Поля крови. Религия и история насилия Армстронг Карен

Чтобы контролировать все более успешный класс торговцев, последние османские султаны систематически депортировали и убивали своих греческих и армянских подданных, которые составляли около 90 % буржуазии. В 1908 г. младотуркам, движению модернизаторов, удалось свергнуть султана Абдул-Хамида II. Они усвоили антирелигиозный позитивизм западных философов вроде Огюста Конта (1798–1857) и новый «научный» расизм – детище эпохи разума, весьма пригодившееся в эпоху империи. В ходе Первой мировой войны младотурки с целью создать сугубо турецкое государство отдали приказ о депортации армянских христиан (под предлогом нелояльности последних). Это привело к первому геноциду ХХ в., и совершили его не религиозные фанатики, а ярые секуляристы. Погибло более миллиона армян: мужчин и молодежь убивали на месте, а женщин, детей и стариков увозили в пустыню, где насиловали, расстреливали, морили голодом, травили ядом, душили и сжигали{1435}. «Я родился турком, – заявил врач и губернатор Мехмет Решид. – Армянские предатели нашли себе укрытие на груди нашего отечества. Это опасные микробы. Разве это не обязанность врача – убить микробов?»{1436}

Придя к власти, Ататюрк завершил расовую чистку. Столетиями греки и турки жили рядом по обе стороны Эгейского моря. Ататюрк же разделил регион и организовал массовое переселение народов. Грекоязычных христиан, живших на территории нынешней Турции, выселили в земли нынешней Греции, а туркоязычных мусульман Греции – в противоположном направлении. Неудивительно, что у многих представителей мусульманского мира западный секуляризм и национализм будет всегда ассоциироваться с этническими чистками, глубокой нетерпимостью и жестоким разрушением исламских институтов.

В Иране Реза-хан обхаживал вестернизированные верхи и средние классы, но не выказывал интереса к крестьянским массам, которые в итоге стали больше обычного полагаться на улема. По сути в стране формировались две нации: одна – модернизированная и другая – не только отлученная от благ современности, но и жестоко лишенная религиозных традиций, которые придавали смысл ее жизни. Вознамерившись строить государственную идентичность, основываясь не на исламе, а на древней персидской культуре, Реза-хан запретил Ашуру (день поминовения имама Хусейна), не позволял иранцам совершать хадж и ограничил полномочия шариатских судов. Аятолла Модаррис пытался возражать, но его арестовали и казнили{1437}. В 1928 г. Реза-хан издал закон о единообразии платья, и его солдаты штыками срывали с женщин накидки и рвали на куски прямо на улице{1438}. В Ашуру 1929 г. полиция окружила престижное медресе Файзия в Куме, и когда студенты вышли на улицу после занятий, их насильно переодели из традиционных одежд в западные. В 1935 г. полиции было приказано открыть огонь по мирной демонстрации в святилище восьмого имама в Машхаде: собравшиеся выступали против законов об одежде. Погибли сотни безоружных иранцев{1439}. На Западе секулярное национальное государство было призвано ограничить религиозное насилие, а многим тысячам людей на Ближнем Востоке секулярный национализм казался кровавой и губительной силой, лишающей их духовной поддержки и опоры.

Так Ближний Восток пережил жестокую инициацию в новую систему насилия и угнетения, созданную в колониальный период. Бывшие провинции могущественной Османской империи были грубо и почти в одночасье превращены колонистами в зависимый блок. Их законы заменяли иностранными кодексами, их древние ритуалы отменяли, а духовенство казнили, доводили до нищеты и публично унижали. Окруженные современными зданиями, институтами и улицами в западном стиле, люди не узнавали свои страны. Словно дорогого друга обезображивает у тебя на глазах смертельная болезнь… Особенно сложный переход к современности выдался у Египта, который всегда был одним из лидеров арабского мира: прямое западное правление в нем продолжалось дольше, чем во многих других ближневосточных странах. Постоянное иностранное присутствие вкупе с нехваткой духовного и морального лидерства создали в этой стране глубокое чувство тревоги и унижения, до которого ни англичанам, ни новым египетским властям не было дела. Некоторые реформаторы, принадлежавшие к традиционной египетской элите, пытались противостоять этому растущему отчуждению. Например, азхарский шейх Мухаммад Абдо (1849–1905) предлагал увязать современные законодательные и конституционные порядки с традиционными исламскими нормами, сделав их более понятными. Ведь люди были настолько озадачены секулярной юридической системой, что Египет, по сути, превращался в страну без закона!{1440} Однако лорд Кромер, который полагал, что социальная система ислама «в политическом и социальном смысле отжила свой век», и слушать об этом не хотел{1441}. Аналогичным образом Рашид Рида (1865–1935), биограф Абдо, хотел организовать колледж, наравне с исламским правом знакомящий студентов с современной юриспруденцией, социологией и наукой: в этом случае они смогут модернизировать шариат, не выхолащивая его дух, а также построить законы на подлинной мусульманской традиции, а не чужеземной идеологии{1442}.

Однако этим реформаторам не удалось вдохновить учеников, которые продолжили бы их идеи. Значительно больший успех имел Хасан аль-Банна (1906–1949), основатель ассоциации «Братья-мусульмане» и один из наиболее позитивных лидеров, заполнивших духовный вакуум, созданный модернизаторами{1443}. Школьный учитель, изучавший современную науку, аль-Банна знал, что без модернизации не обойтись. Однако он полагал, что у египтян, с их глубокой религиозностью, она может быть успешной лишь в сочетании с духовной реформацией. Их собственные культурные традиции послужат им лучше, чем чужеземные (и по большому счету чуждые) идеологии. Аль-Банну и его друзей потрясало и расстраивало политическое и социальное смятение в Египте, а также разительный контраст между роскошными жилищами англичан и лачугами египетских рабочих в зоне Суэцкого канала. Однажды ночью в марте 1928 г. шесть учеников упросили аль-Банну перейти к действиям, красноречиво сформулировав охватившую многих растерянность:

Мы не знаем, как на деле стяжать славу исламу и послужить благополучию мусульман. Мы устали от жизни в унижениях и запретах. Мы видим, что арабы и мусульмане лишены статуса и достоинства. Они не более чем наемники у чужеземцев… Мы не способны видеть путь действия так, как видишь его ты, и знать дорогу служения отчизне, религии и умме{1444}.

Той же ночью аль-Банна создал ассоциацию «Братья-мусульмане», которая положила начало широкой реформации мусульманского общества.

Ассоциация явно оказалась востребована: она превратилась в один из основных факторов египетской политики. К моменту убийства аль-Банны (1949 г.) она насчитывала 2000 отделений по всему Египту, причем была единственной египетской организацией, которая включала все социальные группы: государственных служащих и студентов, городских рабочих и крестьян{1445}. Никакой воинственности: делался акцент на социальной работе. «Братья-мусульмане» строили школы для детей рядом с мечетями и основали скаутское движение «Скитальцы», ставшее самым популярным молодежным движением в стране. Они организовали ночные школы для рабочих и курсы подготовки к экзаменам на право занимать государственные должности. В селах строили клиники и больницы, а скауты пытались улучшить санитарные условия в бедных районах, занимались медицинским просвещением жителей. Были основаны профсоюзы, знакомившие рабочих с их правами, – и на фабриках, где появлялись «Братья-мусульмане», рабочие могли молиться в мечети и получали достойную зарплату, медицинскую страховку и оплачиваемый отпуск. Все эти усилия показывали, что ислам не пережиток прошлого, а может стать серьезной силой, причем не только в духовном плане, но и в плане развития общества. Впрочем, это была палка о двух концах: деятельность «Братьев-мусульман» подчеркивала, что правительство не слишком печется об образовании и условиях труда. Поэтому они стали восприниматься не как помощь, а как угроза режиму.

Конечно, ассоциация не была совершенной: не хватало гибкости, самокритики и уважения к интеллектуальной сфере, а отношение к Западу было искажено колониальным опытом. Ее лидеры не терпели инакомыслия. Хуже того, со временем появилось террористическое крыло. После возникновения государства Израиль беды палестинских беженцев стали тревожным символом бессилия мусульман в современном мире, и некоторым показалось, что надо браться за оружие. Анвар Садат, будущий президент Египта, основал «общество убийц» для борьбы с англичанами в зоне Суэцкого канала{1446}. Другие военизированные группировки были связаны с дворцом и партией «Вафд», поэтому было, по сути, неизбежно, что некоторые «Братья» сформировали «тайный аппарат» («аль-джихаз ас-сирри»), который насчитывал около тысячи человек и был настолько засекречен, что большинство «Братьев» даже не слышали о нем{1447}. Аль-Банна осудил его, но контролировать был не в состоянии, а впоследствии «аппарат» внес мутную струю в ассоциацию и поставил под угрозу ее дальнейшее существование{1448}. Когда «аппарат» убил премьер-министра Махмуда ан-Нукраши 28 декабря 1948 г., «Братья» жестко осудили убийство, однако правительство воспользовалось случаем, чтобы принять меры против них. 12 февраля 1949 г. аль-Банна был застрелен на улице (почти наверняка по приказу нового премьер-министра).

