В целом и в противоположность принятому убеждению объем внешнего долга в Южной Корее был в преддверии финансового кризиса не особенно велик, составляя относительно валового национального дохода менее половины от своих взлетов в 1970-х и 1980-х гг.{421} Но когда в 1997 г. из Юго-Восточной Азии пришла волна паники и кредиторы потребовали незамедлительно погасить краткосрочные займы, дефицит ликвидности оказался достаточным, чтобы спровоцировать в Южной Корее серьезный кризис.

Вопреки этому, то обстоятельство, что лишь относительно малая доля кредитов в Южной Корее была перенаправлена в непроизводительную деятельность, например в недвижимость, позволило стране уже в 1999 г. быстро восстановиться. Как и в случае с предшествующими кризисами, правительство организовало слияния и обмен бизнес-единицами между чеболями, с тем чтобы вычистить неэффективно работающие дочерние компании. Именно в результате этой сортировки Чон Чжу Ён со своей Hyundai получил контроль над Kia и, как следствие, полное доминирование в автомобильной отрасли{422}.

В отличие от предыдущих кризисов, на этот раз южнокорейское правительство прислушалось к советам МВФ касательно структурных изменений финансовой системы. В итоге страна приобрела наиболее «ортодоксальную» финансовую систему в Северо-Восточной Азии с независимым Центральным банком, полностью независимыми коммерческими банками, крупными банками, контролируемыми иностранцами, и существенно расширенными правами независимых инвесторов на фондовом и других рынках. Несмотря на то что в начале 2000-х гг. финансовый сектор расшатал возросший потребительский долг, дерегулированная система до сих пор не породила ни одного кризиса. Однако еще предстоит в точности рассмотреть, насколько своевременным был переход Южной Кореи к англосаксонской финансовой системе.

Кроткие тайваньцы не наследуют землю

[5]

Среди общей для стран Северо-Восточной Азии модели с контролем над движением капитала, государственным управлением банками и экспортной дисциплиной Тайвань выбрал самый консервативный подход к финансовому менеджменту, обеспечивающий заемщикам приемлемые кредитные риски.

По сравнению с Южной Кореей, здесь были более высокие процентные ставки и нормы сбережения{423}, а потому и больше внутреннего капитала для инвестиций при меньшей нужде в иностранных займах, ниже уровень инфляции, намного меньше безнадежных кредитов и ничего похожего на повторяющиеся кризисы – банковские и платежных балансов. Азиатский финансовый кризис обошел Тайвань стороной. Тем не менее страна утратила державшийся с 1990-х гг. свой значительный отрыв от Южной Кореи по ВВП на душу населения и в 2010 г. отставала от нее уже на $ 2000{424}.

Причина в том, что финансирование развития, благоразумно или, как в Южной Корее, неблагоразумно осуществленное, хорошо лишь настолько, насколько хороша политическая концепция, на основе которой оно функционирует. Тайвань преуспел в аграрном секторе, поскольку учреждения, ответственные за кредитование аграрного сектора, эффективно поддерживали семейные фермерские хозяйства. Однако в индустрии тайваньское правительство не смогло ни навязать экспортную дисциплину крупным фирмам, ни поддержать мелких производителей, с тем чтобы они выросли, так же эффективно, как это сделали в послевоенное время Южная Корея и Япония. Вместо этого в манере, более напоминающей Германию середины XIX в. или же Японию перед началом Второй мировой войны, островное государство возложило большую часть экспорта на мелкие фирмы. Крупные неэкспортирующие предприятия, которые поставляли сырье или полуфабрикаты, также могли выжимать из мелких фирм средства, что подрывало возможности последних как для технологического обновления, так и для наращивания капитала{425}.

В результате средний тайваньский производитель так и оставался поставщиком для более могущественных транснациональных корпораций. Такая ситуация была связана с решимостью Гоминьдана сохранить весь крупный бизнес во владении государства. Словом, проблема Тайваня заключалась в том, что финансовая политика, которую он принял, активировала далекую от оптимальной промышленную политику.

Гоминьдановцы национализировали крупные тайваньские банки еще задолго до того, как им пришлось бежать на остров под занавес гражданской войны в Китае в 1949 г. Согласно принятому ими закону о чрезвычайном положении, нарушение государственного контроля над движением капитала (произвольно определенное как «подрыв денежного рынка») каралось смертью. Однако Гоминьдан никогда не использовал контроль над финансовой системой для выстраивания своей промышленной политики в угоду крупным компаниям. Кредитование было малораспространенным и краткосрочным. Для сравнения: по данным Чон Ён Ву, в 1983 г. 400 южнокорейских компаний из 137 чеболей потребляли 70 % всех банковских кредитов страны, в то время как 333 ведущим тайваньским компаниям доставалось только 30 % аналогичных кредитов{426}.

Долгосрочные займы для стратегических проектов получить на Тайване частному сектору было чрезвычайно трудно. В стране полностью отсутствовал тот дифференцированный подход к банковскому кредитованию, который использовали МITI в Японии и Совет по экономическому планированию в Южной Корее для поддержки приоритетного развития обрабатывающей промышленности. Не было на Тайване и системы «главного банка», функционировавшей в Японии начиная со Второй мировой войны и в Южной Корее с 1970-х гг., которая позволяла банковскому учреждению тщательно следить за развитием индустриальных предприятий и поддерживать их{427}. Для частных фирм банки мало что делали сверх того, чтобы обслуживать их оборотный капитал, так что предпринимателям на острове приходилось взбираться по технологической лестнице за счет своих текущих доходов или же прибегать к дорогостоящим займам на черном рынке. (Несмотря на более высокие процентные ставки, черный рынок играл и на Тайване значительную роль{428}.) Эти ограничения чрезвычайно затрудняли технологическое обучение.

Неспособность тайваньского правительства, самого деятельного в Восточной Азии, проводить более эффективную промышленную политику дополнялась искусственным удержанием стоимости национальной валюты на низком уровне. Новый тайваньский доллар привязали к доллару США по курсу 40:1 с 1961 г., и так продолжалось до самого 1985 г., несмотря на низкую инфляцию, постоянное активное сальдо торгового баланса (оно было достигнуто уже в середине 1970-х гг., намного раньше, чем в Южной Корее) и многократное увеличение уровня продуктивности. Все эти позитивные изменения в нормальном случае должны были бы поднять стоимость национальной валюты. Чтобы поддерживать курс, Bank of Taiwan накопил к началу 1987 г. резервы иностранной валюты в размере $ 60 млрд, вторые по величине в мире после Японии с ее $ 63 млрд, несмотря на то что вся экономика страны оценивалась менее чем в 10 % от этой суммы{429}. Тайваньский подход с его «дешевой валютой» (сегодня он повторяется на материковом Китае) поддерживал более тяжелую, по сравнению с Японией и Южной Кореей, зависимость страны от низкодоходной переработки товаров транснациональных компаний и их последующего реэкспорта (в 1980-х гг. этот сектор составлял примерно четверть экспорта обрабатывающей промышленности) и от сравнительно низкодоходного экспорта местных частных фирм.

Хронически заниженный валютный курс, возможно, был симптомом неспособности правильно проводить промышленную политику. Дешевая валюта не могла изменить тот факт, что в 1980-х гг. экспорт Южной Кореи и по качеству, и по добавленной стоимости опережал тайваньский, а в следующем десятилетии она догнала и перегнала Тайвань по валовому национальному доходу на душу населения{430}.

В конце 1980-х и в 1990-х гг. Тайвань уступил настоятельным требованиям других стран прекратить манипулирование своей валютой и приступил к дерегулированию внутренней финансовой системы. Подобно Южной Корее, правительство здесь утратило значительную часть своей способности осуществлять промышленную политику из-за того, что использовало банки. В 1991 г. в стране получили лицензии сразу 15 новых частных банков, притом что до того момента их на острове существовало не более двадцати.

Владельцы новых частных финансовых учреждений были неподотчетны государству в своей кредитной деятельности, а Центральный банк даже и не пытался влиять на них с помощью переучета векселей. В то же самое время рыночная доля банков, связанных с правительством, составлявшая 95 % в 1980 г., неуклонно стала уменьшаться. Фондовый рынок, который до этого был практически задавлен правительством Гоминьдан, контролировавшим процесс котировки, в 1980-х пережил подъем, проложив новые пути для финансирования без участия правительственных структур; то же произошло и с зарубежными займами. Местный рынок кредитов упал, после того как доля совокупных пассивов тайваньских фирм снизилась в среднем более чем с 30 % в 1980-х гг. до менее чем 20 % к началу 2000-х. Между тем курс тайваньского доллара вырос, потребительские кредиты впервые сделались широко доступными, и возник пузырь активов, хотя и менее деструктивный, чем в Японии{431}.

В отличие от Японии и Южной Кореи, финансовое дерегулирование началось на Тайване еще до того, как лидеры его экономики достигли высокого уровня технологического прогресса и независимости от поставщиков иностранных технологий.

Желаете ошибиться?

Несмотря на несовершенство финансовой политики, тайваньская экономика по-прежнему остается вариацией на тему успешного развития Северо-Восточной Азии. Фактически Тайвань, подобно Японии и Южной Корее, держал свою банковскую систему на коротком поводке до конца 1980-х гг., когда ВВП на душу населения в стране уже составлял $ 10 000. Так же долго правительство удерживало и контроль над движением капитала. Время, выбранное для перехода к более открытой финансовой системе, оказалось не самым лучшим, но и катастрофой это тоже назвать было нельзя. Если вам нужны образцовые примеры катастрофы финансовой системы, обратитесь к Юго-Восточной Азии.

Там мы увидим такое же разнообразие различных уровней правительственного «благоразумия» в управлении финансовыми системами, как и в Северо-Восточной Азии, – от более благоразумных Малайзии и Таиланда через менее ортодоксальную Индонезию до Филиппин, применявших сходную с Южной Кореей финансовую стратегию высокой внешней задолженности. Филиппины переняли и корейский подход, предлагая по внутренним сбережениям в основном отрицательные процентные ставки, что позволило снизить долю валовых сбережений примерно до четверти валового национального дохода, так же как в Южной Корее{432}. Но ни в одной из стран Юго-Восточной Азии – благоразумной или инициативной – банковская система не поддержала эффективно национальную индустриализацию.

Определяющая переменная здесь состоит не в том, кому принадлежит финансовая система, и не в том, как она управляется, а в деловой среде. Во всех государствах Юго-Восточной Азии банковская система финансировала экономику, в которой ведущих предпринимателей едва подталкивали к производству и не подвергали экспортной дисциплине. Это привело к двум серьезным проблемам. Во-первых, обрабатывающая промышленность приобрела крайне мало технологических возможностей; во-вторых, отсутствие экспортной дисциплины означало и отсутствие обратной информационной связи с экспортом, чье наличие способствовало улучшению качества банковских займов в Северо-Восточной Азии. Когда в Юго-Восточной Азии правительства судорожно пытались продвигать индустриализацию, как, например, администрация Махатхира в Малайзии, они, обучаясь менее эффективно, наделали сравнительно больше безнадежных долгов, чем в Северо-Восточной Азии{433}.

Более финансово благоразумные государства Юго-Восточной Азии, несмотря на все ошибки с индустриализацией и воспоследовавшие просроченные кредиты, подготовившие азиатский финансовый кризис, смогли пережить издержки от своих ранних попыток развивать импортозамещение в 1950-х гг. Однако в начале 1980-х гг. Малайзия, Таиланд и Индонезия поддались призыву к финансовому дерегулированию. Фактически это означало передачу возрастающего контроля над финансовой системой частным предпринимателям, чьи интересы коренным образом расходились с интересами национального развития. Эти предприниматели, и без того не подчинявшиеся экспортной дисциплине, получили также гораздо расширенный доступ к зарубежным источникам финансирования. Такое развитие событий привело к взрывным глубоким кризисам в Малайзии, Таиланде и Индонезии, которые начались в 1997 г. и от которых эти страны так до конца и не оправились.

