Путешественница. Книга 2. В плену стихий Гэблдон Диана

— Спасибо за заботу, Фергюс, — сказала я, кивком указав на принесенную им бутылку бренди, — но сомневаюсь, чтобы мне потребовались аж две бутылки.

Учитывая крепость выдержанного Джаредова французского бренди, представлялось сомнительным, что мне удастся осилить больше чайной чашки. Я думала лишь о том, что лучше: осушить ее залпом или оставаться в относительно трезвом состоянии, чтобы наблюдать за процедурой, потому что никакой возможности зашить рану самой, левой рукой да еще дрожа как осиновый лист, у меня не было. Фергюс помочь тоже не мог. Правда, большие руки Джейми могли действовать с удивительной ловкостью.

Джейми прервал мои размышления, взяв вторую бутылку.

— Это не для питья, англичаночка, а для промывания раны.

— Что?

В своем шоковом состоянии я и думать забыла о необходимости дезинфекции. Не имея ничего лучше, я обычно промывала раны чистым зерновым спиртом, разведенным пополам с водой, но мой запас уже был израсходован.

Я чувствовала, что губы слегка немеют, причем не только из-за действия выпитого бренди. Горцы относились к числу самых отважных и стойких воинов, и моряки относились к той же категории. Эти люди не жаловались, когда я вправляла им сломанные кости, делала небольшие операции, зашивала страшные раны и вообще причиняла нешуточную боль, но когда дело доходило до дезинфекции спиртом, даже они орали так, что крики разносились на многие мили.

— Подожди минутку, — встрепенулась я. — Может быть, немножко кипяченой воды?

Джейми посмотрел на меня неодобрительно.

— От проволочек легче не станет, англичаночка. Фергюс, бери бутылку.

И прежде чем я успела открыть рот, он усадил меня к себе на колени, крепко прижал мою левую руку к телу, а правую зажал, словно в тисках, раной вверх.

Кажется, старина Эрнест Хемингуэй как-то изрек: «Предполагается, что от боли вы лишитесь чувств, но, к сожалению, этого никогда не происходит». Вот что я могу сказать папе Хему в ответ: или у нас существенно разные представления о понятии «лишиться чувств», или ему просто никто и никогда не лил бренди на открытую рану.

Правда, я, видимо, тоже не полностью потеряла сознание, поскольку, когда снова начала воспринимать окружающее, услышала голос Фергюса.

— Прошу вас, миледи, не надо так страшно кричать: это расстраивает людей.

Уж сам-то Фергюс и точно расстроился не на шутку. Лицо его побледнело, на лбу выступил пот. И насчет людей он был прав: несколько моряков заглядывали в каюту сквозь дверной проем или окна, и на лице каждого были написаны озабоченность и страх.

Призвав на помощь все свое самообладание, я ухитрилась слабо им кивнуть. Джейми продолжал крепко удерживать меня в объятиях. Трудно было сказать, кто именно из нас двоих дрожал, не исключено, что оба.

Так, содрогаясь, не без посторонней помощи, я опустилась в широкое капитанское кресло. Руку по-прежнему жгло как огнем. Джейми держал одну из моих искривленных хирургических иголок и кетгут, однако я чувствовала, что предстоявшее не внушало ему оптимизма.

И тут неожиданно в дело вмешался мистер Уиллоби. Он невозмутимо забрал иголку из руки Джейми и уверенно заявил:

— Мой может это сделать. Ваша подождать.

После чего удалился по направлению к корме, вероятно чтобы принести что-то нужное.

Джейми не возразил, я тоже. Мы одновременно испустили вздох облегчения, и я рассмеялась.

— Подумать только, — вырвалось у меня, — как-то раз я сказала Бри, что все крупные мужчины доброжелательные и мягкосердечные, а коротышки склонны ко всяким гадостям.

— Ну так ведь из всякого правила имеются исключения, которые его лишь подтверждают.

Джейми бережно обтер мое лицо влажной тряпицей.

— Не хочу знать, как это с тобой случилось, англичаночка, — со вздохом сказал он, — но, ради бога, никогда больше так не делай.

— Да я и не собиралась ничего делать… — сердито начала я, но тут вернулся мистер Уиллоби с маленьким рулончиком зеленого шелка, который я уже видела, когда он лечил Джейми от морской болезни.