Когда Насер захватил власть (1952 г.), ассоциация перегруппировалась, но единства не обрела. В прежние дни Насер, еще малопопулярный, обхаживал «Братьев», хотя и был убежденным секуляристом и другом Советского Союза. Но когда стало ясно, что Насер не собирается создавать исламское государство, члены «аппарата» совершили покушение на него во время митинга. Насер выжил, а его мужество во время покушения принесло ему колоссальную популярность. Отныне у него были развязаны руки, и в конце 1954 г. более тысячи «Братьев» попали под суд. Еще многие, зачастую виновные лишь в распространении листовок, без всякого обвинения просидели в тюрьме пятнадцать лет. После конфликта с Западом во время Суэцкого кризиса (1956 г.) Насер стал героем в арабском мире, и тогда он усилил попытки секуляризировать страну. Однако государственное насилие лишь породило более крайнюю форму ислама, которая призывала к вооруженной борьбе с режимом.

Религиозный экстремизм часто развивается в симбиозе с агрессивным секуляризмом. Среди задержанных в 1954 г. был Сайид Кутб (1906–1966), главный пропагандист ассоциации{1449}. В молодости он не ощущал противоречия между своей верой и секулярной политикой, но его ужаснула безжалостность английской политики и шокировали расовые предрассудки, с которыми он столкнулся во время визита в Соединенные Штаты. Тем не менее его взгляды оставались умеренными и осторожными, радикальными же стали после ареста. Кутба пытали, а однажды на его глазах убили 20 узников. Пыткам и казням подверглись и десятки других людей, причем палачами были не чужеземцы, а соотечественники. Секуляризм уже не казался благородным: он виделся жестоким, агрессивным и безнравственным. В тюрьме Кутб решил, что взгляды Маудуди нуждаются в доработке. Услышав, что Насер поклялся преобразовать ислам по западному образцу, и понаблюдав за ужасами тюремной жизни, Кутб пришел к мысли, что даже мусульманский правитель может пребывать в джахилии не меньше, чем западные правители. Потрясенный, как и остальные, насилием и произволом, Кутб разработал дуалистическую идеологию, которая делила мир на два лагеря: одни принимают власть Божию, а другие – нет. Через Мухаммада Бог явил практическую программу по созданию хорошо организованного общества. Во-первых, по велению Божьему Пророк создал «партию» (джамаат) справедливости и равенства, обособившуюся от языческого истеблишмента. Во-вторых, во время хиджры он полностью отделил верных от безбожных. В-третьих, Мухаммад основал исламское государство в Медине. В-четвертых, он объявил джихад Мекке с ее джахилией, и в итоге она склонилась перед Богом.

Кутб сформулировал эти взгляды в книге «Знаки на пути»: ее контрабандой вынесли из тюрьмы и ее читали широкие массы. Кутб был образованным человеком, но «Знаки на пути» – не богословский труд, а крик человека, доведенного до края. Его программа искажала исламскую историю, ибо даже не упоминала о ненасильственной политике Мухаммада в Худайбие (поворотный момент конфликта с Меккой). После унижений, чужеземных завоеваний и секулярной агрессии все виделось в очень мрачном свете. У Кутба развилась паранойя: прошлое он видел как сплошные попытки уничтожения ислама врагами – язычниками, иудеями, крестоносцами, монголами, коммунистами, капиталистами, колониалистами и сионистами{1450}. Он не успел разработать практическую реализацию своей программы: в 1966 г. его казнили. И все же, в отличие от некоторых своих последователей, Кутб, видимо, осознавал, что мусульманам требуется долгая духовная, социальная и политическая подготовка, прежде чем они будут готовы к вооруженной борьбе. Однако после его смерти политическая обстановка на Ближнем Востоке накалилась. Рост насилия и последующее отчуждение означали, что взгляды Кутба найдут отклик у обездоленной молодежи, особенно тех «Братьев», которые также ожесточились в египетских тюрьмах и полагали, что надо не ждать, а действовать. Когда их выпустили на свободу в начале 1970-х гг., они принесли идеи Кутба обществу и попытались осуществить их на деле.

После Шестидневной войны между Израилем и его арабскими соседями в июне 1967 г. регион пережил религиозное возрождение. И это случилось не только в мусульманских странах, но и в Израиле. Как мы уже сказали, поначалу сионизм носил глубоко секулярный характер, а военные кампании еврейского государства не имели религиозного содержания; жестокое угнетение палестинцев стало результатом секулярного национализма, а не религиозного императива. Перед войной, слушая, как Насер клянется сбросить их в море, многие израильтяне решили, что начинается еще одна попытка уничтожить их. Они отреагировали моментально и достигли блестящей победы: отобрали Голанские высоты у Сирии, Синайский полуостров – у Египта, а Западный берег реки Иордан и Иерусалим – у Иордании.

Хотя о религии здесь речи не было, многие израильтяне восприняли такой поворот судьбы как чудо – сродни переходу через Чермное море{1451}. Особенное значение они придавали завоеванию Старого города, закрытого для израильтян с 1948 г. Когда в 1898 г. сионистский идеолог Теодор Герцль посетил Стену Плача, последний остаток Иродова храма, ему было неприятно видеть, как евреи малодушно льнут к ее камням{1452}. Однако в июне 1967 г. опаленные боями десантники и их атеистические офицеры прижимались к Стене и плакали – сакральная география мигом преобразила их секулярность. Как мы уже видели, национализм легко переходит в квазирелигиозный пыл, особенно в минуты повышенного напряжения и эмоционального накала. Преданность Иерусалиму тысячелетиями играла огромную роль в еврейской идентичности. Задолго до того, как люди научились картографировать местность, они определяли свое место в мире через духовные и эмоциональные ориентиры, ощущая неодолимое притяжение к некоторым местам. Израильский опыт 1967 г. показывает, что мы не полностью десакрализовали мир{1453}. «Верования» солдат не изменились, но Стена Плача пробудила в них нечто сродни переживанию сакрального: «нечто большое, страшное, неотмирное»{1454}, но и «узнаваемое подобно старому другу»{1455}. У Стены была судьба, похожая на их судьбу: она также едва избежала гибели. «Больше уничтожения не будет, – сказал солдат, целуя камни, – и Стену больше никогда не оставят»{1456}. «Больше никогда» – после холокоста эти слова повторялись евреями вновь и вновь. Сейчас их повторили генералы и солдаты. И впервые в сионистской риторике заговорили о «священном городе». А ведь согласно древней сакральной ближневосточной географии, «священным городом» никто владеть не вправе, ибо он принадлежит божеству: Мардуку, Ваалу или Яхве. «Градом Давидовым» правил Яхве со своего престола в Храме, царь же был его помазанным представителем. Иерусалим не становился частной собственностью правителя, а оставался «святым» (кадш), «отделенным» для Яхве. Однако, когда эмоции, связанные с сакральной географией, смешались с израильским секулярным национализмом, с его упором на территориальную целостность, политики уверенно декларировали, что Иерусалим принадлежит только израильскому государству. «Мы вернулись в наши самые святые места, – сказал секулярный военный Моше Даян, – мы вернулись и больше не оставим их»{1457}. Это закрыло путь компромиссам. Хотя международное право запрещало постоянную оккупацию территории, захваченной во время вооруженного конфликта, Абба Эвен (посол Израиля в ООН) заявил, что Иерусалим «лежит за пределами всяких секулярных соображений; он предшествует им, стоит над ними и будет после них»{1458}.

Сакральная география Израиля также имела выраженный нравственный и политический аспект. Израильтяне называли Иерусалим городом «шалома» (то есть мира, целостности), но, согласно Псалмам, в Иерусалиме не будет мира без справедливости (цдек). О царе сказано: «Да судит нищих народа, да спасет сынов убогого и смирит притеснителя»{1459}. На Сионе Божьем не должно быть насилия и угнетения: он должен стать безопасной гаванью для бедняков (эвьоним). Но когда «святость» Иерусалима смешалась с секулярным национальным государством, его палестинские жители стали уязвимым меньшинством, а их присутствие – помехой. 10 июня 1967 г., после подписания перемирия, 619 палестинским жителям квартала Мограби, примыкавшего к Стене Плача, дали три часа на эвакуацию. Затем, в нарушение международного права, пригнали бульдозеры и срыли этот исторический район, один из самых старых иерусалимских вакуфов. 28 июня израильский кнессет формально аннексировал Старый город и Восточный Иерусалим, объявив их частью государства Израиль.