Филиппины – государство, стоящее особняком в Юго-Восточной Азии, уже продемонстрировало путь к финансовой катастрофе в 1980-х гг., когда потерпела крах и Латинская Америка. В обоих регионах кризис спровоцировало рекордное после Второй мировой войны увеличение в 1980 г. процентных ставок в США – ход, предпринятый американским правительством, чтобы справиться с инфляцией у себя дома, но имевший негативные последствия для всего мира{434}.

Как и другие страны, Филиппины не смогли больше позволить себе обслуживание огромных внешних долгов, номинированных в долларах. Поскольку процентные ставки в долларах росли, а филиппинский песо по отношению к доллару опускался, расходы страны стали по спирали опережать займы, так и не приведшие к значительному увеличению экспортного потенциала Филиппин, особенно в обрабатывающей промышленности. В период правления Фердинанда Маркоса с 1965 по 1986 гг. доля экспорта в ВВП государства увеличилась с 20 до 26 %, в то время как стоимость обслуживания долгов по иностранным займам выросла более чем в 10 раз{435}. Более того, страна еще в 1950-х гг. приватизировала банковскую систему в пользу олигархии, и ее банки, так же как и правительство, оказались банкротами. Филиппины первыми в Юго-Восточной Азии проложили тропу во внутренние круги финансового ада.

Как в Южной Корее, но с иным исходом

Не масштаб зарубежных заимствований сделал катастрофу на Филиппинах неизбежной. Еще буквально накануне кризиса 1980-х гг. внешние долги страны составляли меньшую, чем в Южной Корее, долю от стоимости производимой продукции{436}. Если бы Маркос поступил так же, как Пак Чон Хи, и мобилизовал банковскую систему на поддержку промышленной политики, контролируемой экспортной дисциплиной, то Филиппины вполне могли бы последовать путем Южной Кореи. Но вместо этого Филиппины проделали менее чем за полвека стремительный путь вниз от государства вдвое богаче Южной Кореи до государства в 11 раз беднее{437}. Отсутствие экспортных приоритетов в производстве вкупе с готовностью пускаться в рискованные игры c финансовыми инструментами привели к худшей из возможных политических комбинаций. Не имея целью добиться более высоких промышленных стандартов в виде продукции, пригодной для экспорта, предпринимательская элита Филиппин манипулировала банками с такой неограниченной свободой, что эта страна в нашем исследовании более всего подходит под определение клептократии.

Традиция расхищать финансы у национальной элиты появилась задолго до обретения страной независимости в 1946 г. Еще в 1916 г. Вашингтон передал всю финансовую власть и большую часть законодательной власти своей колонии, а кроме того, спонсировал создание достаточно большого государственного инвестиционного банка. Филиппинский национальный банк (Philippine National Bank, PNB) был основан с целью финансировать развитие колонии в лучших традициях воспитания «молодой промышленности» в самих Штатах. Американский генерал-губернатор Фрэнсис Бёртон Харрисон пообещал, что банк «будет способен поддержать любые усилия правительства, направленные на развитие страны»{438}. PNB сделался официальным местом хранения всех правительственных средста и в течение пары лет накопил две трети всех активов национальной банковской системы.

Оставалась проблема: кого или что кредитовать PNB? Филиппинская экономика строилась вокруг так называемых «договоров о свободной торговле» c США, в реальности представлявшими собой протекционистские сделки, которые заставляли колонию сосредоточиваться на сельском хозяйстве{439}. Сельскохозяйственный экспорт с Филиппин в США не облагался ввозными пошлинами, в то время как экспортеры, не связанные с колонией, наталкивались на практически непреодолимые тарифные барьеры.

Хотя в 1930-х гг. сахар, кокосовые орехи и другие сельскохозяйственные культуры составляли 80 % всего объема внешней торговли государства, экспортная дисциплина в нем не работала, поскольку без различия в ставках таможенных пошлин продукция была неконкурентоспособна. (Вот почему, после того как в 1970-х гг. Америка урезала Филиппинам не облагающиеся пошлиной экспортные квоты, сельскохозяйственный сектор страны остался совершенно беспомощным в силу своей неэффективности.) Но предпринимателям на это было наплевать. Филиппинская элита строила поместья и разбивала плантации, яростно сопротивляясь любым политическим попыткам заставить ее производить товары на экспорт. В таких условиях просто не существовало предпринимателей, которые соблюдали экспортную дисциплину и которых мог бы поддержать своими займами PNB, отсутствовала полезная информационная обратная связь со стороны внешних рынков, и поэтому государственный инвестиционный банк представлял собой бомбу замедленного действия. Спустя каких-нибудь пять лет после того, как в 1916 г. власть была передана Маниле, PNB обанкротился в первый раз, ссудив огромные суммы местным олигархам, не сумевшим расплатиться по своим займам.

Так возникла модель воровства и растрат, которые на Филиппинах никогда и не переводились. Уже через три года после получения независимости в 1946-м государство снова оказалось на грани банкротства, растранжирив $ 620 млн из средств на восстановление страны, оставленных уходящими колониальными властями{440}. Начиная с 1950-х гг. Филиппины стали в Восточной Азии своего рода наркоманом у МВФ и Всемирного банка, хотя им предлагалось больше различных программ и планов «повышения эффективности», чем любой другой стране в этом регионе, в попытках остановить «кровоизлияние» их финансовой системы. В конце 1950-х Филиппинам была предписана приватизация банковской системы (то же самое советники правительства США в 1957 г. предложили сделать и Ли Сын Ману в Южной Корее). Но в отсутствие экспортной дисциплины банки просто превратились в личные копилки для предпринимательских семейных кланов, в то время как издержки по любым неудачным проектам продолжали брать на себя Центральный банк и государство. К тому времени, как в 1965 г. президентом Филиппин был избран Фердинанд Маркос, в стране насчитывалось 33 частных банка, и почти каждое крупное бизнес-семейство контролировало как минимум один из них. В 1964 г. случилось первое в бесконечной серии банкротств частных банков, когда Republic Bank, принадлежавший предпринимателю, занимавшемуся как виноделием, так и древесиной, рухнул, и его пришлось передать PNB{441}.

Фердинанд Маркос пришел к власти с обещанием радикальных перемен. В качестве и избранного президента, и военного диктатора с 1972 г. он делал те же самые политические заявления перед своим народом, что и Пак Чон Хи, избранный президентом в 1963 г. и ставший диктатором через несколько дней после Маркоса в 1972 г.{442} Филиппинский лидер поклялся, что будет осуществлять земельную реформу, бороться за промышленное развитие и приструнит, как он выразился, «старых олигархов», тех же, кого Пак называл «раскрепощенными аристократами». Оба государственных мужа определили симптом проблемы – предпринимателей, мало способствовавших национальному развитию. Но, в отличие от Пака, Маркос не навязывал экспортные требования и не взял на себя снова контроль над приватизированной банковской системой. За время пребывания его у власти провалы в финансовом секторе усугубились до предела, из-за того что предприниматели использовали свои частные банки для собственного обогащения самым бесстыдным образом.

Больше всего они злоупотребляли льготными кредитами. Как и в Южной Корее, филиппинский Центральный банк переучитывал займы коммерческих банков, но без всякого акцента на соблюдение экспортных требований и без промышленной стратегии, способной привести к экспорту{443}. Двое ученых, которые наблюдали за деятельностью Центрального банка Филиппин в начале 1980-х гг., пришли к одному и тому же выводу: «…основанием для переучета векселей могла служить буквально любая экономическая деятельность. ‹…› Центральный банк – это „кредитор первой инстанции“»{444}. Они отметили, что под переучет векселей попадали все займы, в том числе на торговлю табаком, переработку кокосовых орехов и даже торговлю акциями (последняя была введена вслед за докладом Всемирного банка и МВФ, призывавшим к расширению филиппинских рынков ссудного капитала){445}.

В последние годы правления Маркоса банки его главных «кумов» финансировали от четверти до половины своих активов деньгами из Центрального банка. Например, один из банков, принадлежавших Роберто Бенедикто, владельцу асьенды «Эсперанса», чью сахарную империю на острове Негрос мы посетили, половину своих активов финансировал с помощью переучета векселей из Центрального банка, и так продолжалось начиная с 1979 г. до самого наступления кризиса в 1984 г. Бенедикто почти ничего не производил, а экспортировал только сырье; его главный бизнес вне сахарных плантаций был связан с медиа и телекоммуникациями. Так называемый Объединенный банк кокосовых плантаторов (United Coconut Planters Bank), контролировавшийся Дандингом Конхуангко, любителем петушиных боев и ближайшим другом Маркоса (ему и сейчас славно живется на Негросе), преуспевал за счет переучета векселей и беспроцентных депозитов от назначенного государством налога на производство кокосов. Последний представлял собой гаргантюанскую по объему субсидию, и с ее помощью Дандинг поднял свой банк с 19-го в стране места по объему активов в 1976 г. на четвертое к 1983 г. Но для индустриализации он не сделал ничего, если только не считать производство пива и рома. Да и сам Маркос лично использовал иностранные займы, гарантированные Центральным банком, для покупки недвижимости на Манхэттене{446}.

Вину за развал своей экономики в середине 1980-х гг. сами филиппинцы часто возлагают на DOSRI[6] – займы для «директоров, чиновников, акционеров и им подобных». Финансовая система коллапсировала в оргии кредитования аффилированных лиц. Однако оно стало только непосредственной, но не решающей причиной кризиса. В Южной Корее банки также отдавали основную массу займов своему владельцу – государству и его любимым союзникам, таким как Чон Чжу Ён, но это не привело к коллапсу. Вместо кредитования аффилированных лиц решающей причиной финансовых кризисов на Филиппинах и в других странах Юго-Восточной Азии стало отсутствие экспортной дисциплины для местных фирм и, как следствие, отсутствие обратной связи между экспортными рынками и финансовой системой. Эти недостающие звенья, которые автоматически оказываются на своем месте, когда проводится политика поддержки местных производителей, работающих на экспорт, и приводят к хищениям. Как пишет автор авторитетного исследования филиппинского финансового сектора: «В отличие от своих коллег в Южной Корее и на Тайване, филиппинские предприниматели могли совершенно спокойно взять деньги и сбежать с ними»{447}.

Когда в начале 1980-х гг. убийственный финансовый кризис уже закипал на Филиппинах, Центральный банк еще больше расширил переучет векселей, перекачивая деньги в экономику, потому что это был единственный способ поддержать финансовую систему на плаву. Когда же процентные ставки в США подскочили до 19 %, а объем производства сократился, Филиппины уже не могли выплачивать проценты по внешнему долгу. В октябре 1983 г. Маркос ввел мораторий на выплату долгов. Однако это лишь ускорило отток капитала, усиливавшийся также тем, что в своем большинстве контроль над движением капитала был снят еще в начале 1970-х по предложению МВФ и Всемирного банка. Все, что оставалось делать для решения финансовых проблем, это печатать деньги. Подобно Южной Корее, Филиппины привыкли к высокому уровню инфляции, вызванной переучетом векселей. Однако в середине 1980-х гг. цены выросли слишком сильно. Темпы инфляции в 1984 г. составили 50 %, а курс валюты просел с 7,5 песо за доллар в 1980 г. до 20 – в 1986 г. Вслед за массовым снятием вкладов населением, национализацией банков и закрытием крупных инвестиционных компаний в 1981 г. пришлось закрыть еще четыре банка{448}. В феврале 1986 г. на фоне масштабных протестов Маркос сбежал на самолете, предоставленном правительством США. К тому времени кризис достиг зенита, поглотив четверть национальной экономики{449}.