— О, у тебя есть маленькие иголки? — обрадовался Джейми, с интересом глядя на тоненькие золотые иглы, и улыбнулся мне. — Не напрягайся, англичаночка, это не больно. Во всяком случае, не очень.

Мистер Уиллоби прощупал мою правую ладонь, нажимая то там, то здесь, потом потянул, подергал и слегка согнул по очереди каждый мой палец и наконец, взявшись за запястье, надавил на точку между лучевой и локтевой костью.

— Это внутренние врата, — пояснил он. — Здесь спокойствие. Здесь мир.

Мне отчаянно хотелось, чтобы так оно и было.

Он нацелил золотую иголку на выбранное место и, ловко крутанув большим и указательным пальцами, пронзил ею кожу.

От укола я дернулась, но китаец держал мою руку хоть и мягко, но крепко. Боль мигом прошла, и я расслабилась.

Мистер Уиллоби воткнул по три иголки в каждое запястье и одну, особенно длинную, как у дикобраза, и пугающую с виду, в верхнюю часть правого плеча. Хотя я чувствовала себя подопытным кроликом, мне было интересно. Иголки, кроме момента первого укола, совершенно меня не беспокоили. Мистер Уиллоби тем временем надавливал на какие-то одному ему ведомые точки на моем плече и шее, мурлыча себе под нос.

Трудно было сказать, то ли моя правая рука онемела, то ли сама я ошалела от всего пережитого, но боль казалась уже не такой сильной, во всяком случае пока китаец не стал орудовать иглой, накладывая стежки.

Джейми ласково потрепал меня по щеке:

— Можешь вздохнуть, англичаночка, хуже уже не будет.

Я сделала вдох, только после его слов осознав, что задерживала дыхание. Напрячься и одеревенеть меня заставил страх перед болью, сама же боль, которую причиняла мне игла в руках китайца, была хоть и весьма неприятна, но терпима.

Я осторожно выдохнула и изобразила что-то вроде улыбки. Уиллоби напевал себе под нос китайскую песню. Джейми на той неделе перевел ее мне. То была песенка фривольного содержания: молодой человек пункт за пунктом перечислял физические достоинства своей возлюбленной. Я надеялась, что китаец закончит со своими стежками прежде, чем дело дойдет до ее ног.

— Скверная рана, — пробормотал Джейми, глядя на работу мистера Уиллоби. — У меня на это не хватило бы духу. Что это было — малайский нож или абордажная сабля?

— Думаю, абордажная сабля, — ответила я. — Точнее, знаю. Он погнался за…

— Хотел бы я знать, с чего они на нас набросились? — размышлял вслух Джейми, проигнорировав мои слова. — Уж конечно, не из-за груза.

— Да уж наверное, — согласилась я. — Но может быть, они не знали, что вы везете?

В последнее, впрочем, поверить было трудно: аммиачный запах гуано летучих мышей окружал нас облаком, и уже в сотне ярдов ни у кого не оставалось сомнений в характере нашего груза.

— Возможно, они просто решили, что «Артемида» достаточно мала и захватить ее не составит труда. А она сама по себе ценная добыча, хоть с грузом, хоть без него.

Я взглянула на мистера Уиллоби, который прервал свою песню, чтобы завязать узелок. Мне показалось, что он дошел до описания пупка, но я не стала заострять на этом внимание.

— А название этого пиратского корабля нам известно? — спросила я. — Конечно, пиратов в здешних краях, надо думать, хоть отбавляй, но мы знаем, что «Бруха» была в этих водах три дня назад и…

— Так я и думал! — воскликнул Джейми. — Конечно, в темноте я мало что разглядел, но размер тот же, и этот широкий испанский бимс…

— Ну вот, а тот пират, который гнался за мной, говорил на…

Из коридора донеслись голоса, и мне опять пришлось прерваться. Вошел Фергюс, смущенный тем, что прервал разговор, но явно пребывающий в возбуждении. Он держал в руке что-то поблескивающее и позвякивающее.

— Милорд, — доложил он, — Мейтленд нашел на передней палубе мертвого пирата.

Джейми поднял рыжие брови, переводя взгляд с Фергюса на меня.

— Мертвого?