Секулярный национализм эксплуатировал и искажал религиозные идеалы, однако религиозная санкция современному национальному государству была чревата не меньшими опасностями. Задолго до 1967 г. ортодоксальные евреи придавали сакральное значение секулярному государству Израиль. Религиозная версия сионизма, пусть даже несколько презираемая, всегда сосуществовала с секулярным национализмом большинства израильтян{1460}. Она стала несколько более значимой в 1950-е гг., когда группа молодых ортодоксов (в частности, Моше Левингер, Шломо Авинер, Яаков Ариэль и Элиэзер Вальдман) попала под влияние стареющего рабби Цви Иехуды Кука, который считал секулярное государство Израиль «божественной сущностью» и Царством Божьим на земле{1461}. В изгнании не получалось соблюдать заповеди, связанные со Священной землей, а теперь такая возможность возникла. Кукисты (как стали называть последователей Кука) не только не исключили сакральное из политической жизни, но и хотели, чтобы оно снова охватило «всякое время и всякую область»{1462}. Поэтому политическая деятельность стала «восхождением к вершинам святости»{1463}. Кукисты превратили Землю обетованную в идола, имеющего абсолютный статус и требующего безусловной верности и почитания, которые раньше подобали лишь Богу. «Сионизм есть дело небесное, – настаивал Кук. – Государство Израиль есть божественная сущность, исполненная святости и величия»{1464}. Кук воспринимал каждый клочок израильской почвы как святой, а израильские институты – как божественные. Оружие израильских солдат было для него не менее священным, чем молитвенные покрывала. А ведь Израиль, подобно любому государству, был далек от идеала и виновен в структурном и военном насилии! В прошлом пророки бросали вызов системной несправедливости государства, а священники обличали даже религиозные войны. Однако для кукистов секулярный Израиль был выше критики и необходим для спасения мира. Возникновение Израиля положило начало мессианскому искуплению: «Каждый еврей, который приезжает в Эрец Исраэль; каждое дерево, посаженное в почву Израиля; каждый новый солдат в армии Израиля представляет собой новую духовную стадию, новую стадию в процессе избавления»{1465}.

Если Древний Израиль с самого начала смотрел косо на государственное насилие, кукисты дали ему высшую санкцию. Но когда национальное государство обретает высшую ценность (вспомним слова лорда Эктона), ему прощается все что угодно. Возвысив государство до божественного уровня, кукисты также дали священную санкцию на темную сторону национализма – нетерпимость к меньшинствам. Они говорили: пока евреи не займут всю Палестину, Израиль будет неполноценным – а значит, аннексия арабской территории есть высший религиозный долг{1466}. Через несколько дней после Шестидневной войны лейбористское правительство предложило вернуть арабам некоторые оккупированные земли (включая некоторые библейские места на Западном берегу реки Иордан) в обмен на мир и признание. Кукисты резко выступили против этого плана и, к своему изумлению, впервые обнаружили секулярных сторонников. Группа израильских поэтов, философов и армейских офицеров, воодушевленная победой, желала оспорить это решение и предложила кукистам моральную и финансовую поддержку. Секулярные националисты выступили единым фронтом с доселе презираемыми религиозными сионистами: цели-то общие.

Воодушевившись поддержкой, в апреле 1968 г. Моше Левингер повел небольшую группу семей праздновать Пасху на Западный берег реки Иордан. Он и его сторонники вселились в «Парк-отель» и, к недовольству лейбористского правительства, отказались уходить. Однако их нахальство задело лейбористов за живое, ибо напомнило дерзость «халуцим», которые еще до возникновения государства Израиль селились на земле, выделенной арабам{1467}. Опять-таки секулярные и религиозные сантименты образовали опасную смесь. Для кукистов Хеврон был местом погребения Авраама, Исааа и Иакова – оскверненным присутствием палестинцев (хотя последние также чтили этих пророков.) Теперь они отказывались вовремя покидать Пещеру патриархов, мешая совместной молитве мусульман, а также шумно блокировали выходы и вывешивали у святилища израильский флаг в День независимости{1468}. Когда один палестинец бросил ручную гранату, израильское правительство неохотно создало за пределами Хеврона анклав, охраняемый Израильскими силами обороны; и к 1972 г. Кирьят-Арба насчитывала 5000 поселенцев. Кукисты рассматривали ее как аванпост на границе с демоническим миром («Другой стороной»).

И все же лейбористы отказывались аннексировать территории. После войны Судного дня (1973 г.), когда Египет и Сирия вторглись на Синайский полуостров и Голанские высоты, но были (с большим трудом) изгнаны, ряд кукистов, раввинов и агрессивных секуляристов сформировали «Гуш Эмуним» (Союз верных). Это была не столько партия, сколько инициативная группа с весьма масштабной целью: «полное освобождение Израиля и всего мира»{1469}. Как «святой народ», Израиль не обязан соблюдать резолюции ООН и международное право. «Гуш Эмуним» желал колонизировать весь Западный берег реки Иордан и переселить на оккупированные земли сотни тысяч евреев. Чтобы заявить о своей позиции, они устраивали марши и митинги на Западном берегу, а в День независимости 1975 г. почти 20 000 вооруженных евреев устроили своего рода «пикник», пройдясь воинственным маршем{1470}.

«Гуш Эмуним» воспринимал свои марши, стычки и незаконные захваты как ритуалы, которые давали ощущение экстаза и освобождения{1471}. Однако наличие значительной секулярной поддержки означало, что тут примешивались и националистические страсти, которые были присущи и вовсе нерелигиозным израильтянам. Представители «Гуш Эмуним» также могли опереться на западную традицию естественных прав человека, которая издавна полагала, что, если народу угрожает опасность (а кто после войны Судного дня усомнится, что израильтяне в опасности?), он вправе занять «пустую» землю. Священная задача состояла в том, чтобы сделать землю пустой. Когда партия «Ликуд», возглавляемая Менахемом Бегином, победила лейбористов на выборах 1977 г. и объявила о намерении устроить израильские поселения по обе стороны Иордана, кукисты усмотрели в этом действие Божие. Однако «медовый месяц» был недолгим. 20 ноября 1977 г. египетский президент Анвар Садат совершил свой исторический визит в Иерусалим, чтобы начать мирные переговоры. А на следующий год Бегин и Садат – оба бывшие террористы – подписали Кэмп-Дэвидские соглашения: Израиль возвращает Египту Синайский полуостров в обмен на признание своего государства. При виде такого неожиданного поворота событий многие европейцы и американцы решили, что секулярный прагматизм все-таки восторжествует.

Однако эти надежды пошатнула Иранская революция. Западные политики считали шаха Резу Пехлеви прогрессивным и поддерживали его режим, но собственный народ был от него не в восторге. Да и какие восторги, если подход «есть Запад, а есть все остальные» проявился в самой острой форме: независимость, демократия, права человека и национальное самоопределение – для Запада, а для иранцев – насилие, угнетение, эксплуатация и тирания. В 1953 г. ЦРУ и английские спецслужбы организовали переворот, в ходе которого свергли секулярного националистического премьера Мохаммеда Мосаддыка (он пытался национализировать иранскую нефтяную промышленность) и вернули на престол шаха. Это показало иранцам, сколь мало они влияют на ход событий в родной стране. После 1953 г. Соединенные Штаты, как и англичане до них, держали под контролем и монарха, и нефтяные ресурсы Ирана, требуя дипломатических привилегий и торговых льгот. В страну хлынули американские бизнесмены и консультанты, но от возникшего бума выгадали лишь очень немногие иранцы. В 1962 г. шах начал свою Белую революцию: распустил меджлис, а непопулярные реформы осуществлял при поддержке САВАК – тайной полиции, которую готовили ЦРУ и израильский МОССАД. Реформы вызвали восторг на Западе, ибо устанавливали капитализм, ликвидировали феодализм в деревне, содействовали повышению грамотности и расширению прав женщин. Но они были выгодны богачам и ориентировались на горожан, а крестьянством пренебрегали{1472}. Проявились обычные симптомы слишком быстрой модернизации: сельское хозяйство пришло в упадок, а крестьяне хлынули в города, селясь в бедных кварталах и пытаясь найти работу в качестве носильщиков и продавцов{1473}. Из-за САВАК иранцы чувствовали себя в своей стране как в тюрьме. Появились тайные повстанческие группировки марксистского и исламистского толка. Они находились в оппозиции к секулярному режиму, жестоко подавлявшему всякую оппозицию.

Однако у одного малоизвестного клирика хватило мужества публично выступить против деспотического режима. В 1963 г. аятолла Рухолла Хомейни (1902–1989), профессор этики в медресе Файзия в Куме, развернул последовательную критику шаха, обличая использование пыток, роспуск меджлиса, угодничество перед Соединенными Штатами и поддержку Израиля, притом что палестинцам отказывали в фундаментальных правах человека. Однажды он встал с Кораном в одной руке и Конституцией 1906 г. в другой руке и сказал, что шах предал и то и другое{1474}. 22 марта 1963 г., в годовщину мученичества шестого имама, сотрудники САВАК ворвались в медресе, арестовали Хомейни и убили нескольких студентов. Впоследствии аятоллу выпустили, но он продолжал обличения. В ходе обрядов Ашуры, в похвальном слове Хусейну, он сравнил шаха с халифом, виновником трагедии в пустыне Кербела (680 г.){1475}. Хомейни арестовали снова, и тогда тысячи иранцев вышли на улицы: как муллы, так и миряне. САВАК получил приказ открыть огонь на поражение, но клирики в белой одежде мучеников смело шли навстречу солдатам, демонстрируя готовность, подобно Хусейну, сложить голову в борьбе с тиранией. К тому времени, когда был восстановлен мир, погибли сотни мирных жителей{1476}.