Катастрофа положила конец связи Филиппин с особо извращенной формой финансирования экономического развития. В 1985 г. Центральный банк избавился от крайне заниженных ставок по переучетам векселей, которые вдохновляли оргии «приоритетного» кредитования, где главный приоритет отдавался хищениям. Два крупных государственных банка – PNB и Банк развития Филиппин (Development Bank of the Philippines) списали свои активы, состоявшие в основном из займов, на 67 и 86 % соответственно, после того как долгие годы предоставляли кредиты «по просьбам» дружков Маркоса. В 1993 г. правительство переписало долги в размере $ 12 млрд из балансовой ведомости Центрального банка на счет казначейства. Все это было оплачено по большей части за счет троекратного увеличения правительственного долга в конце 1980-х гг.

Долговые обязательства умышленно выпускались в виде облигаций крупного достоинства, которые были недоступны обычным гражданам, продолжавшим хранить сбережения в банковской системе, обычно с отрицательными процентными ставками. Банки реабилитировались путем бесплатных займов у общества и вложением этих денег в высокодоходный национальный долг{450}. Это было весьма похоже на то, как Пак Чон Хи во время кризиса 1972 г. наложил мораторий на выплаты процентов, с той разницей, что на Филиппинах банковская система не оказала ни малейшего положительного влияния на развитие экономики. Сегодня здесь в банковском деле преобладают частные и иностранные кредиторы (по большей части недавно лицензированные), которых держат на более коротком поводке регулирования, чем раньше, не предлагая им переучет векселей, но которые между тем очень хорошо зарабатывают. Разумеется, они по-прежнему не в состоянии финансировать модернизацию промышленности.

Что ж, если филиппинское правительство не способно проводить политику поддержки «молодой промышленности» и внедрить экспортную дисциплину, есть определенный смысл в том, что оно не занимается раздуванием финансов. Филиппины претерпели всё, о чем неоклассические экономисты в 1950-х и 1960-х гг. предостерегали Южную Корею из-за агрессивного подхода Пак Чон Хи к финансовым вопросам. Тем не менее никакой катастрофы там не случилось, потому что Пак тратил деньги на обеспечение технологического прогресса. На Филиппинах же просто творилось финансовое безумие без системы и метода.

Есть пророческая фотография, которая появилась в филиппинских газетах в конце 1978 г., на ней Фердинанд Маркос запечатлен уже под самый занавес своего режима. Ферди, его супруга Имельда, министр финансов Вирата и управляющий Центробанком Ликарос стоят со свечами в помещении государственного монетного двора в Кесон-Сити, глядя на то, как здание освящается служителем церкви. На переднем плане прекрасно видимая на страницах газет, но, очевидно, совсем не замечаемая присутствующими, красуется табличка с надписью: «Просьба руками не трогать!»

Провал вопреки благоразумию

Если урок, полученный Филиппинами, учит тому, что успех в развитии обеспечивает не только мобилизация денег, то Малайзии и Таиланду пришлось усвоить более жесткую версию урока, преподанного Тайваню. Оказывается, финансовое благоразумие менее важно, чем целенаправленное совершенствование технологий.

Малайзия была самым осмотрительным государством в Юго-Восточной Азии. Отчасти это результат ее тесных исторических взаимоотношений с Сингапуром (включая неудавшийся союз с 1963 по 1965 гг.), офшорным финансовым центром. Офшорные центры по самой их природе проводят консервативную денежную и банковскую политику, поскольку именно своей надежностью (и секретностью) они и привлекают к себе финансы. Малайзия росла в этой консервативной традиции и даже не переходила на собственную валюту до 1967 г., а потом, вплоть до 1973 г., установила привязку своей денежной единицы к сингапурскому доллару. Центральный банк Малайзии (Bank Negara Malaysia) не был подлинно независимым от правительства, но взращивался в традиции ортодоксальной денежно-кредитной политики и тщательного надзора за другими банками. С 1962 по 1980 гг., как до, так и после валютного размежевания с Сингапуром, это учреждение бессменно возглавлял один и тот же управляющий по имени Тун Исмаил Мохамед Али.

Как и на Тайване, правительство располагало всеми возможными инструментами контроля над финансовой системой, которых при правильном применении было бы совершенно достаточно, чтобы проводить политику эффективного развития. Помимо двух больших контролируемых государством банков, правительство управляло центральным пенсионным фондом, действовавшим по принудительной схеме, и другими добровольными сберегательными схемами – их можно было использовать в качестве прямых сбережений на цели развития. Согласно исследованию, контролируемая правительством доля среди всех финансовых активов достигала 64 % в 1980-м, за год до прихода к власти Махатхира Мохамада{451}. Но ни один из малайзийских лидеров, включая и самого Махатхира, не использовал эти деньги для поддержки индустриализации на основе экспорта.

Центральный банк Малайзии обладал более чем достаточным бюрократическим потенциалом, чтобы укрепить экспортную дисциплину через политику льготного кредитования. Но в отсутствие политических установок он только символически производил переучет векселей по экспортным займам коммерческих банков. Главная деятельность, которая отводилась Центральному банку и которая была востребована сменявшими друг друга правительствами, заключалась в проведении политики равных возможностей, когда он требовал от подчиненных банков соблюдать минимальные квоты по займам для заемщиков из бумипутра{452}. Когда дело дошло до спонсирования крупных индустриальных проектов, Махатхир отказался от услуг Центрального банка. Вместо этого он использовал иностранные займы, гарантированные государственным казначейством, два национальных государственных банка, управляемые правительством накопительные пенсионные фонды и национальную нефтяную компанию Petronas. Ни один из этих институтов не усилил экспортных требований по займам, и каждое по прошествии нескольких лет вынуждено было списать безнадежные долги на миллиарды долларов. А Bank Bumiputera, государственный инвестиционный банк, созданный в 1960-х гг., постоянно требовал финансовой помощи.

Типичная для Махатхира невнятная смесь экономического планирования в духе Северо-Восточной Азии с дерегулированием и приватизацией определяла его промышленную и финансовую политику. Точно так же как он сочетал новые государственные проекты «молодой промышленности» с приватизацией старых государственных предприятий, так он сочетал и государственную мобилизацию финансов для своих промышленных проектов с либерализацией других частей финансового сектора таким образом, что подрывал долговременные возможности государства по формированию развития. Особенно негативную роль сыграли финансовое дерегулирование и реформы, направленные на расширение местного фондового рынка.

Уже в самом начале своего президентства, когда он поддерживал такие проекты, как Perwaja и Proton, Махатхира убедили либерализировать процентные ставки. Государства Северо-Восточной Азии использовали потолки процентных ставок в ключевые периоды своего развития, поскольку, если банкам дать полную свободу начислять любые проценты, они перестанут кредитовать индустрию и вместо этого обратятся к потребительскому кредитованию. Именно это и случилось при Махатхире в Малайзии. После дерегулирования самым легким и привлекательным способом для банка выдавать займы под высокие проценты оказались ссуды для строительства объектов недвижимости и закладные. Как следствие, в секторе недвижимости доля банковского кредитования выросла примерно от одной пятой в конце 1970-х гг. до более одной трети в 1980-х гг.{453} Хотя предполагалось, что Малайзия находится на пути индустриализации, в ней на самом деле разразился бум строительства недвижимости. Куала-Лумпур с его не ко времени построенными роскошными высотками, резко контрастирует со столицей Тайваня Тайбэем, который в конце 1980-х все еще выглядел, согласно наблюдению Роберта Уэйда, как «помесь трущобного поселка с пересыльным лагерем»{454}. На Тайване финансовые ресурсы в подавляющей своей массе шли на нужды промышленности.

В 1989 г. правительство Махатхира провело закон о финансовых услугах, дерегулировавший фондовые биржи. Новый закон создал все условия для того, чтобы столичная фондовая биржа Kuala Lumpur Stock Exchange (KLSE) стала расти как на дрожжах. К сожалению, это оказалось самым впечатляющим проявлением экономического развития Малайзии в 1990-х гг. Во время игры на повышение в 1993 г. капитализация рынка ценных бумаг вчетверо превысила ВВП страны, чего больше нигде в мире не наблюдалось. Объем торгов в тот год превысил объем за все предыдущее десятилетие и в некоторые дни превышал продажи даже на Нью-Йоркской фондовой бирже. Даже ближайший политический соратник Махатхира Даим Зайнуддин, его доверенное лицо и министр финансов, вынужден был заметить в эти сумасшедшие дни: «Похоже, в стране теперь вообще никто не работает. Только и слышно разговоров, что про акции»{455}.

Однако уже в 1994 г. рынок ценных бумаг выдохся, а в 1997-м рухнул. Постепенно малайзийцы вместе с их правительством осознали, что рынок ценных бумаг сам по себе еще не является провозвестником современности. Совершенно не заметно, чтобы KLSE да и любой другой из фондовых рынков Восточной Азии, взращенных и вдохновленных Всемирным банком и МВФ в 1990-х гг., внесли значительный вклад в развитие своих стран. Рынок, например, никак не применил жесткую акционерную дисциплину в отношении корпораций, попросту не желавших замечать существования миноритарных инвесторов. Понятно также, что еще одна причина, по которой фирмы столь охотно забирали наличность с рынков, заключалась в том, что ее поставщики были менее скрупулезны, чем банкиры. Предприниматели частенько применяли метод «строительства пирамиды», размещая пакеты акций, котируемые один над другим, что позволяло им контролировать фирмы, находящиеся в основании пирамиды, обладая минимальным количеством акций. Затем они выводили наличность и другие активы из этих фирм, грабя таким образом миноритарных инвесторов.

Огромные прибыли путем инсайдерских сделок делались также на поприще приватизации, проводимой Махатхиром. Прибыли закреплялись без тендеров за частными фирмами и, как правило, затем использовались для вливаний в котируемый бизнес, предоставляя каждому, кто обладал инсайдерской информацией, получать шанс подзаработать, покупая акции котируемых фирм, которые вот-вот должны были получить новые активы, или же продавая акции котируемых фирм, чья стоимость сначала поднималась в цене ложными слухами о вливаниях активов{456}.

Все это стало отличным развлечением для инсайдеров, и, повторяя опыт таких стран, как Россия, Малайзия породила уйму миллионеров и миллиардеров, нажившихся на финансовых спекуляциях. Однако с точки зрения экономического развития приключения на фондовом рынке были в лучшем случае бесцельным развлечением. А может, и того хуже, поскольку кредитование с целью продажи акций вытесняло собой финансирование индустрии подобно займам на строительство недвижимости. В 1990-х гг. только четверть займов малайзийских коммерческих банков направлялась в обрабатывающую промышленность, сельское хозяйство, добычу полезных ископаемых и другую производственную деятельность. Исследование деятельности частных производителей на уровне отдельных фирм, предпринятое Центральным банком, выявило, что малайзийские компании получали из банков только 10–14 % совокупного финансирования, в то время как в Японии на пике индустриализации в 1960 – 70-х гг. эта доля составляла 40–50 %, а на Тайване – более 30 %. Малайзийские фирмы были поставлены в очень тяжелую зависимость от своей нераспределенной прибыли – в такой ситуации невозможно было возмещать затраты на устойчивые технологические улучшения или создавать масштабные компании{457}.