— Мертвее не бывает, милорд, — пожал плечами Фергюс.

Мейтленд выглядывал из-за его плеча, желая получить свою порцию славы.

— О да, сэр, — пылко заверил он Джейми. — Мертвый, как гвоздь: у него башка размозжена, да так, что смотреть страшно.

Все трое мужчин повернулись ко мне, и я ответила им скромной улыбкой.

Джейми потер рукой лицо. Глаза его были красными, струйка крови высыхала возле уха.

— Англичаночка… — начал он сдержанным тоном.

— Я пыталась тебе рассказать, — произнесла я с видом оскорбленной добродетели.

Под воздействием потрясения, бренди и иглоукалывания, воодушевленная осознанием факта собственного спасения, я начинала чувствовать приятное головокружение, и последние усилия мистера Уиллоби меня почти не тревожили.

— Он носил такую штуковину, милорд.

Фергюс шагнул вперед и положил на стол перед нами пиратское ожерелье. Оно состояло из серебряных пуговиц от военного мундира, полированных ореховых скорлупок, больших акульих зубов, кусочков шлифованных раковин морского ушка, обломков перламутра и большого числа позвякивающих монет с дырочками посередине, чтобы нанизывать на кожаный шнурок.

— Сдается мне, вам стоит на это взглянуть.

Фергюс взял в руку одну из поблескивающих монеток.

Она была серебряной, не потускневшей, и затуманенным после бренди взглядом мне удалось разглядеть на аверсе двойное изображение Александра.

Тетрадрахма, IV век до Рождества Христова. В великолепной сохранности.

Совершенно вымотанная дневными событиями, я уснула сразу же после того, как бренди заглушило боль в руке. К тому времени как стемнело, действие алкоголя, увы, кончилось, и рука, казавшаяся распухшей, отзывалась острой, словно уколы множества скорпионьих жал, болью не только на любое движение, но даже на биение сердца.

Большая, в три четверти, луна нависла над самым горизонтом, как золотая серьга. Корабль поворачивался, и луна постепенно пропадала из виду, награждая меня на прощание недобрым взглядом. Тело мое дышало жаром — похоже, у меня начиналась лихорадка.

На шкафчике, по другую сторону каюты, стоял кувшин с водой. Чувствуя слабость и головокружение, я спустила ноги с койки, и моя рука тут же дала о себе знать, ощутимо протестуя против того, чтобы ее тревожили. А потом я охнула, ибо тьма на полу неожиданно зашевелилась, и у меня из-под ног раздался голос Джейми:

— Тебе больно, англичаночка?

— Немножко, — ответила я, не желая драматизировать свое положение.

Сжав зубы, я неуверенно поднялась на ноги, осторожно поддерживая правый локоть левой рукой.

— Это хорошо.

— Что здесь хорошего? — возмутилась я.

Из темноты донесся короткий смешок, и Джейми сел. Его голова неожиданно оказалась на виду, вынырнув из тени на лунный свет.

— Потому хорошо, — пояснил он, — что если рана начинает болеть, значит, она затягивается. Ты ведь не чувствовала ничего такого, когда это случилось?

— Не чувствовала, — признала я.

Зато сейчас чувствовала, да еще как. Воздух в открытом море был гораздо прохладнее, и проникавший через окно соленый ветерок приятно обдувал лицо. Я вся была покрыта потом, рубашка промокла насквозь и липла к грудям.

— То-то и оно: я это видел, и это меня пугало. Дело в том, англичаночка, что как раз смертельную рану человек обычно не чувствует.

Я рассмеялась, но тут же замолчала, потому что смех отдался болью в руке.

— С чего ты это взял? — осведомилась я, неловко наливая воду левой рукой. — Надо полагать, не из собственного опыта?

— Не из собственного. Из опыта Мурты.

Казалось, будто вода льется в чашку беззвучно: ее плеск терялся в шуме волн. Я поставила кувшин и подняла чашку: в лунном свете поверхность воды казалась черной. За все время, прошедшее с нашего воссоединения, Джейми ни разу не упоминал при мне Мурту. Я спрашивала Фергюса, но тому было известно лишь, что маленький сухопарый шотландец погиб при Куллодене.

— Дело было при Куллодене.