По словам Хомейни, режим организовал геноцид собственного народа. Аятолла всегда помогал беднякам, основным жертвам системного насилия, а шаха призывал выйти из дворца и посмотреть на ужасные условия жизни в трущобах. Иран, сказал Хомейни 27 октября 1964 г., фактически превратился в американскую колонию. Богатая страна – а люди вынуждены спать на улицах. Десятилетиями чужеземцы забирали иранскую нефть на таких условиях, что иранцам это не приносило выгоды. «Не знаю, как бедняки будут жить следующей зимой. Боже упаси, но боюсь, многие умрут от холода и голода, – заключил он, – улема должны подумать о них и принять меры, чтобы не повторилась прошлая зима»{1477}. После этой речи Хомейни выслали из страны, и он отправился в Ирак, но в одночасье стал в Иране героем, символом несгибаемой шиитской оппозиции гнету. Марксистская и либеральная идеология была близка лишь немногим иранцам, но все, особенно городская беднота, чтили память Хусейна. Мы, жители Запада, привыкли к экстравертным политикам, любезничающим с толпой, и нам сложно понять, чем людям нравился Хомейни. Однако иранцам было по душе, что он держится замкнуто, как бы пребывая сам в себе. А его монотонные речи воспринимали как признак «трезвого» мистика, который обрел полный контроль над своими чувствами{1478}. Пребывая в изгнании в Наджафе, возле гробницы имама Али, Хомейни стал теснее ассоциироваться с двенадцатью имамами и благодаря современной системе коммуникаций продолжал руководить событиями издалека (чем не «скрытый имам»!).

На Западе многие считают Хомейни фанатиком, а его успех – торжеством суеверий над разумом. Однако его решительная оппозиция системному насилию и призывы ко всеобщей справедливости глубоко созвучны западным религиозным тенденциям того времени. В своем учении он напоминает папу Иоанна XXIII (понтификат 1958–1963 гг.), чья энциклика «Mater et Magistra» («Мать и наставница», 1961 г.) говорила о недопустимости и безнравственности необузданного капитализма – «во всех формах экономической деятельности необходимо руководствоваться принципами социальной справедливости и милосердия». Папа также призвал ко всеобщему равенству. Национального процветания недостаточно: «Целью должна быть социальная справедливость на национальном и международном уровне… при которой всякая экономическая деятельность осуществляется не только ради частной выгоды, но и в интересах общего блага»{1479}. А в своей энциклике «Pacem in Terris» («Мир на земле», 1963 г.) Иоанн XXIII настаивал, что в основе международных отношений должны лежать права человека, а не экономическая выгода. Это звучало явной критикой в адрес эксплуататорской западной политики в неразвитых странах.

Хомейни обличал шаха, а тем временем католическая церковь в Латинской Америке разрабатывала «теологию освобождения». Священники и монахини собирали маленькие общины бедняков для изучения Библии и желали исправить системное насилие бразильского общества. В 1968 г. латиноамериканские епископы встретились в Медельине (Колумбия), чтобы поддержать идеи этого нового движения: Христос на стороне бедняков и угнетенных; христиане должны бороться за справедливость и равенство. В Латинской Америке, как и в Иране, это богословское направление стало серьезной угрозой политической и экономической элите. На священников, придерживавшихся теологии освобождения, навесили ярлык «коммунисты». Как и иранских клириков, их сажали в тюрьмы, пытали и казнили. И все лишь потому, что они объявили во всеуслышание: экономический порядок, навязанный странам «третьего мира» колониальным Западом, несет с собой насилие:

Столетиями Латинская Америка была полна насилия. Мы говорим о насилии, к которому со времен колониального периода прибегало привилегированное меньшинство, чтобы эксплуатировать подавляющее большинство населения. Мы говорим о насилии голода, беспомощности и бедности… незаконного, но существующего рабства, а также социальной, интеллектуальной и экономической дискриминации{1480}.

Они убеждали: поскольку страны экономически взаимозависимы, Северная Америка может комфортно жить лишь за счет того, что другие люди (например, в бразильских трущобах) влачат нищенское существование. Американцы покупают товары по бросовым ценам, ибо производство этих товаров связано с эксплуатацией{1481}.

Однако и в Соединенных Штатах религия обрела революционное звучание. Впервые за всю историю ХХ в. она воспротивилась политике американского правительства{1482}. Если президенты Джон Кеннеди и Линдон Джонсон старались держать религию подальше от политики, либеральные католики, протестанты и иудеи вели кампании от имени своей веры против структурного и военного насилия Соединенных Штатов. Подобно шиитским мусульманам Ирана, они выходили на улицы. Они возвышали голос против войны во Вьетнаме. Они присоединялись к Мартину Лютеру Кингу и его движению за гражданские права, которое боролось с расовой дискриминацией у них на родине. В 1962 г. Национальный совет церквей призвал Кеннеди к «решительным усилиям по борьбе с бедностью, и на родине, и за рубежом»{1483}.

На Западе Хомейни часто считают подстрекателем к беспорядкам. А ведь он не призывал к насилию. Люди, выходившие с протестом на улицы, были безоружными, и их гибель обличала жестокость шахского секулярного режима. Убийство Мартина Лютера Кинга, который говорил, что ненасильственная реакция на обиды «абсолютно необходима для нашего выживания… и является ключом к проблемам нашего мира»{1484}, также выявило скрытое насилие американского общества. Кинг согласился бы с призывом Хомейни ко всеобщей справедливости. Он плохо относился к печально закончившейся колониальной операции, проведенной Кеннеди в Заливе Свиней (1961 г.), и, хотя Джонсон дал афроамериканцам больше, чем предыдущие президенты, Кинг отказывался поддержать войну во Вьетнаме. Однако в конце 1970-х гг., когда началась Иранская революция, настроения на Западе изменились. В 1978 г. папой (Иоанном Павлом II) стал консервативный краковский епископ Кароль Войтыла, заклятый противник теологии освобождения. В американской религиозной жизни громко заявило о себе фундаменталистское «Моральное большинство», а демократический президент Джимми Картер, глубоко верующий христианин и сторонник прав человека, поддерживал диктатуру шаха.

В 1970-е гг. Западу казалось, будто Иран процветает. Однако государство богатело за счет нации. Миллионы людей оставались без работы, местную торговлю разрушил приток иностранных товаров, росла ненависть к заезжим американцам{1485}. После изгнания Хомейни шах стал еще авторитарнее и энергичнее проводить секуляризацию. Он отбирал вакафы и устанавливал жесткий бюрократический контроль над медресе{1486}. Когда аятолла Риза Саиди обличил режим, его запытали до смерти, и тысячи демонстрантов вышли на улицы Кума{1487}. Революционное пламя среди молодых вестернизированных иранцев поддерживал Али Шариати (1933–1977), учившийся в Сорбонне{1488}. Он говорил, что если они будут слишком сильно подстраиваться под западные идеалы и оставят шиитское учение, то потеряют себя. Пример Али и Хусейна вдохновлял мусульман подниматься и давать отпор несправедливости, принуждению и тирании. Шариати посадили в тюрьму и пытали, потом выслали из страны, а его скорая смерть почти наверняка была делом рук агентов САВАК. В 1971 г. в Наджафе Хомейни опубликовал аргументы в пользу исламского правительства: править государством должны улема. Его доктрина велаят-е факих («правление [мусульманского] законоведа»), казалось, бросала вызов всей западной современности и шокировала даже многих шиитов: столетиями клирики отказывались занимать официальные должности, ибо в отсутствие «скрытого имама» любая власть испорчена. Однако идеи Хомейни были созвучны воззрению тех интеллектуалов третьего мира, которые говорили нет мировому структурному насилию. Хомейни был несгибаемо убежден, что ислам – «религия людей воинствующих, которые преданы вере и справедливости. Это религия тех, кто жаждет свободы и независимости. Это школа тех, кто борется с империализмом»{1489}.

В тот момент никто, даже Хомейни, не верил, что можно свергнуть шаха. Однако события развивались быстрее, чем он ожидал. В ноябре 1977 г. в Ираке был убит его сын Мостафа (опять же, скорее всего, агентами САВАК){1490}, и шах запретил траурные церемонии. Это сделало еще более тесными ассоциации между Хомейни и шиитскими имамами, ибо его сын, подобно Хусейну, был убит нечестивым правителем. Шах же вновь сравнивался с Язидом. В этот самый момент далеко не лучшую роль избрал для себя американский президент Джимми Картер. В ноябре 1977 г., когда Иран еще оплакивал Мостафу Хомейни, шах посетил Вашингтон, и Картер прочувствованно говорил об «особых отношениях» между Соединенными Штатами и Ираном, «островком стабильности в неспокойном уголке мира»{1491}. Тем самым в драме Кербелы он как бы отождествился с шайтаном, «искусителем», который соблазняет шаха идти за Соединенными Штатами в ущерб собственному народу.