Малайзия никогда не нуждалась в финансах для инвестиций. Валовой уровень сбережений в этой стране в преддверии азиатского финансового кризиса был на несколько процентных пунктов выше, чем в Южной Корее{458}. Но финансы направлялись на ложные цели, и со временем эта проблема обострялась, потому что правительство постепенно теряло контроль над финансовой системой. Одержимость Махатхира фондовым рынком в значительной мере постоянно подстегивалась стремлением малайзийских националистов превзойти финансовые рынки Сингапура. KLSE и Сингапурская фондовая биржа до самого 1990 г. оставались тесно связанными друг с другом: в сущности это был один и тот же рынок, но с двумя географически разобщенными торговыми площадками. Подобно тому как Южная Корея была мотивирована исторической враждебностью к Японии, так и Малайзия испытывает враждебные чувства по отношению к своему бывшему партнеру 1960-х гг. К сожалению, подражание финансовой политике зарубежного финансового центра, а не промышленно развитого государства было последним, что требовалось Малайзии.

Малайзия пережила свои плохо задуманные проекты индустриализации и отвлечение ресурсов, вызванное дерегулированием фондового рынка и банковского дела, поскольку ее валютная политика и надзор за банками оставались консервативными. Центральный банк смягчил напор правительственного дерегулирования, усилив надзор за коммерческими банками в конце 1980-х гг. и еще раз в 1994 г., продолжая одновременно настаивать на объединении мелких финансовых учреждений. Он пытался наложить долговременное ограничение в 20 % на размер индивидуальных долей у владельцев банков, хотя в 1990-х гг. политики неоднократно преодолевали этот запрет{459}. Небанковские финансовые учреждения оставались под строгим контролем. Наконец Центральному банку удалось добиться и того, чтобы в потоке внешнего долга, захлестнувшего страну перед финансовым кризисом, продлить срок погашения кредитов в среднем дольше, чем в Таиланде и Индонезии, и лучше застраховаться от девальвации валюты.

Во время кризиса государству не пришлось закрыть ни одно финансовое учреждение, хотя многим банкам и связанным с властями компаниям потребовалась помощь, включая даже такие денежные резервуары, как Petronas и Employees Provident Fund{460}. В сентябре 1997 г. Махатхир вызвал настоящий глобальный фурор, когда он потребовал на ежегодном совместном совещании МВФ и Всемирного банка в Гонконге, чтобы торговля валютой была «объявлена незаконной». Надо признать, что его позиция была ничуть не более нелепой, чем у МВФ, который пытался использовать совещание, чтобы изменить свой устав и тем самым еще сильнее подтолкнуть страны к большему дерегулированию торговли валютой в то время, когда такое дерегулирование вызвало региональную катастрофу. Но куда хуже было то, что Махатхир потратил впустую большую часть своего премьерского срока, занимаясь у себя в стране несвоевременным дерегулированием торговли валютой, банковского дела и финансовых рынков. Он предстал в Гонконге изготовителем оружия, требующим прекращения войны.

Награда за послушание

Нападки Махатхира на международные организации, равно как и запоздалое и временное возвращение в Малайзии контроля над движением капитала в 1998 г., превратили его в мальчика для битья азиатского финансового кризиса{461}. Правительство Таиланда, напротив, считалось лучшим учеником МВФ и Всемирного банка. Однако именно Таиланд в результате кризиса пострадал сильнее, чем любая другая страна в регионе, что служит печальным комментарием к его статусу. Таиланд к тому же стал страной, в которой азиатский финансовый кризис и начался.

В отличие от всех остальных государств Юго-Восточной Азии, Таиланд никогда не был чьей-либо колонией. Тем не менее история страны полна примеров того, как ее правительство прислушивалось к самым неподходящим советам. Начиная с подписания «договора Бауринга» о дружбе и торговле Королевства Сиам c Великобританией в 1855 г. и до 1926 г. британские посредники могли убеждать Таиланд применять самую низкую во всей Азии ввозную пошлину в размере всего 3 %. Это обусловливало невозможность проведения в стране протекционистской политики по отношению к «молодой промышленности», в результате чего в Таиланде так и не появилось фирм, конкурентоспособных на внешнем рынке. Местные финансовые учреждения также оставались слабыми, а значит, иностранные компании доминировали в любой сфере экономики, где требовалась концентрация капитала, включая добычу олова, лесопильные предприятия, морские перевозки, не говоря уже собственно о банковском деле. Самой капиталоемкой деятельностью, которой тайские предприниматели успешно занимались перед концом абсолютной монархии в 1932 г., являлась очистка риса, где необходимое оборудование было относительно дешевым.

Во время Второй мировой войны и сразу после нее отсутствие в стране европейцев и американцев, а также наличие более развитой государственной бюрократии позволили местным предпринимателям впервые заняться банковским бизнесом и страхованием. Как раз тогда возникли четыре самые крупные тайские финансовые группы{462}. Крупнейшая из них, Банк Бангкока (Bangkok Bank), стала и крупнейшим банком Юго-Восточной Азии. Как мы уже отметили выше, в этот же период тайские правительства начали реализовывать стратегию импортозамещающей индустриализации, самую продолжительную в Юго-Восточной Азии, с массовыми кампаниями по развитию различных отраслей экономики, продолжавшимися до 1980-х гг. Все это финансировалось частными банками, которые стали обладателями небольших пакетов акций во многих фирмах. Однако в отсутствие экспортной дисциплины промышленники не производили продукцию, конкурентоспособную в мировом масштабе{463}.

Могущественные банковские группы (они находились в частном владении, но подкреплялись также акциями, принадлежавшими правительству, военным и королевской семье) контролировались самым независимым, консервативным и профессионально управляемым центральным банком во всей Юго-Восточной Азии. Банк Таиланда (Bank of Thailand, BOT), основанный в 1942 г., с конца 1940-х тесно сотрудничал с Всемирным банком и МВФ, которые регулярно занимались обучением его персонала{464}.

Чиновники ВОТ воспринимали себя не столько как управляющих развитием, сколько неподкупными полицейскими в стране, подверженной кумовскому поведению в бизнесе. Как и в случае с Bank Negara Malaysia, центральный банк в Таиланде осуществлял переучет векселей по банковским займам лишь в очень небольшом объеме, не допуская инфляции. Большинство кредитов в стране шло не в обрабатывающую промышленность, а на выращивание главных экспортных культур, важнейшей из которых был рис. Доля займов, направлявшихся из коммерческих банков в обрабатывающую промышленность, росла очень медленно: с 10 % в 1958 г. до примерно 25 % в конце 1980-х, почти так же, как и в Малайзии. Отличие в структуре займов между этими странами до конца 1980-х гг. заключалось в том, что доля кредитования недвижимости была в Таиланде гораздо меньше по объему{465}.

Слабость финансовой политики правительства Таиланда обусловливалась тем, что начиная с 1970-х гг. правительство выдало лицензии значительному числу небанковских финансовых учреждений и фирм, оперирующих ценными бумагами. Делалось это для привлечения дополнительных вкладов на высокодоходные счета за пределами официального банковского сектора, создавая новые источники финансирования в напряженное десятилетие нефтяных кризисов и поддерживая усиленную конкуренцию между обычными банками. Логика этого процесса почти не отличалась от той, что двигала в 1970-х гг. лицензированием небанковских финансовых учреждений в Южной Корее, чтобы создать альтернативу черному рынку. Только в Южной Корее этот процесс происходил в условиях экономики, подчинявшейся экспортной дисциплине. В обеих странах на неформальный банкинг активно покушался частный бизнес, однако неудивительно, что результаты этого воздействия оказались в Таиланде более губительными. Серия операций по спасению и закрытий финансовых компаний в середине 1980-х гг. отразилась и на небанковском секторе, где к тому времени накопилась уже четверть всех активов финансовой системы, и высветила риски его захвата{466}.

Несмотря на угрожающие симптомы, МВФ и Всемирный банк развязали кампанию по ускорению дерегулирования в финансовом секторе, а кризис небанковских учреждений не оказал заметного эффекта на готовность тайского правительства воспринять советы международных организаций. Тенденция эта усугублялась тем, что к началу 1980-х гг. почти все экономисты, работавшие в Bank of Thailand и в правительстве страны, обучались в США и с энтузиазмом верили в универсально применимую, направленную на дерегулирование финансовую политику.

В период с 1989 по 1991 гг. процентные ставки в Таиланде были почти целиком либерализированы, а потолки ограничений по процентам на займы или депозиты отменены. Это наряду с лицензированием еще большего числа небанковских финансовых учреждений, дальнейшим ослаблением ограничений фондового рынка и отменой большинства оставшихся контрольных функций касательно движения капитала привело к буму потребительского кредитования, похожего на тот, что случился в Малайзии{467}. Хотя, пожалуй, финансовая система в Таиланде была захвачена бизнесом еще сильнее, поскольку контролирующие функции Центробанка были здесь подорваны экспансией небанковских финансовых учреждений, которые предпринимателям было проще прибрать к рукам.

Как и повсюду в Юго-Восточной Азии, стремительный рост в конце 1980-х гг. низкодоходной переработки для реэкспорта товаров транснациональных корпораций помог убедить тайское правительство, что оно управляет экономическим развитием страны вполне компетентно. И к тому же, как это было везде в Юго-Восточной Азии, Таиланд никогда не страдал от нехватки инвестиционно привлекательных финансов. Начиная с 1950-х прирост банковских сбережений намного опережал экономический рост. Доля совокупных валовых сбережений в период, непосредственно предшествовавший кризису 1997 г., составляла 35 %, т. е. была на равных с Южной Кореей и только слегка уступала этому показателю в Малайзии{468}. Проблема опять-таки заключалась в отсутствии эффективной политики поддержки «молодой промышленности» на фоне преждевременного финансового дерегулирования. Эти два обстоятельства означали, что обильные тайские сбережения, раздутые ненужным и спекулятивным иностранным капиталом, оседали совсем не в тех местах, где требовалось, чаще всего в спекулятивных инвестициях в недвижимость. На целое десятилетие (1987–1996 гг.) Таиланд сделался самой быстрорастущей экономикой в мире, но это еще не означало перехода к долговременному экономическому развитию{469}.

Бум недвижимости, начавшийся в стране в конце 1980-х, заметно ускорился в начале 1990-х. С 1988 по 1996 гг., согласно официальным показателям (скорее всего, меньше реальных), доля займов для вложений в недвижимость выросла в банковских активах с 6 до 15 %, а в активах финансовых компаний – с 9 до 24 %{470}. Расцветший пышным цветом фондовый рынок Бангкока, чей индекс вырос с 600 в 1990 г. до более чем 1400 в 1996 г., предоставлял еще больше финансов для инвестиций, которые так же обычно шли в сектор недвижимости. Туда же направлялись и краткосрочные иностранные займы, доля которых за несколько лет до начала кризиса достигла почти четверти всех инвестиций{471}.

Отсутствие экспортной дисциплины и какого-либо защитного механизма, основанного на контроле над движением капитала, означало, что грядущая катастрофа маячила на горизонте, словно нефтяной танкер. По мере того как разрастался пузырь активов, в Таиланде ежегодно рос дефицит по текущим операциям: в 1990-х он достигал от –5 до –8 % ВВП. Один этот сигнал был достаточной причиной для торговцев валютой занимать короткую позицию по отношению к тайскому бату, который был теперь свободно конвертируемым и удерживался правительством в стабильном положении относительно доллара. Национальные резервы иностранной валюты были израсходованы в попытке предотвратить неминуемое, однако 2 июля 1997 г. правительству пришлось пустить национальную валюту в свободное плавание. Этот день и считается официальной датой начала азиатского кризиса.