Голос Джейми едва пробивался сквозь скрип дерева да свист гнавшего нас вперед ветра.

— Ты знаешь, что они там предавали мертвые тела огню? Слыша, как они это делают, я гадал, каково будет самому оказаться в огне, когда придет мой черед.

Лунный свет сделал его лицо безжизненным, оно казалось черепом со светлыми плоскостями щек, белеющими зубами и пустыми, темными провалами глазниц.

— Я прибыл к Куллодену с намерением умереть, — чуть громче произнес Джейми. — Но у всех остальных такого намерения не было. Я был бы счастлив поймать мушкетную пулю в самом начале, однако пересек все поле до вражеских позиций и проделал полпути обратно, в то время как людей рядом со мной разрывало в клочья.

Он встал и воззрился на меня сверху.

— Почему? Почему, Клэр? Почему я жив, а они нет?

— Откуда мне знать? Может быть, из-за твоей сестры, твоих близких? Из-за меня?

— У них тоже были близкие. Жены, возлюбленные, дети — о них было кому скорбеть. Но они ушли, а я до сих пор здесь. Почему?

— Я не знаю, Джейми, — сказала я, прикасаясь к его щеке, уже успевшей обрасти колючей щетиной, неодолимым признаком жизни.

Он вздохнул, на миг прижавшись щекой к моей ладони.

— Я все равно не могу не задаваться вопросами, когда думаю о них, особенно о Мурте.

Джейми беспокойно отвернулся, его взгляд затуманился, и я поняла, что мысленно он сейчас там, на вересковой пустоши, — марширует в одном строю с мертвецами.

— Мы могли выступить раньше, но наши люди, голодные, замерзшие, стояли в строю не один час, дожидаясь, когда его высочество отдаст приказ атаковать.

Только вот Карл Стюарт, командный пункт которого находился на скалах, в глубоком, безопасном тылу, и который впервые за всю кампанию принял на себя командование своими войсками в сражении, все колебался и откладывал решение. И тем самым дал англичанам время, чтобы выкатить вперед пушки, нацелить их прямой наводкой на неровные шеренги горцев и открыть огонь.

— Думаю, для многих это стало облегчением, — тихо произнес Джейми. — Каждому бойцу на поле было уже ясно, что дело проиграно и все мы, в сущности, уже мертвы. Люди стояли и ждали конца, видя уставившиеся на них смертоносные черные жерла пушек. Стояли молча. Я слышал лишь свист ветра да крики английских солдат, доносившиеся с той стороны поля.

А потом загрохотали пушки, люди попадали наземь, а немногие уцелевшие, хотя строй их и поредел, выхватили клинки и устремились на врага с гэльским боевым кличем, заглушаемым канонадой и уносимым ветром.

— Все заволокло густым дымом, и видеть можно было только на несколько футов перед собой. Я сбросил обувь и, отчаянно крича, устремился туда.

Его бескровные губы скривились.

— В тот миг я был счастлив, — не без удивления сказал Джейми. — В конце концов, мной двигало желание умереть, и если мне и было чего бояться, так это того, что я буду ранен и умру не сразу. Но я все равно умру и, когда это произойдет, встречусь с тобой и все будет хорошо.

Я придвинулась ближе к нему, и он взял меня за руку.

— Люди вокруг меня падали как подкошенные: картечь и мушкетные пули свистели и жужжали, словно шмели, совсем рядом с моей головой, но на мне не было даже царапины.

Один из очень немногих уцелевших после атаки, он добрался до британских позиций незамеченным, и английские артиллеристы воззрились на выскочившего из дыма горца, как на демона. Его широкий влажный от дождя клинок сверкнул — и обагрился кровью.

— Где-то на задворках сознания маячила мысль о том, чего ради их вообще убивать, — задумчиво припомнил Джейми. — Ясно ведь было, что битва нами проиграна, и сколько бы врагов я ни убил, этим уже ничего не исправишь. Но меня обуяла жажда убийства. Ты это понимаешь?

Он стиснул мои пальцы, и я тоже пожала его руку, давая утвердительный ответ.

— Я не мог остановиться. И не стал бы.

Его голос звучал спокойно, без горечи или обвинений.