Революция началась 8 января 1978 г., когда полуофициальная газета «Эттелаат» опубликовала материал с недостойными нападками на Хомейни{1492}. На следующий день 4000 безоружных студентов в Куме потребовали введения Конституции 1906 г., а также свободы слова, освобождения политзаключенных и возвращения Хомейни. Все время иранцы показывали, что глубоко усвоили современный этос: требовали независимости, свободы и конституционного правления, в котором им постоянно отказывало и секулярное правительство шаха, и международное сообщество. Семьдесят из этих студентов были убиты. Но такой расправой режим перешел черту. К тому же наметилась тенденция: через сорок дней после кумской резни толпы собрались для традиционного плача по погибшим – и снова некоторых застрелили. Еще спустя сорок дней прошли собрания в память о новых мучениках. Марксисты, секуляристы и либералы, выступавшие против шаха, но знавшие, что не имеют поддержки в народе, объединились с религиозно мыслящими революционерами. Однако жестокого бунта не было. Нападали на кинотеатры, банки и винные магазины – символы «великого шайтана», а не на людей{1493}. К этому моменту тюрьмы были полны политзаключенных, а растущее число жертв показало миру, что секулярный режим шаха, расхваленный на Западе в качестве мирного и прогрессивного, убивает собственный народ.

Революция стала событием не только политическим, но и религиозным. Демонстранты, убежденные, что в своей борьбе с угнетателями следуют Хусейну, выходили с плакатами: «Всюду Кербела, и каждый день – Ашура»{1494}. Для них революция была очищением и преображением. Они словно избавлялись от разлагающего душу яда и обретали самих себя{1495}. Многие жили с ощущением, что сам Хусейн ведет их и что Хомейни, подобно «скрытому имаму», направляет их издалека{1496}. В последнюю ночь Рамадана, 4 сентября, огромные толпы простерлись на улицах в молитве, но – важный поворотный момент – на сей раз войска не стреляли. Более того, к протестам стали присоединяться и средние классы, выходя на улицы с плакатами «Независимость, свобода и исламское правительство!»{1497}. В шесть часов утра 8 сентября было введено военное положение, но 20 000 демонстрантов, уже собравшиеся на площади Жале, не знали этого. И когда они отказались разойтись, солдаты открыли огонь. По-видимому, в тот день полегло около 900 человек{1498}.

В тот вечер Картер позвонил шаху из Кэмп-Дэвида, заверил в своей поддержке. Белый дом сожалел о жертвах, но подтвердил свои особые отношения с Ираном. Свобода и независимость, за которые сражались американские революционеры, явно были не для всех. В первые три ночи Мухаррама некоторые надевали белые одежды мучеников и ходили по улицам, нарушая комендантский час. Другие выкрикивали с крыш лозунги против шаха. В одни только эти дни, по оценкам Би-би-си, иранской армией и полицией было убито около 700 человек{1499}. Однако в ответ не вспыхнуло стихийное насилие. 9 сентября шесть часов длилась гигантская процессия. Люди спокойно шли по четыре человека в ряд. В разное время в ней участвовало от 300 000 до 1,5 млн человек. Еще два миллиона прошли маршем в день Ашуры. Они несли зеленые, красные и черные флаги, символизирующие ислам, мученичество и шиизм{1500}.

Через месяц все было кончено. Шах и королевская семья бежали в Египет, а 1 февраля 1979 г. в Тегеран вернулся Хомейни. Его возвращение стало одним из тех событий, которые, подобно взятию Бастилии, казалось, изменили мир. Убежденные либеральные секуляристы считали это кошмаром и торжеством безрассудства над разумом, однако для многих мусульман (не только шиитов, но и суннитов) блеснул луч надежды. Когда Хомейни ехал по улицам Тегерана, толпы его приветствовали, словно «скрытого имама». Возникало ощущение новой эпохи. Таха Хеджази написал стихотворение, исполненное глубокой надежды на правосудие, в котором шах и международное сообщество отказывали народу:

Когда Имам вернется,
Иран – эта разоренная и израненная мать –
Навеки освободится
От оков тирании и невежества,
От цепей грабежа, пыток и тюрьмы{1501}.

Хомейни любил цитировать хадис, в котором Пророк объявил после битвы, что возвращается от малого джихада к «большому джихаду», то есть осуществлению в обществе подлинно исламских ценностей, – борьбе гораздо более сложной, чем политическая. Взирая на экстатические толпы, он не мог не чувствовать, сколь многие сложности сулит ему этот новый джихад…

И сложности не заставили себя ждать. Почти сразу стала распадаться хрупкая коалиция марксистов, либералов и религиозных деятелей. Новая Конституция столкнулась с оппозицией, в 1980 г. были разоблачены четыре независимых друг от друга заговора против режима, а на улицах регулярно происходили столкновения между военизированными группировками секуляристов и революционной стражей Хомейни. Начался террор, чем-то напоминающий последствия революций во Франции и России: революционные советы, неподконтрольные властям, казнили сотни людей за «неисламское поведение». И новый удар: 22 сентября 1980 г. иракская армия Саддама Хусейна вторглась на юго-запад Ирана. В эти нелегкие дни Хомейни улыбнулась удача. 4 ноября 1979 г. 3000 иранских студентов ворвались в американское посольство в Тегеране и захватили в плен 90 человек. Неясно, знал ли Хомейни об этих планах заранее, но все ожидали, что он сразу освободит заложников. Однако вернуться в Америку разрешили только женщинам и охране. Остальные 52 дипломата получили эту возможность лишь через 444 дня. На Западе эта неприятная история стала восприниматься как знак исламского радикализма.

А ведь для Хомейни дело здесь было не в исламе, а в политических соображениях. Он предвидел, что борьба против «великого шайтана» сплотит вокруг него иранцев в трудный час. Он объяснял своему министру Банисадру:

Здесь множество плюсов. Американцы не хотят, чтобы у нас установилась Исламская Республика. Мы удерживаем заложников, заканчиваем наши внутренние дела – и тогда только отпускаем их. Это объединило народ. А наши враги не отважатся действовать против нас. Значит, можно будет спокойно провести голосование по Конституции, президентские и парламентские выборы. Когда закончим со всем этим, отпустим и заложников{1502}.

Как только в заложниках отпала необходимость, их освободили. Произошло это 20 января 1981 г., в день инаугурации нового американского президента Рональда Рейгана и, соответственно, отставки его «сатанинского» предшественника Джимми Картера. Без сомнения, захват заложников противоречил идеалам исламской революции и повредил ее репутации. Многие иранцы были этим недовольны, хотя и осознавали символическое значение такой акции. Национальные посольства считаются суверенными территориями. Поэтому некоторые считали, что американских граждан надо держать в посольстве (как и сами иранцы десятилетиями ощущали себя плененными в собственной стране – с молчаливого согласия Соединенных Штатов). Однако желание отомстить взяло верх, и жестокое обращение с заложниками стало нарушением основных принципов всех религиозных традиций, в том числе исламской. Что же выгадал режим этими действиями? Определенная степень стабильности была достигнута. Но за нее пришлось расплачиваться еще многие годы отношением западного мира.

Великий гений шиизма состоит в его интуитивном прозрении, что невозможно полностью воплотить религиозные идеалы в политической сфере, неизбежно связанной с насилием. Ашока осознал это еще раньше, чем шиитские имамы, когда начал проповедовать сострадание, но оказался не в состоянии распустить армию. В лучшем случае верующие могут лишь свидетельствовать об этих ценностях (как делал Хомейни, когда обличал режим Пехлеви в 1960-е гг.) или предложить альтернативу, которая бросит вызов государственному насилию (или смягчит его). Однако, как мы уже неоднократно видели, даже самым гуманным традициям не удается воплотить эти идеалы, если лидеры этих движений идут на компромисс с государственными идеологиями, которые неизменно опираются на силу. Хомейни верил, что революция была бунтом против рационального прагматизма современного мира. Цель его учения о велаят-е факих состояла в том, чтобы институционализировать шиитские ценности: главный «законовед» (факих) и улема из Совета Стражей смогут налагать вето на любой закон, нарушающий принципы исламской справедливости{1503}. Однако на практике Хомейни снова и снова приходилось упрекать «стражей» за использование власти в корыстных интересах. Да и сам он цинично придерживался «реальной политики» в истории с захватом заложников.

Мы уже видели, что революции могут развиваться долгое время. Подобно Французской революции, Иранская революция прошла немалый путь, который еще не закончен.

Как и во Франции, были опасения, что режим уничтожат сильные внешние враги. Летом 1983 г. иракцы применили против иранских войск горчичный газ, а в следующем году – нервно-паралитический{1504}. Хомейни был убежден, что Америка собирается свергнуть его, как свергла Мосаддыка в 1953 г. Между тем, поскольку Иран был в контрах с Западом, ему не хватало важного оборудования, запасных частей и технических консультаций; инфляция оставалась высокой, а к 1982 г. уровень безработицы составил 30 % от общего населения и 50 % городского населения{1505}. Беднякам, права которых отстаивал Хомейни, при революционном режиме жилось немногим лучше, чем раньше. Впрочем, западные наблюдатели признавали, что, несмотря на растущее недовольство со стороны прозападных иранцев, Хомейни не утратил любви к народу. Ему были дороги и толпы на базарах, и студенты медресе, и скромные улема, и бедняки{1506}. Эти люди, до которых не было дела шаху с его программой модернизации, все еще мыслили и разговаривали на традиционном религиозном языке, попросту непонятном многим европейцам. Ведь это был язык прежних эпох.