Таиланд поначалу испытал худший экономический спад, чем любая другая страна в Восточной Азии. Когда же правительство призвало на помощь МВФ, тот начал настаивать, чтобы государство испило чашу жесткой экономии, – то же лекарство, что прописали в 1980-х гг. Латинской Америке. Поскольку Таиланд не испытывал проблем с чрезмерно раздутым правительственным бюджетом, то сокращение расходов примерно на одну пятую его часть плюс повышение налогов отправили экономику страны в нокдаун, сократив ее в национальной валюте на 14 % между 1996 и 1998 гг.{472} А закрытие 56 из прежде существовавшего 91 небанковского финансового учреждения в 1997 г. оставило как хороших, так и плохих заемщиков без доступа к оборотному капиталу. МВФ не понимал, что происходит. Частично проблема для него состояла в необходимости смириться с тем фактом, что «любимый ученик» угодил в передрягу. В августе 1997 г. МВФ предсказывал для Таиланда прирост экономики в 1998 г. на 3,5 %, а через год после начала кризиса уже –7 %, что свидетельствовало о том, как плохо он знал страну{473}.

Летом 1998 г. начались народные протесты против режима строгой экономии (особенно в сельской местности) и шумная кампания против принудительных продаж национальных фирм иностранным предпринимателям. Тем временем действующие и бывшие государственные министры стали открыто критиковать МВФ в прессе. В августе фонд признал, что «имела место некоторая недооценка» проблем, существовавших в Таиланде, и согласился с тем, что правительству следует продолжать работу при бюджетном дефиците, а Bank of Thailand начал срезать процентные ставки. В 1999 г. национальная экономика несколько оправилась от потрясения, но лишь к 2003 г. Таиланд смог вернуться к уровню ВВП 1996 г. Что касается приватизации и продажи местных фирм иностранным компаниям, то правительство заметно отклонилось от выполнения первоначальных требований МВФ. Два банка все-таки были проданы зарубежным партнерам, другие рекапитализированы с помощью миноритарных иностранных инвестиций, а остальные так и сохранились в государственной собственности{474}.

Если и до кризиса финансовая система страны не занималась поддержкой обрабатывающей промышленности, ориентированной на экспорт, то после кризиса тем более. За последние 15 лет Таиланд продолжал нырять из одного политического кризиса в другой, одновременно пытаясь выйти на путь экономического развития. Поскольку с 1997 г. вся страна двигалась в абсолютно неверном направлении, это оказалось нелегкой задачей. Вместо конкурентоспособной в мировом масштабе индустрии самым впечатляющим наследием финансового сектора за последние полвека остались нескончаемые квадратные километры построек из грязноватого низкокачественного бетона, которыми встречает приезжих мегаполис Бангкока, – вот что в течение многих десятилетий финансировала в этой стране самая профессионально управляемая банковская система. Когда наступает сезон тропических дождей, эти сооружения выглядят невероятно уродливыми, и кажется, что все боги разом оплакивают провалы человека в сфере развития.

Путешествие пятое: Джакарта

Это будет наша завершающая поездка. Она переносит нас в столицу Индонезии, страны, чья постколониальная история прошла под знаком даже не одного, а двух чудовищных по масштабу финансовых кризисов. В сравнительно недавнем кризисе 1997 г. обвиняли Сухарто, проводившего финансовые реформы в духе свободного рынка и в полном согласии с рекомендациями МВФ и Всемирного банка. Предыдущий кризис произошел в 1965 г. во время правления первого президента страны Сукарно и подытожил социалистическую модернизацию. Хаос, в который страна погрузилась в середине 1960-х, показан в фильме «Год опасной жизни» (The Year of Living Dangerously), получившем широкую известность. В традиционном изложении эти две финансовые катастрофы, отделенные друг от друга 30 годами, вызваны противоборством двух подходов к экономическому развитию – капиталистического и социалистического. Однако если взглянуть на те же самые события сквозь призму финансовой политики или тезисов, изложенных в настоящей книге, становится ясно: оба кризиса были вызваны одной и той же причиной – неспособностью государства осуществлять необходимый контроль над финансовой системой и направлять свои усилия на развитие обрабатывающей промышленности и экспорта. «Социалистическая» и «капиталистическая» катастрофы Индонезии были на самом деле вариациями на одну и ту же тему дефицита.

Многочисленные иллюстрации на тему наших рассуждений можно увидеть, пересекая Джакарту по прямой с севера на юг. Наш маршрут начинается недалеко от прежнего порта, который расположен в гавани Джакарты, на юге Яванского моря. Это Чайнатаун, захламленная коммерческая сердцевина старой Джакарты до 1980-х гг., когда деловой центр столицы переместился к югу. Свернув в один из жилых кварталов рядом с улицей Джалан Гунунг Сахари, водитель спрашивает старика, где находится дом Ом Лиема («дядюшки» Лиема, как его здесь называют), человека, ставшего богатейшим магнатом в постколониальной Индонезии. Собеседник не спеша показывает на дальний конец улицы, и мы едем дальше.

Лием Соей Лионг – мультимиллиардер, чьи компании в 1990-х гг. имели на своих счетах не менее 5 % ВВП Индонезии, бежал в Сингапур во время кризиса 1997 г., когда толпа разграбила дом олигарха и написала на его воротах «Кобель Сухарто». Лием никогда больше не возвращался в Джакарту, хотя его семья по-прежнему владеет этой собственностью и иногда пользуется ею. Дом отремонтировали и снабдили новыми металлическими воротами, заметно повыше прежних.

В остальном же само место никак не изменилось по сравнению с теми описаниями, которые мне встречались задолго до поездки. Это довольно скромное и безликое белое бунгало с оконными рамами, сделанными кое-как из дешевого алюминия, в воображении большинства людей не вяжется с богатством. Когда «дядюшка» Лием еще жил здесь, посетители бывали неизменно поражены скромностью его быта. Подобно Чон Чжу Ёну в Южной Корее, новый олигарх предпочитал не разбрасываться своим состоянием и не сменил прежний дом на более дорогой, даже когда пробился в богачи. Более того, продолжал жить в той части города, которая сейчас определенно считается непрестижной. Старый дом приносит ему удачу, считал Лием. Для нас это еще одно напоминание о том, что природа предпринимательства не меняется с годами, а меняется лишь политическая среда, которая его окружает{475}.

Лием был прав, считая себя счастливчиком. За полвека своей деятельности как при Сукарно, так и при Сухарто, его банкам, монополиям и олигополиям предоставлялись всевозможные льготы без каких-либо призывов к его немалому предпринимательскому таланту заняться производством экспортных товаров или в широком смысле технологическим развитием своей страны.

Удача впервые улыбнулась Лиему в преддверии войны за национальное освобождение с голландцами. Националисты попросили его, мелкого китайского торговца-иммигранта из провинции Фуцзянь, найти в городе Кудусе на острове Ява убежище для Хассана Дина, диссидента и тестя будущего президента Сукарно. Во время войны с голландцами Лием обеспечивал поставки для республиканских сил{476}. В 1949 г., после обретения страной независимости, его торговля стала процветать благодаря хорошим связям, особенно с военными. Как и многие другие предприниматели, Лием получил лицензию от правительства Сукарно на открытие частных банков. К 1957 г. их насчитывалось в Индонезии 104, двумя из которых владел сам Лием.

Особенно большой прорыв удался «дядюшке» в связи с неспешным государственным переворотом 1965–1968 гг. Он установил контакт со вторым президентом Сухарто благодаря своей торговой деятельности в Центральной Яве, где будущий глава государства тоже занимался предпринимательством в должности высокопоставленного армейского командира{477}. После восхождения на пост президента Сухарто буквально завалил Лиема монопольными и олигопольными концессиями на импорт гвоздики (эта пряность используется в сигаретах кретек, очень популярных в Индонезии), производство муки, цемента, готовой стальной продукции и многого другого. Большинство из этих сделок были заключены в партнерстве с членами семьи Сухарто. Как и в случае со щедротами Сукарно, все эти концессии не требовали ответного развития промышленных мощностей и экспорта. Единственно значимыми экспортными статьями Лиема были древесина и плантационные культуры, а его партнеры, дети президента, даже и не думали о том, чтобы приобщиться к конкуренции на международных рынках.

Лием стал крупнейшим в стране бизнесменом, получавшим больше всего прибыли от продажи сигарет, макаронных изделий и строительных материалов. Его деятельность отнюдь не способствовала техническому прогрессу Индонезии, зато, как отмечали многие индонезийцы, в то время невозможно было прожить ни дня, не потратив денег в одном из принадлежащих ему магазинов.

В 1970-е гг. Лием стал расширять и свою банковскую деятельность. Он нанял Мохтара Риади, авторитетного банкира, для развития одного из банков, созданного им в 1950-х. Он также ввел в банк и семью Сухарто в качестве миноритарных партнеров. Риади, который имел и собственный капитал, быстро сделал Банк Центральной Азии (Bank Central Asia, BCA) крупнейшим в Индонезии частным финансовым учреждением, создав систему соединения самых больших в стране ресурсов частного кредитования с гигантскими, постоянно расширявшимися национальными монополиями, такими как производитель цемента Indocement, производитель муки Bogosari, компания по сборке автомобилей IndoMobil и платные дороги Сухарто. По оценкам бывших и теперешних директоров BCA, в преддверии кризиса 1997 г. банк вложил 60 % своих средств в кредиты для бизнеса самого Лиема и 30 % – для компаний Сухарто{478}.

Казалось бы, «дядюшка» отлично продумал все входы и выходы. Разумеется, кредитование BCA было насквозь коррупционным (по закону ни один банк не имел права отдавать аффилированным лицам в качестве кредитов более 20 % своего капитала, хотя все банки поступали наоборот) и в подавляющем большинстве предназначалось символически оплачивающим просроченные кредиты монополиям в мукомольной промышленности, производстве цемента и платных автодорогах. Более рискованные предприятия, подобные строительству недвижимости или инвестициям в немонополизированный бизнес (этим занимались дети Сухарто), услужливо предлагались государственным банкам Индонезии. Во время кризиса 1997 г. BCA имел гораздо меньше невозвратных кредитов, чем другие банки страны{479}.

Проблема, однако, была в том, что банк Лиема все равно оставался лишь частью более широкой финансовой системы, кредитовавшей непроизводственную и не ориентированную на экспорт деятельность, где конкурирующие банки не имели монополий на кредиты. В эпоху дерегулирования эта система финансировала все больше спекулятивных операций, особенно в сфере недвижимости, причем делала это часто за счет внешнего долга страны. «Дядюшка» Лием был очень умен и консервативен, поэтому и застраховался от системных ошибок.

Когда азиатский кризис из Таиланда распространился на Индонезию, здесь поднялась такая паника, что ко дну пошли и BCA, и Лием Соей Лионг, и семья Сухарто, и все их монополии. В конце 1997 г. курс рупии начал быстро снижаться, и стало очевидно, что банковская система уже не сможет выполнять свои обязательства перед иностранными кредиторами. Bank Central Asia «дядюшки» Лиема работал вне всякой связи с платежеспособностью всех остальных банков. В течение двух недель BCA потерял астрономическую сумму в 65 трлн рупий (примерно $ 8 млрд){480}, пока у его отделений змеились огромные очереди вкладчиков. От Лиема потребовали предоставить дополнительные активы для покрытия суммы, которую BCA одолжил у Центробанка для выплаты вкладчикам. Лием передал активы, сказав, что они стоят 53 трлн рупий, но когда предприятия и земли, составлявшие эти активы, были проданы, удалось выручить только 20 трлн. Справедливости ради отметим, что, по меркам Индонезии, Лием обеспечил чуть ли не самый высокий объем погашения долгов. Обычно здешние магнаты не могли, а чаще всего и не собирались возвращать долги, когда принадлежавшие им банки банкротились, а убытки компенсировались за счет индонезийских налогоплательщиков.