— Наверное, это очень старое чувство — желание забрать врага в могилу вместе с собой. В груди моей словно полыхал пожар, и я… я отдался ему, — просто заключил он.

Орудийный расчет состоял из четырех человек, у которых из оружия имелись лишь нож и пистолет и которые никак не ожидали, что здесь, в тылу, они могут подвергнуться нападению. Против переполнявшей Джейми безумной ярости они были бессильны и полегли все четверо.

— Земля дрожала под моими ногами. Шум оглушал так, что невозможно было думать. А потом до меня дошло, что я нахожусь позади английских пушек. Не самое подходящее местечко для смерти, а? — усмехнулся Джейми.

И он отправился назад через вересковую пустошь, чтобы присоединиться к погибшим горцам.

— Мурта сидел посреди поля, привалившись к кочке. На нем было по меньшей мере двенадцать ран, самая страшная зияла на голове. Я решил, что он мертв.

Однако это было не так: когда Джейми опустился на колени возле крестного отца и поднял его сухощавое тело на руки, Мурта открыл глаза.

— Он видел меня. И улыбался.

Мурта протянул руку и слегка коснулся его щеки. «Не бойся, bhalaich, — прошептал старик, используя ласковое обращение к детям, причем к любимым. — Чтобы я, с такими пустяшными ранами, взял да помер?»

Я долго стояла молча, держа Джейми за руку. Наконец другая его рука осторожно, очень осторожно коснулась моей, раненой.

— Англичаночка, столько добрых людей попали в беду, а то и умерли только из-за того, что знали меня! Я отдал бы всего себя за возможность на миг избавить тебя от боли и с трудом подавляю желание дотронуться до тебя прямо сейчас, чтобы услышать твой голос и точно знать, что я не убил и тебя тоже.

Я наклонилась и прикоснулась губами к его груди — из-за жары Джейми спал обнаженным.

— Ты не убил меня. Ты не убил Мурту. И мы найдем Айена. Пусти-ка меня обратно в постель, Джейми.

Некоторое время спустя, когда меня уже одолевал сон, с пола рядом с моей кроватью донесся его голос.

— Знаешь, мне редко хотелось возвращаться домой к Лаогере, — задумчиво сказал Джейми. — Но когда я все же делал это, то находил ее там, где оставил.

Я повернула голову, прислушиваясь к его тихому дыханию.

— А, так вот какая жена тебе нужна? Которую где положишь, там и возьмешь?

Он то ли засмеялся, то ли закашлялся, но ничего не ответил, а спустя несколько мгновений раздался его равномерный храп.

Глава 55

ИЗМАИЛ

Спала я беспокойно и пробудилась поздно, в лихорадке, с пульсирующей головной болью. В подобном состоянии меня не хватило даже на то, чтобы протестовать, когда Марсали заявила, что нужно протереть мне лоб. Я благодарно расслабилась и, закрыв глаза, блаженствовала, ощущая нежные прикосновения смоченной уксусом прохладной ткани к моим разгоряченным вискам.

По правде говоря, эти прикосновения оказались столь успокаивающими, что я снова уплыла в сон, не заметив, как Марсали ушла. Другое дело, что снилась мне всякая дрянь вроде темных штолен и обгорелых костей, а разбудил грохот. С перепугу я подскочила на койке и резко села, отчего в мой бедной головушке произошла ослепительно белая вспышка боли.

— Что такое? — вскричала я, хватаясь обеими руками за голову, словно иначе бы она отвалилась. — Что происходит?

Окно было занавешено, чтобы меня не беспокоил свет, и глаза не сразу приспособились к сумраку.

У противоположной стены каюты маячила внушительная фигура, схватившаяся, будто передразнивая меня, за голову. Она разразилась потоком ругательств на смеси китайского, французского и гэльского языков.

— Черт побери! — Это уже прозвучало по-английски. — Провались все к хренову дьяволу!

Джейми отшатнулся к окну, держась за голову, которой основательно приложился к уголку моего шкафа. Он сорвал занавеску и открыл окно, впустив в каюту приятную струйку свежего воздуха и слепящий свет.

— Можешь ты, черт тебя побери, сказать, какого беса ты делаешь? — спросила я чрезвычайно суровым тоном, объяснявшимся тем, что свет колол мои чувствительные веки, точно иголками, а когда я схватилась за голову, это движение заставило вспомнить о каждом стежке, наложенном на раненую руку.