После Иранской революции один американский чиновник в отчаянии воскликнул: «Кто же относился к религии серьезно?!»{1507} Со времен Просвещения повелось считать, что революции случаются, когда секулярность достигает зрелости и обретает достаточно сил, чтобы возвестить о своей независимости от веры{1508}. Сама идея, что народ восстанет и установит религиозное государство, никак не вязалась с традиционными стереотипами; на Западе многие видели тут лишь дикость и атавизм. И не желали замечать, что своекорыстной политической и экономической политикой, которая причиняла вред иранскому народу, западные правительства сами взрастили новый вид религии. Они были слепы к проблемам постколониального государства и изъянам модернизации, которая навязывается извне, а не возникает в результате естественных процессов{1509}. Осуждая же новую теократию, не замечали интересный парадокс: западный идеал свободы воспламенил мечты иранцев и вдохновил на борьбу за основные свободы, но западный секулярный идеал в их глазах оставался безнадежно скомпрометированным своекорыстием и жестокостью, с которыми он внедрялся. Соединенные Штаты уверяли, что Бог поручил им миссию распространять свободу по всему миру. Однако эта свобода явно не включала иранцев. «Мы не ожидали, что Картер будет защищать шаха. Ведь он же верующий человек и сам говорил о необходимости отстаивать права человека, – объяснял аятолла в интервью после революции. – Как Картер, верующий христианин, может защищать шаха?»{1510} Это удивление показывает, сколь странной была для людей, воспитанных в досовременном ключе, концепция религии как сугубо частного дела.

Иранская революция кардинально изменила ситуацию в Персидском заливе. Шах был одним из столпов американской политики в данном регионе, открывая за умеренную цену доступ к огромным нефтяным ресурсам. В декабре 1979 г. Советский Союз попытался воспользоваться тем, что позиции американцев ослабли, и вторгся в близлежащий Афганистан. Эта холодная война между сверхдержавами укрепляла идеи всемирного джихада, который впоследствии ударит и по Соединенным Штатам, и по их союзникам. Однако Запад далеко не сразу осознает опасность. В 1980-х и 1990-х гг. его будут больше волновать теракты и насилие на Ближнем Востоке и Индийском субконтиненте, якобы вызванные только лишь «религией».

Глава 12

Священный террор

18 ноября 1978 г. в сельскохозяйственной колонии Джонстаун (Гайана) 913 американских граждан покончили жизнь самоубийством, отравившись цианидом{1511}. Впервые в истории Соединенных Штатов погибло такое число мирных жителей одновременно. Все эти мужчины, женщины и дети принадлежали к «Храму народов», основанному в 1950-е гг. в Индианаполисе (штат Индиана) харизматическим проповедником Джеймсом Уорреном Джонсом (1931–1978). Благодаря своей приверженности расовому и социальному равенству это движение было особенно привлекательно для американской рабочей бедноты (как белых, так и афроамериканцев). Люди жили общинной жизнью, взяв за основу то, что Джонс называл «апостольским социализмом» Деяний Апостолов. В 1965 г. Джонсу было видение, что Чикаго уничтожит ядерная бомба, и он убедил последователей перебраться с ним и его семьей в Калифорнию. «Храм» открыл свои учреждения в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе и завоевал репутацию движения политически прогрессивного. Он предлагал своим членам юридическую помощь, присмотр за детьми, жилье, бесплатное медицинское обслуживание, а также реабилитацию больных алкоголизмом. Численность возросла до тысячи человек, и в 1976 г., чтобы избежать (как было сказано) системного насилия и несправедливости Соединенных Штатов, «Храм» переселился в Гайану.

На историю в Джонстауне часто ссылаются в доказательство того, что религия принесла больше смертей и страданий, чем любая другая человеческая деятельность. Но, хотя Джонс был рукоположенным методистским пастором, часто ссылался на Евангелия и использовал религиозный антураж, он же был, по собственному признанию, атеистом и коммунистом, а традиционное христианство высмеивал. Слухи о нехороших порядках в «Храме» поползли еще в 1972 г.: люди, покинувшие его, рассказывали об избиениях, грубости и эмоциональной жестокости. Членов сурово наказывали за расистские и сексистские замечания, жалобы на условия общинной жизни и перерасход пищи. Виновников подвергали жестокому физическому наказанию и публичному унижению, поэтому община жила в постоянном страхе. При этом Джонс всячески расписывал пыточные методы ЦРУ, нацистские концлагеря и расправы ку-клукс-клана. В 1972 г., еще находясь в Калифорнии, он объявил, что правительство Соединенных Штатов

…собирается загнать людей нашей страны в концлагеря. Они отправят их в газовые печи, как евреев… Они посадят вас в концлагеря, которые уже построены в Тьюл-Лейке, Калифорнии, под Бирмингемом, возле Эль-Рино, в Оклахоме. Все туда попадут… У них еще есть концлагеря. Они сделали это с японцами и сделают с нами{1512}.

«Говорю вам, – уверял Джонс, – нам угрожает корпоративная диктатура… большое фашистское государство, большое коммунистическое государство»{1513}.

Настоящий кошмар начался в 1978 г., когда члены «Храма» принялись репетировать массовое самоубийство. В «белые ночи» их внезапно будили и говорили, что вот-вот нападут американские агенты и ничего не остается, кроме самоубийства. После этого несчастные выпивали напиток, который считали отравленным, и дожидались смерти. 18 ноября 1978 г. общину посетил американский конгрессмен Лео Райан. Он приехал расследовать сообщения о нарушении прав человека. После отъезда Райана Джонс послал своих людей убить его на аэродроме, а затем созвал общину в павильон. Там врачи подали общинникам цианистый калий, растворенный в безалкогольном напитке Flavor-Aid. Родители сначала напоили им детей, потом выпили его сами. Судя по всему, большинство умерли добровольно, но 200 детей явно были убиты, и еще сотне стариков, возможно, ввели яд насильно.

Свои последние слова они записали на аудиопленку. Концепцию «революционного самоубийства» Джонс позаимствовал у Хьюи Ньютона, одного из вождей Партии черных пантер{1514}. «Я принял решение совершить революционное самоубийство. Мое решение хорошо продумано, – сказал один из обитателей Джонстауна. – И умирая, я надеюсь, что моя смерть послужит дальнейшему освобождению»{1515}. «Было приятно участвовать со всеми вами в этой революционной борьбе, – сказала одна женщина. – Никаким другим путем не хочу идти, кроме как отдать жизнь за социализм и коммунизм»{1516}. Люди, убежденные, что не имеют голоса в собственном обществе, поверили, что их услышат, если они наложат на себя руки подобным образом! Последним принял яд Джонс. «Мы сказали – тысяча людей сказала! – нам не нравится, каков этот мир. И мы совершили не самоубийство, мы совершили революционное самоубийство в знак протеста против условий бесчеловечного мира»{1517}.

Без сомнения, уклад жизни в Джонстауне был непростым, да и фактов у нас маловато. Однако религию нельзя считать главной причиной трагедии. Скорее, многое напоминает случаи «революционного самоубийства», выраженные в религиозных категориях. «Храм» стал протестом против структурного насилия американского общества. Сюда стекались люди с непростой судьбой, на чьи несчастья, как жаловались члены общины, государство не обращало ни малейшего внимания. Поэтому Джонстаун – и протест, и критика. Члены «Храма» обвинили в своей смерти Соединенные Штаты: мол, из-за системного насилия жизнь стала невыносимой и лучше уж умереть. Конечно, Джонса трудно назвать психическим здоровым человеком. Но он верил, что участвует в неравной борьбе со сверхдержавой, у которой все козыри на руках. Все эти элементы всплывут на волне религиозно мотивированного терроризма, которая начнется в 1980-е гг.

Многое тревожит в джонстаунской драме. И в частности, следующее: она проливает свет на нигилистическое начало в современной культуре. Вспомним, какие образы терзали членов «Храма»: концлагерь и ядерный гриб. Зигмунд Фрейд (1856–1939) полагал, что люди столь же сильно мотивированы инстинктом смерти, сколь и стремлением родить потомство. Французский экзистенциалист Жан-Поль Сартр (1905–1980) говорил, что в человеческом сознании есть «дыра размером с Бога» и эта пустота составляет средоточие современной культуры. К середине ХХ в. эту жуткую пустоту заполнила страшная реальность. Между 1914 и 1945 гг. 70 млн человек в Европе и Советском Союзе погибли ужасной смертью{1518}. Некоторые из самых кошмарных зверств были совершены немцами, жившими в одной из самых цивилизованных стран Европы. Холокост сокрушил оптимистическую веру Просвещения в то, что образование покончит с варварством: оказалось, что концлагерь может находиться неподалеку от знаменитого университета. Сам масштаб нацистского геноцида открывает его опору на Новое время: для прежних цивилизаций такая грандиозная схема уничтожения была попросту невозможна. Для убийств нацисты использовали многие средства и достижения индустриальной эпохи: заводы, железнодорожные пути, химическую промышленность. Они прибегали к современному научному и рациональному планированию, при котором все подчинено единой, четкой и ясной цели{1519}. Детище современного научного расизма, холокост стал крайней формой социальной инженерии и крайней демонстрацией неспособности терпеть меньшинства. Он показал, что может случиться, когда теряется ощущение сакральности каждого человека – ощущение, ключевое в традиционных религиях. Квазирелигиозные системы не способны или не хотят возвратить такую веру.