«Дядюшка» Лием потерял контроль над BCA и большей частью своей империи, но сохранил достаточно активов, чтобы безбедно доживать свои дни в Сингапуре{481}. Оказалось, что даже самый разумный финансовый магнат в коррумпированной системе развивающегося государства оказывается недостаточно разумным.

Назад, к Сукарно

Для того чтобы найти связь между кризисом 1997 г. и предыдущим, случившимся в 1965-м, первом из двух лет «опасной жизни» в Индонезии, мы покидаем переулок «дядюшки» Лиема и отправляемся дальше на юг. Дорога идет восточнее двух параллельных каналов, построенных еще голландцами и тянущихся в том же направлении. Территория между каналами представляет собой старый городской центр колониальной эпохи и времен правления Сукарно. Повернув сюда вдоль улицы Джалан Ветеран, вы внезапно оказываетесь прямо в виду сияющей национальной мечети Истикляль, способной вместить 120 000 человек. К юго-западу от мечети, окруженная широкими проспектами и крупными государственными зданиями, в центре площади Независимости возвышается 132-метровая колонна Монас с золотыми языками пламени. Мы сейчас находимся среди величайших памятников Сукарно{482}.

По образованию Сукарно был архитектором и гражданским инженером, с необычными противоречивыми пристрастиями: с одной стороны, он увлекался минималистическим модернизмом, с другой – пышной барочной скульптурой. Он планировал построить буквально новую Индонезию. К югу от площади Независимости Сукарно заложил, так сказать, хребет будущей современной столицы – огромный многополосный проспект. На разных отрезках проспект последовательно называется Джалан Тамрин, Джалан Судирман и Джалан Сисингамангараджа. Двигаясь вдоль него, мы проследуем мимо Sarinah, большого супермаркета, тоже спланированного Сукарно, и еще дальше к югу – мимо роскошного когда-то Hotel Indonesia (сейчас он называется Kempinski), того самого, где в фильме «Год опасной жизни» журналисты пьют в баре Wayang.

Сразу начинаешь понимать, как Сукарно представлял себе развитие страны. По соседству с отелем находится круговой перекресток, в центре которого расположена гигантская скульптура в героическом стиле с двумя пафосного вида фигурами, вызывающими в памяти начальную сцену из фильма «Звуки музыки» (The Sound of Music). Затем въезжаем на мост Семанги с развязкой, хитроумно спланированной в виде листа клевера. К западу отсюда виднеется стадион Сенаян, построенный к Азиатским играм 1962 г. Далее к югу еще один круговой перекресток с другой монументальной скульптурой – фигурой мужчины с высоко поднятой головой, над которой он держит на одной руке большой плоский предмет. Местные жители называют этот монумент «Разносчик пиццы»{483}. Памятники архитектуры Сукарно, навеянные романтикой социализма, встречаются повсюду на протяжении пяти километров от колонны Монас.

Сукарно остался без денег, но не потому, что растратил их на постройку монументов. Главное, у него не было жизнеспособной стратегии для индустриального развития Индонезии и никакой заинтересованности в экспорте. В начале 1950-х администрация Сукарно создала Центральный банк, который был уполномочен осуществлять коммерческое кредитование, и еще три государственных банка для финансирования экономического развития. Эти учреждения могли бы стать финансовыми инструментами для проведения эффективной политики поддержки «молодой промышленности». Но государственные банки, взявшие на себя подавляющее большинство внутренних кредитов, активно препятствовали экспорту. Самая емкая кредитная линия из доступных в 1950-х гг. представляла собой займы для импортеров в рамках проводимой правительством программы равных возможностей под названием Benteng («Крепость») с целью стимулирования торговцев из числа коренного населения страны. Программа позволяла и так уже достаточно состоятельным семействам прибуми (индонезийское слово, обозначающее коренные народы архипелага, эквивалентное малайзийскому понятию бумипутра) получать огромную прибыль от импорта предметов роскоши или путем перепродажи торговых лицензий на их изготовление китайским либо голландским фирмам, которые, как планировалось, прибуми должны были заместить{484}. В то же время правительство лицензировало много новых частных банков, не имевших никаких ограничений в способах кредитования и по займам у Центрального банка. Эти банки финансировали всё, что их владельцы считали достойным внимания, чаще всего свой собственный бизнес.

В 1950-х политические и экономические условия в Индонезии ухудшились, и в 1957 г. Сукарно объявил военное положение, пообещав населению более целенаправленную программу государственного развития. Он лишил Центральный банк независимости, подобно Пак Чон Хи в 1961 г. в Южной Корее. Государственные банки получили почти абсолютные привилегии в предоставлении кредитов и были переориентированы на поддержку национализированных голландских предприятий. А Bank Indonesia велели как напрямую кредитовать ведущие проекты, так и вести жесткий переучет векселей банковской системы. При этом размещение кредитов так и осталось оторванным от промышленной политики и эффективности экспорта. Почти неизбежным следствием этого стало продолжающееся разбазаривание средств на совершенно непродуктивные цели, например накопление продовольствия в периоды высокой инфляции, с тем чтобы потом продать его подороже.

В начале 1960-х Индонезия превратилась в страну с нулевой финансовой дисциплиной. Центральный банк, не задавая вопросов, кормил требовавшего кредитов монстра, печатая так много денег, что экономика погрузилась в гиперинфляцию. Однако Сукарно остался непреклонен в своем стремлении подчинить финансовую систему целям развития. Поскольку в последние годы своего правления он сблизился с Коммунистической партией Индонезии, то его последним планом, созданным совместно с Юсуфом Мусой Даламом, управляющим Bank Indonesia, было слияние всех банков в единственный гигантский «ударный» банк. Этот план перекликался со сталинистской и маоистской системами «монобанка». Сукарно назвал свою президентскую речь, произнесенную в августе 1964 г. в День независимости, «Год опасной жизни» и велел народу готовиться к жертвам во имя революции.

Но этой финальной авантюре не суждено было воплотиться в жизнь. После неудавшегося путча левого крыла армейского офицерства в сентябре 1965 г. индонезийская армия во главе с Сухарто начала медленно, но верно урезать власть Сукарно и двигаться в сторону, по заявлению новых лидеров, принципиально иной модели экономического развития. Однако новой она не оказалась.

Не позвать ли нам «Мафию из Беркли»?

К востоку от Джалан Судирман между статуями в духе «Звуков музыки» и мостом Семанги находится район города, который наиболее тесно связан с правлением Сухарто. Это так называемый «золотой треугольник», образованный магистралями Судирман, Расуна Саид и Гатот Суброто. С 1970-х по 1990-е гг. этот район, застроенный высотными зданиями, постоянно разрастался, словно подтверждая успех новой модели развития. Увы, это была ложная надежда.

Сегодня, подобно тому, что мы видели вдоль северной оконечности Джалан Султан Исмаил в малайзийской столице, «золотой треугольник» тоже напоминает кладбище, на котором пылятся незавершенные мега-проекты докризисной эпохи. Больше всего впечатляют своим масштабом два гигантских обрубка – основания башен-близнецов, спроектированных американским архитектором Й. М. Пеем для принадлежавшего Сйамсулу Нурсалиму банка Bank Dagang Nasional Indonesia (BDNI) на западной стороне улицы Джалан Судирман у отеля Le Meridien. Эта строительная площадка не подает признаков жизни вот уже 15 лет{485}.

Сухарто действительно укротил инфляцию и восстановил в Индонезии макроэкономическую стабильность. Но в области развития обрабатывающей промышленности и экспорта он мало чем превзошел Сукарно. Вместо этого Сухарто последовал советам так называемой «Мафии из Беркли» привлечь к производству экспортных товаров «независимые» транснациональные корпорации. Когда в 1960-е гг. «Мафия из Беркли» вернулась после окончания Калифорнийского университета обратно в Индонезию, чтобы преподавать, одним из мест, где они читали лекции, был SESKOAD, колледж для старших офицеров при штабе армии и командования в Бандунге. Именно через SESKOAD члены группы во главе с Нитисастро Виджоджо и познакомились с Сухарто.

При Сукарно никто из них не имел влияния на правительство, но, когда Сухарто сформировал свой первый кабинет, став президентом в 1968 г., каждый из пяти членов «Мафии из Беркли» получил министерский пост{486}. На этих должностях они управляли Центробанком, ввели потолки по кредитам для коммерческих банков и жесткие бюджетные ограничения для министерств и управляли принятием новых законов, благоприятных для транснациональных компаний.

Влияние «Мафии из Беркли» и ее предписаний консервативной финансовой политики на Сухарто с годами то усиливалось, то ослабевало в зависимости от состояния правительственного бюджета. Сухарто всегда сомневался в том, что идеи экономистов, обученных американцами, принесут Индонезии реальную пользу. Но, в отличие от руководителя, подобного Пак Чон Хи, образование и жизненный опыт не сформировали у нового президента собственных ясных представлений о том, как именно должно происходить экономическое развитие. В конце 1960-х Сухарто ценил превыше всего мнение Нитисастро и его коллег. Однако во время нефтяного бума 1970-х гг., когда доходы от «черного золота» составляли две трети государственного бюджета, индонезийский лидер санкционировал, наперекор мнению «Мафии из Беркли», значительное расширение льготного кредитования со стороны Центрального банка, запустив первый раунд инвестиций в государственные предприятия, производящие сталь, химикалии, удобрения, алюминий и станки. Но не приложил серьезных усилий к тому, чтобы подтолкнуть частных предпринимателей к производственной деятельности и не ввел экспортную дисциплину.

В начале 1980-х цены на нефть резко упали, погрузив бюджет в дефицит, а страну в кризис платежного баланса. Сухарто опять повернулся лицом к «Мафии из Беркли». Те предприняли дальнейшую либерализацию иностранных инвестиций, сократили прямые кредиты Центрального банка и переучет векселей, высвободили процентные ставки. Поскольку на буме иностранных инвестиций экономика вновь поднялась, Сухарто начал увеличивать бюджет назначенному им в 1978 г. министром исследований и технологий Б. Хабиби, авиастроительному инженеру, получившему образование в Германии. Но затем, в конце 1980-х гг., опять наступил спад, и «Мафии из Беркли» предоставили карт-бланш на осуществление самых радикальных реформ финансовой системы. Наконец, на очередной волне подъема непосредственно перед кризисом 1997 г. Сухарто вновь стал склоняться к предложениям, исходившим от Хабиби{487}.

Экономисты, обучавшиеся в Беркли, не были зашоренными догматиками, но они верили в то, что только рынок способен преодолеть сползание Индонезии к кумовскому капитализму. Второстепенный представитель группы рассказывает анекдотичную историю, помогающую нам понять, почему экономисты чувствовали себя все более и более обязанными искать решение проблем именно в финансовой дерегуляции. Судражад Дживандоно, управлявший Центральным банком с 1993 до 1998 г., вспоминает, как в конце 1996 г. он получил письмо от Томми Сухарто, младшего сына президента{488}. Тот писал, что два государственных банка готовы одолжить ему более $ 1 млрд на строительство автомобильного завода. Однако столь огромный кредит нарушал правила Центробанка относительно размеров займа, предоставляемых индивидуальному банку на один проект. «Он спрашивал, – вспоминает Судражад, – „Что вы можете сделать для меня?“»

Все в Джакарте знали, что «Тимор», проект Томми в автомобилестроении, был аферой, которая подрывала даже самые скромные достижения «молодой промышленности» в уже существовавшей в стране сборке иностранных автомобилей. Он получил лицензию на ввоз в страну 45 000 автомобилей Kia и просто перемаркировывал их, перед тем как перейти к сборке{489}. Судражад положил письмо в ящик письменного стола, понадеявшись, что Томми отстанет от него. Однако спустя три месяца Судражада вызвали в дом президента на улицу Джалан Сендана в Ментенге, где Сухарто встретил его, сидя за столом с копией этого письма. Судражад притворился, что ничего о нем не знает, перечитал письмо и предупредил, что, если Центральный банк нарушит свои правила ради Томми, это создаст опасный прецедент для банковской системы.