— Я искал твой ларец со снадобьями, — ответил Джейми, прикасаясь к макушке и морщась. — Проклятье, голову проломил. Ты только взгляни!

Он сунул мне под нос два пальца, слегка вымазанных в крови. Я положила на них смоченную уксусом тряпицу и снова откинулась на подушки.

— С чего это тебе вдруг понадобился ларец с лекарствами? И почему не спросить у меня, вместо того чтобы устраивать тут возню и биться о стенки, словно пчела в бутылке? — раздраженно спросила я.

— Будить тебя не хотел, вот почему, — смущенно ответил он.

Я не выдержала и рассмеялась, и волны боли побежали по всему моему телу.

— Ничего страшного, что разбудил: мне снился плохой сон. Ну так зачем тебе понадобились лекарства? Кто-нибудь ранен?

— Я же тебе говорю: моя голова пострадала, — ответил Джейми, осторожно промокнул макушку мокрой тряпицей и сморщился. — Не хочешь ее осмотреть?

Вообще-то ответ на этот вопрос был однозначным: «не особенно», — но я жестом велела ему наклониться, чтобы взглянуть на макушку. Под шапкой волос действительно прощупывалась впечатляющая шишка с небольшой ссадиной, но в целом все повреждения тянули разве что на легкую контузию.

— Череп не проломлен, — отметила я. — У тебя самая крепкая башка из всех, какие мне случалось осматривать.

Движимая инстинктом столь же древним, как материнский, я наклонилась и нежно поцеловала шишку.

Джейми поднял удивленно расширившиеся глаза.

— Говорят, это помогает, — пояснила я.

Уголок его губ тронула улыбка.

— О, здорово.

Джейми наклонился и осторожно поцеловал повязку на моей раненой руке.

— Лучше? — спросил он, выпрямившись.

— Намного.

Рассмеявшись, он потянулся за графином, плеснул оттуда немного виски и протянул бокал мне.

— Слушай, нужно твое снадобье для заживления ссадин и порезов, — сказал Джейми, наливая и себе.

— А, отвар боярышника. Знаешь, готового лекарства у меня нет: оно плохо выдерживает хранение, — ответила я, приподнимаясь. — Но если дело срочное, могу его приготовить — много времени это не займет.

Сама мысль о том, что нужно встать и тащиться на камбуз, повергала в уныние, но, возможно, встряска пошла бы мне на пользу.

— Ничего срочного, — успокоил меня Джейми. — Просто у нас в трюме пленник, похоже основательно избитый.

Я опустила стакан и уставилась на мужа.

— Пленник? Откуда у нас взялся пленник?

— С пиратского корабля. — Джейми насупил брови. — Хотя я не думаю, что он пират.

— А кто же тогда?

Джейми залпом выпил виски и покачал головой.

— Будь я проклят, если знаю. Судя по рубцам на спине, скорее всего, беглый раб, но я все равно в толк не возьму, почему он это сделал.

— А что он такого интересного сделал?

— Сиганул с «Брухи» прямо в море. Макгрегор заметил это, а когда «Бруха» уплыла, увидел барахтающегося в море человека и бросил ему линь.

— Да, забавно. Почему он так поступил? — спросила я с пробудившимся интересом, благо благодаря спиртному пульсация в висках ослабевала.

Джейми запустил пятерню в волосы и задумался.

— Не знаю, англичаночка, — ответил он, пригладив-таки непокорную шевелюру. — Вероятность того, чтобы такая команда, как наша, попыталась взять на абордаж пиратов, представляется ничтожной: любой купец ограничился бы тем, что отбил нападение. Какой резон захватывать пиратов? Но если он не собирался спасаться от нас, то, может быть, он спасался от них?

Последние золотистые капельки виски оросили мое горло. То была особая смесь Джареда из предпоследней бутылки, и напиток вполне оправдывал данное ему изготовителем название — «Ceт Gheasacach», «Волшебный туман». Почувствовав себя лучше, я приподнялась.

— Если он ранен, я должна взглянуть на него, — заявила я и спустила ноги с койки.