6 августа 1945 г. на Хиросиму была сброшена 3600-килограммовая атомная бомба, которая моментально убила около 140 000 человек. Через три дня еще одна атомная бомба (плутониевая) была сброшена на Нагасаки. Она унесла жизни 24 000 человек{1520}. Столетиями люди грезили о том, как в ходе завершающего апокалипсиса Бог расправится со своими врагами. Теперь человечество получило оружие массового уничтожения, и возникло ощущение, что для апокалиптического эффекта Бог не нужен. Нация стала высшей ценностью, и международное сообщество признало легитимность ядерной бомбардировки для ее защиты, невзирая на перспективу тотального уничтожения. Можно ли вообразить более убедительную иллюстрацию влечения к смерти, описанного Фрейдом? Однако так вскрывается изъян сугубо секулярного идеала, который устраняет «святость» из политики. Ощущение трансцендентного – Бога, дао, Брахмана, нирваны – в лучшем случае помогало людям осознать человеческую ограниченность. Но если нация становится абсолютной ценностью (выражаясь религиозным языком, «идолом»), есть все основания убивать тех, кто покушается на нее.

Однако инстинкт смерти был присущ не только безбожному насилию секулярного национализма, но и тому насилию конца ХХ в., которое было связано с религией. Жителей Запада справедливо ужасали иранские дети-мученики, погибшие на полях сражений ирано-иракской войны. Как только война была объявлена, подростки из лачуг и трущоб хлынули в мечети, умоляя послать их на фронт. Радикализованные революцией, они хотели сбежать от однообразия мрачного быта. Как и в традиционных обществах прошлого, манила возможность испытать в войне экстаз и сильные чувства. Правительство издало указ, разрешающий мальчикам с 12 лет записываться в добровольцы без согласия родителей. Они стали стражами ислама, и им обещали место в раю. Десятки тысяч подростков в темно-красных повязках, знаках мучеников, наводнили зону войны. Некоторые, пытаясь расчистить минные поля, бежали впереди войск и были разорваны на куски. Другие становились террористами-смертниками, используя тактику, которая еще с XI в. применялась в асимметричных боевых действиях. На фронт посылали писцов, чтобы они записывали последнюю волю мучеников. Эта воля часто выражалась в письмах к имаму и о том, сколь радостно сражаться «рядом с друзьями по дороге в рай»{1521}. Дети-мученики вернули Хомейни веру в революцию: подобно Хусейну, говорил он, они умирают во имя свидетельства о суверенности Бога. Но ведь их также использовали в интересах нации!

Однако милитаризм с религиозной окраской – удел отнюдь не только тех обществ, которые придерживаются старых религиозных взглядов. На секулярном Западе он проявился в реакции на страхи, особенно на страх перед высокотехнологичной войной. В начале 1980-х гг. некоторые американские протестанты, боясь ядерного нападения со стороны СССР (шел особенно напряженный период холодной войны), строили укрепленные цитадели в дальних районах северо-запада. Но эти боровшиеся за выживание люди, которые проходили военную подготовку и запасались амуницией и продуктами питания, ощущали угрозу не только со стороны безбожного советского блока, но и со стороны американского правительства. Эти группы объединялись (весьма слабо) расплывчатой «Христианской идентичностью» и имели мало общего с ортодоксальными христианскими церквями{1522}. Претендуя на прямое происхождение от двенадцати колен Израилевых (тут поработала безграмотная этнография, известная как «британский израилизм»), они верили в превосходство белых, а федеральное правительство с его мерзким плюрализмом считали смертельной угрозой. Точную оценку численности этих групп оценить сложно («Христианская идентичность» была и остается лишь сетью организаций), но едва ли она составляла больше 100 000 членов{1523}. Да и заботы у них были разные: в их число затесались и абсолютно секулярные люди, которые просто боялись ядерной катастрофы{1524}. Однако присутствует и религиозный оттенок у некоторых экстремистов: на языке веры они выражали свои страхи, тревоги и надежды (широко распространенные, хотя и не высказываемые открыто в обществе).

А последствия бывали недобрыми. Именно идеология «Христианской идентичности» подвигла Тимоти Маквея устроить взрыв в федеральном здании имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити 19 апреля 1995 г. Однако Маквей считал себя агностиком! Подобно некоторым вождям «Идентичности», он отслужил в американской армии и питал патологическую страсть к насилию. Во время войны в Персидском заливе (1991 г.) он помог убить группу попавших в засаду иракских солдат и сделал фотографии их трупов для частной коллекции. Официально он и не принадлежал к «Идентичности», хотя читал ее информационный бюллетень, общался по телефону с ее сотрудниками и даже побывал в ее штабе на границе Оклахомы и Арканзаса{1525}.

Что же такое терроризм как вид насилия?

Терроризму, как и религии, сложно дать определение. Противоречивых и взаимоисключающих формулировок столь много, что, по мнению одного исследователя, «в терминологическом плане все запуталось»{1526}. Отчасти проблема состоит в том, что термин очень эмоциональный. В нашем языке мало понятий, которые столь жестко указывают на насилие. Это предельное осуждение любого акта насилия{1527}. Мы никогда не высказываемся так о собственных действиях, разве лишь в порядке смиренного раскаяния. Это слово получило слишком широкий смысл и перестало быть конкретным и информативным, особенно когда такое обвинение выдвигают друг против друга, с одинаковой страстностью, обе стороны конфликта. Оно призвано не столько дать четкое определение, сколько оскорбить{1528}.

Возможная дефиниция: это «сознательное использование насилия (или угроза использования) против невинных людей с целью запугать их (или еще кого-то) и склонить к действиям, которые те иначе бы не предприняли». Однако это относится и ко многим обычным войнам{1529}. Более того, многие ученые считают, что некоторые крупномасштабные акты террористического насилия против мирных жителей совершаются государствами, а не независимыми группами и индивидами{1530}. В ходе национальных войн ХХ в. сотни тысяч мирных жителей погибли под бомбами, от напалма и в газовых печах. Во Второй мировой войне союзники тщательно подсчитывали, какими должны быть снаряды и с какой стороны должен дуть ветер, чтобы возникли опустошительные огненные смерчи в густонаселенных районах немецких и японских городов – как раз с целью терроризировать население{1531}.

Впрочем, все согласны, что терроризм носит глубоко политический характер, даже если налицо имеются и другие мотивы (религиозные, экономические, социальные){1532}. Это всегда вопрос о «власти: как ее получить или сохранить»{1533}. По словам одного из ведущих специалистов в данной области, «все террористические организации – ставят ли они своей долгосрочной политической целью революцию, или национальное самоопределение, или восстановление статус-кво, или реформу – борются за политическую власть против правительства, на которое они хотят влиять и которое хотят заменить»{1534}. Утверждение, что первичная мотивация носит политический характер, может показаться самоочевидным, но не тем, кто вбил себе в голову, будто такие акты насилия попросту «бессмысленны». Многие сторонники последней точки зрения во всем винят религию как воплощение иррациональности. Взять хотя бы Ричарда Докинза. Он пытается доказать, что «лишь религиозная вера представляет собой силу, которая способна породить столь явное безумие в здравых и достойных людях»{1535}. Это чудовищное упрощение обусловлено непониманием как религии, так и терроризма. Перед нами типичная предубежденность современных секуляристов, которые считают «религию» жестокой и неразумной силой и стремятся исключить ее из политики цивилизованных наций{1536}. При этом упускается из виду, что все великие религиозные традиции признают в качестве основного правила необходимость обращаться с окружающими как с самим собой. Да, зачастую религиозный фактор в терактах имел место. Но нужно не делать из религии козла отпущения, а попытаться понять, что происходит на самом деле.

Первым актом исламского терроризма, который привлек всемирное внимание, стало убийство президента Анвара Садата – лауреата Нобелевской премии мира и героя Кэмп-Дэвидских соглашений, которого на Западе считали прогрессивным мусульманским лидером. Западные страны были ошеломлены жестокостью теракта: 6 октября 1981 г., во время парада в честь годовщины окончания арабо-израильской войны 1973 г., первый лейтенант Халед аль-Исламбули спрыгнул с грузовика и открыл автоматный огонь по правительственной трибуне. В итоге погибло восемь человек, включая президента, и двадцать восемь было ранено. Политической мотивацией покушения, несомненно, было желание сменить режим, но революционный пыл смешивался с исламским. На суде аль-Исламбули дал три объяснения своего поступка: страдание мусульман при тираническом правлении Садата, Кэмп-Дэвидские соглашения и арест исламистов месяцем раньше.