Было ясно, однако, что президент хотел обеспечить своего любимого сына кредитом, каким бы противоречащим интересам Индонезии ни оказался автомобильный проект. Судражад выторговал себе возможность собрать консорциум крупных банков, чтобы не нарушать руководящие принципы Центробанка. «Сделай это», – сказал ему Сухарто. По словам Судражада, Bank Indonesia решил все-таки ссудить Томми денег, но как можно меньше. Тот претендовал на $ 1,3 млрд, а получил в конечном счете лишь $ 300 млн. Все эти деньги были списаны во время азиатского кризиса.

Подобные ситуации, когда даже президент страны не мог наладить дисциплину в собственной семье, не говоря уже о предпринимателях, убеждали «Мафию из Беркли» в необходимости перехода к финансовому дерегулированию. По их логике (а также логике представителей МВФ и Всемирного банка, с которыми они работали в тесном контакте), полностью либерализированный и приватизированный банковский сектор не стал бы жаловать таких людей, как Томми.

Вот почему с конца 1988 г. технократы инициировали финальную стадию перехода к открытым финансовым рынкам. Штурм возглавлял министр финансов Йоханнес Сумарлин, один из ветеранов «мафии», сделавший карьеру сравнительно поздно. Сумарлин продолжил дерегуляцию процентных ставок, стартовавшую в начале 1980-х, с требования к новым частным банкам иметь оплаченный акционерный капитал в размере всего $ 16 млн. Он также сократил требования закона к обязательным резервам – той доле активов банка, которая должна храниться в Центробанке, в частности из чистого благоразумия, – с 15 до 2 % и либерализировал правила, регулирующие фондовый рынок. А его союзники в Bank Indonesia еще больше снизили требования к переучету векселей государственных банков со стороны Центрального банка.

Основными последствиями этих реформ стали увеличение числа частных банков с 66 в 1988 г. до 160 в 1993 г. и бум на фондовом рынке. Общее число местных и иностранных банков, работавших в Индонезии в 1993 г., составило 234. Поскольку «Мафия из Беркли» еще в начале 1970-х, в конце своего первого периода могущества, сняла в Индонезии контроль за движением капитала, то страна оказалась открыта для мощного притока международного капитала. Радиус Правиро, министр по координации экономики, заявил во время перемен конца 1980-х: «Мы… отказались от нашей прежней концепции меркантилизма… и осознали всю мудрость рыночной экономики»{490}.

Дорога в финансовый ад

Штаб-квартиры старых банков Индонезии, таких как Bank Central Asia, сосредоточены вблизи штаб-квартиры Центрального банка на северном конце проспекта, построенного Сукарно, на том его отрезке, который называется улицей Джалан Тамрин. Но путь в финансовый ад 1990-х гг. пролегал по другой улице – Джалан Судирман, находившейся дальше, за «золотым треугольником», по ту сторону моста Семанги, где находился круговой перекресток с монументом «Разносчика пиццы». Вся длина этого отрезка слегка превышает три километра. Именно по этой дороге «Мафия из Беркли» вместе с совершенно реальной мафией из Джакарты и с непреднамеренной помощью Мика Джаггера из Rolling Stones довели финансовое дерегулирование до катастрофического конца.

В «золотом треугольнике» начиная с 1988 г. появилось большинство из десятков штаб-квартир новых банков. Многие бесследно исчезли из «Банковского переулка» после кризиса, но сами здания так и стоят по обеим сторонам бульвара. Здесь же можно видеть и незавершенные строительные проекты, такие как башни-близнецы BDNI. Еще дальше к югу большая территория на самом дальнем конце Джалан Судирман, южнее моста, представляла собой к тому моменту, когда финансовое дерегулирование вошло в финальную стадию, самовольно застроенные трущобы. Эта территория и стала строительной площадкой новой, специально спланированной финансовой зоны, известной как Центральный деловой район Судирман (Sudirman Central Business District, SCBD).

История SCBD началась в тот же самый месяц, когда Сумарлин открыл банковский сектор, а Мик Джаггер (временно отстраненный от остального коллектива Rolling Stones) дал концерт на стадионе Сенаян, расположенном через дорогу. Было воскресенье, и тысячи слонявшихся без дела подростков из трущобного поселка собрались, чтобы сорвать концерт. В то время как Джаггер отрабатывал программу, включавшую хиты вроде Can't You Hear Me Knocking? и Gimme Shelter, подростки из трущоб громили автомобили, жгли шины и дрались с охранниками. В последующие недели 40 га городской территории, незаконно занятых трущобами, были бесцеремонно и безжалостно очищены. По слухам, беспорядки, устроенные подростками, стали удобным предлогом для этой акции. С учетом того что прямо с юга сюда примыкал быстро разрастающийся финансовый сектор, земля здесь была очень дорогой.

Расчистка была проведена помощниками Томи Винаты, предпринимателя, связанного с военными и контролировавшего в Джакарте, как полагали в народе, значительную часть игорного бизнеса, порочных услуг и рэкета. Владельцами этого гигантского участка стал сам Вината в компании с армейским пенсионным фондом. Здесь Томи построил огромную новую фондовую биржу, офисные здания для брокеров, еще несколько банков и новую штаб-квартиру для своего собственного банка. Весьма показательно, что и Всемирный банк перевел свои операции в принадлежащий Винате SCBD. За зданием фондовой биржи новый хозяин воздвиг самый большой, по его утверждению, ночной клуб в мире – Bengkel Night Park Entertainment Centre, рассчитанный на 15 000 посетителей{491}. ВИП-посетителям предлагали стриптиз с полным раздеванием и широкий ассортимент наркотиков, ничем не уступавший Нью-Йорку или Лондону. Джакарта была готова принять крупный финансовый капитал.

Прокладывая дорогу к своему «Банковскому переулку», Вината вкладывал свой процентный доход в уже котируемый бизнес, применяя так называемый «листинг с заднего входа». Иначе говоря, он привлекал капитал путем продажи новых акций, а потом распределял их частично среди активов своего SCBD, выставляя к торговле на бирже акции другой дочерней фирмы{492}. В 1989 г. фондовая биржа Джакарты стала самой быстрорастущей в мире, а другие предприниматели старались не отставать от Винаты в финансовой креативности.

Старший из наследников второй по значимости бизнес-династии в Индонезии Соерьяджайя в мае 1989 г. выкупил крошечный частный банк и стал предлагать высокие процентные ставки для вкладчиков, получив в течение двух лет 150 000 вкладов и сводный баланс в $ 1 млрд{493}. Частный банк семьи бывшего главы нефтяной отрасли Ибну Сутово выпустил высокодоходных офшорных коммерческих бумаг на $ 1 млрд{494}. К середине 1990-х гг. все крупные бизнес-группы имели по одному-два банка, и впервые после обретения страной независимости частные банки составили основную часть активов банковской системы{495}. «Банковский переулок» гудел как улей, и теперь наконец все были счастливы – и Томи Вината, и «Мафия из Беркли», и МВФ со Всемирным банком.

Gimme shelter

[7]

Проблема была в том, что, несмотря на дерегулирование, не появилось ничего, что могло бы направить финансовую систему Индонезии в сторону более полезного для развития или устойчивого кредитования. Экономисты, представлявшие «Мафию из Беркли», МВФ и Всемирный банк, считали, что у Индонезии существует лишь небольшой дефицит торгового баланса – намного меньше, чем, например, в Таиланде. В 1996 г. он составлял всего 3,5 % ВВП, так что экономика была в хорошей форме. Однако бльшую часть экспорта составляли не отличавшиеся постоянством операции по переработке товаров транснациональных корпораций. Однако в середине 1990-х гг. они соблазнились более дешевой рабочей силой, более развитой инфраструктурой и лучшей организацией снабжения в прибрежных провинциях Китая. Правительство Индонезии сделало крупнейшим отечественным предпринимателям запоздалое предложение производить больше товара на экспорт. Но достичь удалось немногого: Лием Соей Лионг открыл производство обуви и игрушек, а семейство Соерьяджайя начало поставлять аккумуляторы, свечи зажигания и двигатели для автомобилей Toyota, собранные из японских комплектующих{496}. Такие проекты не предполагали серьезного технологического прогресса и не могли претендовать на выделение кредитов для экспорта.

Судражад Дживандоно, управляющий Центральным банком в преддверии кризиса, утверждает, что переучет векселей для экспортеров «был не особо нужен», потому что большинство экспортных товаров производилось малыми предприятиями, которые финансируют сами себя{497}. Это означало, что Индонезия так и не усвоила самый главный урок, преподанный Северо-Восточной Азией касательно управления финансовой системой: правительства должны использовать свой контроль над деньгами, чтобы привлекать и заманивать ведущих предпринимателей в обрабатывающую промышленность и на международные рынки.

Эмиль Салим, один из пяти первых членов «Мафии из Беркли», возражает на это, что использование экспортных субсидий приводит к ответным мерам со стороны торговых партнеров. «Они будут мстить», – утверждает он{498}. Но пример Японии, Кореи, Тайваня, а теперь и Китая свидетельствует: торговые отношения не так просты и симметричны, как подразумевают слова Салима. Потребовалось очень долгое время, чтобы нечто похожее на месть со стороны предпринимателей проявилось в первых трех странах, да и в Китае мы этого не видим. Более того, действовать, исходя из убеждения, что методы, сослужившие добрую службу другим, не годятся для вас, все равно что, перефразируя Фридриха Листа, отпихивать лестницу, по которой вы поднялись вверх.

В 1990-х гг. Индонезия предстала наглядным примером того, что происходит с дерегулированным финансовым рынком в развивающихся странах при отсутствии экспортной дисциплины. Зловещие симптомы катастрофы начали появляться вскоре после принятия пакета реформ Сумарлина в октябре 1988 г. В 1992 г. Bank Summa, основанный старшим сыном семьи Соерьяджайя, рухнул, оставив после себя долги почти на $ 800 млн. Кредитный портфель Summa, создававшийся в течение всего двух лет, превосходно отражал происходившее во многих банках страны. На растущем рынке недвижимости Эдвард Соерьяджайя купил большие земельные участки в Джакарте, Сурабайе и Бандунге, шесть роскошных отелей, а также различную недвижимость в Сингапуре и Вьетнаме{499}. Недвижимость составляла бльшую часть активов Bank Summa. Затем, однако, процентные ставки выросли, рынок недвижимости подвергся коррекции, и банк обанкротился. Семье Соерьяджайя пришлось продать главные активы в своем конгломерате (это была вторая по величине бизнес-группа страны), чтобы обеспечить выплаты вкладчикам. В начале 1993 г. Summa была закрыта.

В 1994 г. обанкротился государственный банк Bapindo, только что переехавший в новый финансовый район Томи Винаты. Эдди Тансил, совмещавший в себе бизнесмена с аферистом, присвоил бльшую часть из $ 520 млн, лежавших в этом банке, – он был в состоянии делать там займы, используя письма поддержки от Томми Сухарто и двух правительственных министров. Бросается в глаза, что по контрасту с Северо-Восточной Азией, где средством для обеспечения банковского кредита был экспортный аккредитив, Тансил в Индонезии умудрился получить деньги в качестве аванса для обеспечения предварительной отгрузки импортных товаров, которые он даже не заказывал{500}. Жена Тансила выразила дух времни, когда появилась в суде в ярко-красном платье с большим знаком доллара спереди. Тансил был на короткое время заключен в тюрьму, затем сбежал, оставив своему старшему брату Хендра Рахарджья два частных банка в Индонезии. Они оба обанкротились в результате азиатского кризиса, а Рахарджья в 2002 г. заочно приговорили к пожизненному заключению за мошенничество, вследствие которого Центральный банк потерял более $ 200 млн. Особенно впечатляет то, что одной и той же семье удалось грабить и уничтожать как государственные, так и частные банки{501}.