Памятуя о том, как вел себя Джейми за день до этого, я ожидала, что он повалит меня обратно и вызовет Марсали, чтобы та села мне на грудь. Но Джейми задумчиво посмотрел на меня и кивнул.

— Оно бы неплохо. Но ты уверена, англичаночка, что можешь встать?

Уверенности у меня вовсе не было, но я попробовала. Стоило подняться на ноги, как каюта накренилась, а перед глазами заплясали черные и желтые точки, но я устояла, вцепившись в руку Джейми. Чуть погодя некоторое количество крови все же прилило к моей голове, пляска точек прекратилась, и я смогла увидеть озабоченное лицо Джейми.

— Все в порядке, — сказала я с глубоким вздохом. — Пошли.

Пленник находился под палубой, в трюме — низком помещении, заполненном разнообразными грузами. В носовой его части была отгорожена маленькая каморка, служившая местом заточения перепивших или проштрафившихся матросов, где сейчас и содержался пленник.

Во чреве корабля царили темень и духота, и, следуя за Джейми и светом его фонаря по сходням, я почувствовала, что у меня снова начинается головокружение.

Дверь открылась, и я поначалу ничего не увидела, но блеснувшие в свете фонаря глаза выдали присутствие человека. «Черный, как трубочист» — такова была первая мысль, возникшая в моем слегка помутненном сознании, когда на фоне темных досок стало вырисовываться и обретать черты лицо.

Неудивительно, что Джейми считал его беглым рабом: он выглядел африканцем, не рожденным на островах. Черный с красноватым отливом цвет кожи и сама манера держаться отличали его от островитян, выросших в рабстве. Он сидел на бочке со связанными за спиной руками и туго стянутыми ногами. От меня не укрылось, что, как только Джейми поднырнул под перегородку, пленник вздернул подбородок и развернул плечи.

Всю его одежду составляли драные штаны, и было видно, что он хоть и худощав, но очень силен: напряженные, рельефные мышцы выдавали человека, готового к нападению и защите, но никак не склонного к повиновению.

Джейми это тоже заметил и, подав мне знак, чтобы я оставалась позади, у стены, поставил фонарь на бочку, а сам присел на корточки перед пленником, глаза в глаза.

— Amiki, — произнес он, поднимая руки с открытыми ладонями. — Amiki. Bene-bene[22].

Это был «таки-таки», смешанный диалект, широко использовавшийся моряками и торговцами во всех портах, от Барбадоса до Тринидада.

Какое-то время чернокожий молча смотрел на Джейми пустыми глазами, но потом он поднял брови и вытянул связанные ноги.

— Bene-bene, amiki? — произнес он с иронической интонацией, легко узнаваемой на любом языке.

Джейми удивленно фыркнул и потер пальцем нос.

— Это уже что-то, — пробормотал он.

— Он говорит по-английски или по-французски?

Я подошла ближе. Пленник на миг коснулся меня взглядом и безучастно отвел глаза.

— Если и говорит, то не желает в этом сознаваться. Пикар с Фергюсом пытались поговорить с ним прошлой ночью, но он слова не проронил, только таращился на них. То, что он сказал сейчас, это вообще первые слова, произнесенные им на борту. їHabla Espaсol?[23] — неожиданно произнес он, обращаясь к пленнику.

Ответа не последовало. Чернокожий даже не посмотрел на Джейми, его безразличный взгляд замер на квадрате открытой двери позади меня.

— Э-э, sprechen Sie Deutsch? — задала я пробный вопрос.

Он не ответил. Впрочем, и мои познания в немецком на этом были исчерпаны.

— Nicht Hollander тоже, надо думать.

Джейми наградил меня ироничным взглядом.

— Я, конечно, мало что знаю насчет этого парня, англичаночка, но почему-то чертовски уверен в том, что он не голландец.

— Они везли рабов с Элевтеры, это голландский остров, — проворчала я. — Или с Сент-Круа, а это, кажется, датский.

И только тут (в то утро моя голова работала как никогда медленно) до меня дошло, что пленник — это наша единственная возможность выяснить что-то о пиратах, а стало быть, единственная тонкая ниточка, которая могла протянуться к Айену.

— Слушай, твоего знания «таки-таки» хватит, чтобы расспросить его об Айене?

Страницы: «« « ... 1314151617181920 » ... »»