Очередное предупреждение о надвигающемся кризисе прозвучало, когда банк Pacific, принадлежавший Сутово, стал не в состоянии обслуживать свой $ 1 млрд в офшорных коммерческих бумагах. Дерегулирование позволило этому банку продать краткосрочные 270-дневные облигации, которые в Соединенных Штатах выпускаются только «голубыми фишками». Симптоматично, что в условиях незрелого рынка Восточной Азии продать такие бумаги способен бизнес, управляемый семейством с 30-летним стажем мошенничества и бесхозяйственности. Доверчивыми покупателями этих акций были в основном другие недавно дерегулированные азиатские банки.

В 1996 г. Центральный банк Индонезии стал уже настолько обеспокоен ситуацией в стране, что публично объявил: 70 коммерческих банков превысили законодательно установленные лимиты по кредитам в пользу аффилированных лиц{502}. Но ничего не изменилось. Банкиры уже действовали, исходя из убеждения, что эти лимиты нарушаются всеми. Предоставление займов для инвестиций во внутренние непроизводственные сферы, главным образом в недвижимость, продолжались до тех пор, пока во второй половине 1997 г. у финансовой системы не сорвало крышку. После того как в июле был введен плавающий курс тайского бата, иностранные кредиторы перестали пролонгировать краткосрочные кредиты в регионе. Произведенного этим эффекта оказалось более чем достаточно, чтобы вызвать глубокий кризис.

Кавалерия возвращается

Когда грянул кризис и на подмогу позвали МВФ, у экспертов фонда не нашлось никаких разумных идей о том, что следует предпринять. Они оказались в положении доктора Франкенштейна, ведь именно благодаря их политике дерегулирования появилась на свет эта новая разновидность финансовых монстров. Расточительным правительствам стран Латинской Америки, как и тайской администрации, МВФ в свое время предписал сокращение бюджета и высокие процентные ставки. Однако главной проблемой региона были не государственные бюджеты, а спекулятивная лихорадка частного сектора, вызванная дерегулированием финансов и отсутствием эффективной политики в области развития. Меры жесткой экономии, предложенные МВФ, просто душили реальную экономику.

Финансовое дерегулирование привело к буму незастрахованных краткосрочных внешних займов со стороны банков и крупных фирм, не экспортировавших свою продукцию. Сумма таких кредитов в Индонезии за полтора года до кризиса удвоилась, и, поскольку заемщики боролись за доллары, чтобы окупить займы, они опустили курс индонезийской рупии ниже разумных пределов{503}. Обменный курс, упавший с 2500 рупий за доллар в июле 1997 г. до 14 000 в июле 1998 г., означал коллапс возможностей по приобретению импорта, в том числе сырья и материалов, необходимых преобладавшим в Индонезии мелким производителям. Распад банковской системы заставил производственные компании с отчаяния обратиться к бартерным сделкам. Существовала также физическая нехватка контейнеров для экспорта товара с Явы, поскольку прибывало их слишком мало, а на месте они не изготавливались. Объем экспорта Индонезии, составлявший в июле 1997 г. $ 4,2 млрд, в марте 1998 г. упал до $ 1,4 млрд.

Цена преждевременного финансового дерегулирования оказалась очень высокой. Многие фирмы-производители так никогда и не оправились от кризиса. Объем экономики сократился на одну пятую, вследствие чего 15 млн человек потеряли свои рабочие места. Лишь спустя больше года после начала кризиса правительство Индонезии (как и тайское) начало сомневаться в правильности рекомендаций МВФ и вновь стало вкладывать деньги в экономику. Но даже после этого шага Индонезия не могла вплоть до 2005 г. восстановить тот уровень ВВП на душу населения, какой у нее был в 1996 г.{504} К тому времени, когда «Банковский переулок» перестал быть таковым, 50 финансовых учреждений были закрыты, 26 взяты под контроль Индонезийского агентства по реструктуризации банков (Indonesian Bank Restructuring Agency, IBRA), 12 национализированы, а четыре из семи государственных банков подверглись слиянию{505}.

МВФ все-таки нашел способы для реструктуризации финансовой системы страны. Частично это было условием предоставления пакета финансирования в объеме $ 23 млрд, организованного МВФ, что позволило стабилизировать кризис и заверить иностранных кредиторов, подпитывавших кредитный загул, что они получат свои выплаты в полном объеме. Удалось сохранить три важных государственных банка, но их деятельность была затруднена постоянным отсутствием льготного кредитования и полностью дерегулированными процентными ставками. Все крупные частные банки были проданы иностранным инвесторам. В частности, BCA, банк «дядюшки» Лиема, сначала попал в руки американского хедж-фонда, а позже был выкуплен индонезийским табачным магнатом Буди Хартоно, при этом часть руководящих должностей в нем по-прежнему занимают иностранцы{506}.

В конечном счете банковскую систему удалось реструктуризовать таким образом, что она стала выдавать займы с неохотой, дорого и с уклоном в потребительское кредитование. Это приносило превосходные прибыли для BCA и иностранных банков, но в целом сложившаяся система является, вероятно, наименее благоприятной для промышленного развития Индонезии с момента получения страной независимости в 1949 г. Посткризисная финансовая система до сего времени обеспечивает безопасность государства, но крайне далека от его нужд.

Горькая финансовая правда

Главный вывод финансовой истории Восточной Азии состоит в том, что в этом регионе были испробованы все возможные подходы как к денежно-кредитной политике, так и к управлению финансовой системой, однако объект воздействия финансов играет намного более важную роль, чем финансовые схемы сами по себе. В отличие от того, что утверждают многие экономисты, финансист не является решающим элементом в пазле экономического развития{507}. Будучи действующим лицом процесса развития, он определяется окружающей экономической средой и реагирует на нее. Задача правительства – сформировать правильную среду и решить, на какие цели направить финансирование.

Ключом к успеху является контроль. Успешно развивающееся государство ориентирует финансовые институты на проведение необходимой сельскохозяйственной политики и экспортно ориентированной политики поддержки «молодой промышленности». Государство также не позволяет финансам искать альтернативные возможности за рубежом и перекрывает пути для вливания иностранного капитала, способного нарушить его планы. Все это достигается введением контроля над движением капитала.

Финансовое дерегулирование, к которому призывают идеологи Вашингтонского консенсуса, не в состоянии стать жизнеспособной альтернативой этой стратегии. Политика дерегулирования не способствует «естественной» склонности финансов вести общество от бедности к богатству. Она просто ставит кратковременную прибыль и интересы потребителей выше задач технологического обучения, модернизации сельского хозяйства и промышленности. Для бедной страны это не выход.

За последние десятилетия дерегулирование финансового сектора, предпринятое в ходе своего развития теми или иными странами по совету МВФ, Всемирного банка и правительства США, в самом лучшем случае приводило к пустой трате времени. Чаще же эти советы приводили к явным негативным последствиям. Форсируя темпы банковского дерегулирования, либерализации счета капитальных вложений и развития фондового рынка, Вашингтонский консенсус подорвал способность стран Восточной Азии самим определять форму своего экономического развития и значительно повысил риск возникновения финансовых кризисов. В 1980-х гг. эти кризисы стали реальностью для Филиппин, а в 1997 г. и для всей остальной Юго-Восточной Азии.

Культ финансового дерегулирования в последние десятилетия сделался глобальным поветрием, и это вызвало множество проблем даже в богатых странах, но куда больший ущерб он нанес развивающимся экономикам. Финансовые институты, такие как банки, рынки облигаций и фондовые рынки, требуют очень длительного времени для взращивания и серьезного бюрократического и институционального развития, прежде чем они смогут сделаться естественными компонентами рыночной экономики. Но даже после этого финансовое регулирование остается наиболее сложной сферой управления для большинства модернизированных государств. Именно поэтому не следует дополнительно отягощать бедные страны проблемами дерегулирования финансов, поскольку эффективные финансовые институты сами по себе вовсе не являются необходимой предпосылкой экономического развития.

Более того, опасно описывать успешную финансовую политику в Японии, Южной Корее и на Тайване так, чтобы она выглядела намного более эффективной, чем была на самом деле. В реальности правительства стран Северо-Восточной Азии часто направляли финансы на нерациональные или расточительные проекты. Южная Корея вдобавок была печально известна взяточничеством, которое сопровождало многие решения по кредитованию. Тем не менее, выражая достаточную приверженность обрабатывающей промышленности, основанной на экспортной дисциплине, правительства стран Северо-Восточной Азии по большому счету сумели профинансировать достаточно много полезных проектов, чтобы в течение нескольких десятилетий неуклонно двигаться вверх по траектории технологического обучения, имея впереди достаточно времени для усовершенствования финансовой системы.

Простейший способ сделать финансирование эффективным для развития – это влиять на него через банковскую систему, потому что правительству легче всего давать указания именно банкам по поддержке проектов, необходимых для сельскохозяйственного и промышленного развития. Наиболее очевиден механизм воздействия на банковскую систему через центральный банк. Главным методом здесь является переучет векселей по кредитам на обеспечение экспорта и модернизации промышленности. Залогом легальности операций является требование подтверждать экспортные договоренности аккредитивами от конечных заемщиков.

Простота и прозрачность этого механизма делает его намного более эффективным по сравнению с рынками облигаций и особенно фондовыми рынками, сложнее поддающимися контролю. Главная трудность заключается в том, что сложно контролировать пути использования денежных средств, полученных от выпуска облигаций и акций. Именно потенциал банковской системы как ускорителя государственной политики развития заставляет предпринимателей во всех развивающихся странах столь яростно лоббировать расширение рынков облигаций и особенно фондовых рынков. Предприниматели используют эти рынки, чтобы уходить из-под правительственного контроля. Задача правительства – противостоять подобному лоббированию со стороны предпринимателей до тех пор, пока не будут достигнуты основные цели развития. Точно так же не подходят для развивающихся стран и независимые центральные банки, пока не будет достигнут значительный экономический прогресс.

В конечном счете финансовая политика, основанная на контроле, приносит сокращающиеся доходы, подобно семейным фермерским хозяйствам и «молодой промышленности». Тем не менее финансовый контроль, который управляет деньгами в соответствии с аграрной и промышленной политикой, необходим на стадии формирования развития. Розничных вкладчиков и заемщиков следует упрашивать, чтобы они оплачивали цену, по определению экономистов, «финансовых репрессий» настолько долго, насколько это необходимо для проведения базовой технологической модернизации.

Отдельная проблема состоит в том, что мы еще плохо представляем себе, как и когда для государств наступает оптимальный момент для перехода к более открытым, дерегулированным финансовым системам. Нет никаких сомнений в том, что в Таиланде, Индонезии, а еще раньше на Филиппинах дерегуляция была проведена крайне преждевременно. С другой стороны, Южная Корея представляет собой интригующий пример насильственного дерегулирования со стороны МВФ на гораздо более поздней стадии индустриализации. На момент написания этой книги Южная Корея находится в хорошей экономической форме и может преподать усвоенные ею уроки.

Однако самый важный урок из всего вышеизложенного давно понятен любому, кто изучал историю: экономическое развитие представляет собой сложный динамический процесс, который требует постоянного регулирования на каждом этапе. Для экономического прогресса не бывает универсальных решений.