На похороны Садата съехались многие западные политики и знаменитости, но не было ни одного арабского лидера, а каирские улицы опустели (как тут не сравнить с плачем на похоронах Насера!). Западные политики восхищались мирными инициативами Садата, а в Египте многие считали их своекорыстием и оппортунизмом, тем более что за три года после Кэмп-Дэвидских соглашений положение палестинцев не улучшилось. Садат также завоевал одобрение Запада, заняв «правильную» сторону в холодной войне: выслал полторы тысячи советских советников, приглашенных Насером в 1972 г., и объявил политику «открытых дверей», призванную сделать Египет частью капиталистического свободного рынка{1537}. Однако, как и в Иране, обогатилось очень небольшое число предпринимателей, а местный бизнес был разрушен притоком импортных товаров. Лишь 4 % молодежи могли найти себе приличную работу, а жилье было настолько дорогим, что женихи и невесты ждали годами, прежде чем вступить в брак. Тысячам египтян оказалась не по карману жизнь в собственной стране, и они уезжали на заработки в Саудовскую Аравию и страны Персидского залива{1538}. Социальная неустроенность, вызванная резкой модернизацией, порождала тревогу. Как пытался объяснить один наблюдатель, египетский крестьянин не может сохранить свое достоинство «как носитель культуры в собственной культуре», если он весь день вкалывает под палящим солнцем, потом стоит в очереди за морожеными американскими цыплятами, а вечер проводит за американскими мыльными операми перед телевизором, купленным на зарплату сына, работающего в Саудовской Аравии{1539}.

Верующие люди особенно остро ощущали, что Садат предал их. Поначалу, желая подчеркнуть свое отличие от Насера, он обхаживал их: освободил из тюрем «Братьев-мусульман», поощрял ассоциации мусульманских студентов отбирать кампусы у социалистов и сторонников Насера и прикидывался «благочестивым президентом». Однако в политике «открытых дверей» не было ничего исламского. Это было чистой воды структурное насилие, и оно показало, что благочестие Садата не стоит и гроша, коль скоро он создал неравенство, напрямую осужденное Кораном. Президент же убедился, что своими экономическими и политическими действиями он, сам того не желая, породил враждебные и опасные для режима исламские движения.

Одним из этих движений было «Общество мусульман», основанное в 1971 г. Шукри Мустафой, членом «Братьев-мусульман», после освобождения из тюрьмы{1540}. Шукри Мустафа – одна из наиболее мрачных фигур, которые заполнили вакуум, возникший с падением авторитета улема. К 1976 г. «Общество» насчитывало около 2000 членов (мужчин и женщин). Они были убеждены, что Бог велит им выстроить чистую умму на развалинах садатовской джахилии. Развивая программу Кутба из «Знаков на пути», Шукри объявил: в отступничество впало все египетское население, а не только Садат. Поэтому он и его последователи удалились от основного общества и жили либо в пещерах пустыни недалеко от Каира, либо в самых бедных кварталах. Их эксперимент закончился аморальным и смертоносным насилием: они стали казнить отпавших сторонников, а Шукри убил уважаемого судью, который вынес приговор «Обществу». И все же при всей ошибочности своего направления «Общество» являло собой зеркало, в котором отражалась мрачная сторона государственного режима. Конечно, идея Шукри обвинить в отступничестве весь Египет выглядит странной, но с точки зрения Корана системное насилие Садата и впрямь было джахилией. Хиджра в самые убогие кварталы Каира отражала тяжелое положение многих египтян, которые чувствовали, что им нет места в собственной стране. «Общество» поддерживалось молодыми людьми, которые, подобно многим прочим, отправились на заработки в страны Персидского залива. Всякое светское образование его члены считали потерей времени, и их можно понять: служанка в доме иностранца заработает больше преподавателя.

Более конструктивными были «джамаат аль-исламия», студенческие организации, – заметное явление времен Садата. Коль скоро властям не было дела до нужд молодежи, студенты пытались что-то сделать сами{1541}. К 1973 г. они устроили летние лагеря почти во всех крупных университетах. Там студенты имели возможность погрузиться в исламскую среду, изучать Коран, совершать ночные бдения, слушать проповеди о Пророке, посещать занятия спортом и самообороной – одним словом, создавать исламскую альтернативу секулярному государству{1542}. Для девушек организовали возможность сидеть отдельно на лекциях, чтобы защитить их от приставаний: раньше места учебы были плохо оборудованы, и нередко люди сидели по несколько человек на одном сиденье. Договорились и о возможности проводить часть занятий в мечети, где было тише, чем в переполненных аудиториях. Студенты из провинции, которым жизнь в современном городе была в диковинку, могли освоиться с современностью в знакомой исламской обстановке.

По мере того как Садат дрейфовал в сторону Запада и автократии, студенческие протесты делались агрессивнее. Скажем, студенты университета Миньи устроили погром в христианских храмах, которые у них ассоциировались с западным империализмом, и нападали на тех, кто носил западное платье{1543}. А Садат в 1980 г. издал «Закон о пороке», по которому любые отклонения – словом или делом – от установленных норм карались утратой гражданских прав, конфискацией паспортов и имущества. Гражданам было запрещено вступать в любую группу, угрожающую «национальному единству и социальному миру», а также участвовать в подобных телепередачах и выступать с подобными публикациями. Наказанием была чревата любая случайная реплика, даже у себя дома{1544}. Потом Садат закрыл «джамаат», но репрессии почти всегда придают больший радикализм таким движениям, и некоторые студенты сформировали тайные группировки, взявшие курс на вооруженный джихад. Халед аль-Исламбули учился в университете Миньи и примкнул к одной из таких группировок. В сентябре 1981 г., незадолго до гибели, Садат арестовал более 1500 представителей оппозиции, включая не только исламистов (одним из которых был Мухаммад, брат Халеда), но и министров, политиков, интеллектуалов, журналистов и улема{1545}.

Идеология убийц Садата была сформирована Абд ас-Салямом Фараджем, духовным руководителем «Сети джихада», который был казнен вместе с Халедом в 1982 г. Его книга «Забытый долг» тайно читалась членами этой организации, а после убийства Садата была опубликована. Этот однообразный, неуклюжий и невежественный документ показывает, сколь глупо поступили секулярные реформаторы, лишив народ адекватного религиозного руководства. Фарадж был очередным самоучкой: учился на инженера, а не на исламского законоведа. Однако похоже, что к 1980-м гг. его вольнодумные идеи распространились, не сдерживаемые улема, весьма широко. Они пришлись по душе многим{1546}. «Забытым долгом» именовался воинственный джихад. На мусульман, считал Фарадж, слишком повлияли бесхребетные апологеты ненасилия. Вот мусульмане и живут в подчинении и унижении, потому что вернуть себе достоинство можно только оружием. Садат не лучше неверных, ибо правит с помощью нечестивых законов, навязанных умме колониалистами{1547}. При всей своей кажущейся ортодоксальности Садат и его присные – отступники и заслуживают смерти. Фарадж ссылался на фетву Ибн Таймийи против монгольских правителей, которые, подобно Садату, были мусульманами лишь формально. Во времена аш-Шафии мусульмане боялись нападения извне, а сейчас неверные, по сути, правят уммой. Значит, чтобы создать подлинно исламское государство, необходимо объявить джихад долгом каждого дееспособного мусульманина (фард айн).

На примере Фараджа видно, что в некоторых формах политического исламизма «идолопоклонства» не меньше, чем в секуляризме, ведь он объявил высшей ценностью умму. «Каждый мусульманин обязан бороться за возвращение халифата», – полагал Фарадж. И каждый, кто этого не делает, «не умирает как мусульманин»{1548}. В прошлом о правоте ислама свидетельствовал его успех. До начала Нового времени казалось, что власть уммы отражает тезис Корана: если община живет правильно, она будет процветать. В богословском плане внезапное падение уммы потрясло некоторых мусульман не меньше, чем иных христиан – эволюционная теория Дарвина. Стыд и унижение тем острее, чем выше было величие. Значительная часть современного исламизма представляет собой отчаянную попытку повернуть часы истории вспять. Однако мечта о славном восстановлении уммы стала абсолютом и самоцелью. И как таковая оправдывала агрессивный джихад (скажем, политическое убийство). Между тем в исламском богословии это именуется «ширк», идолопоклонством, которое ставит нечто (в данном случае политический идеал) на одну доску с Аллахом. Как заметил один комментатор, идеал джихада не только не давал добро на беззаконное насилие, но и первоначально отражал важное понимание: «Последняя истина человека состоит не в далекой и светлой утопии, а в напряженной борьбе, когда он пытается применить свои идеалы к непокорному и сопротивляющемуся материалу мирской скорби»{1549}.

Примитивность выкладок Фараджа хорошо заметна, когда он объясняет, почему важнее сражаться с Садатом, чем с израильтянами: если в Египте возникнет подлинно мусульманское государство, в Иерусалиме автоматически начнется мусульманское владычество! В Коране Бог обещает мусульманам, что придет им на помощь и навлечет бесчестие на их врагов. Забыв и современную науку, которую он изучал, и требование Корана пользоваться собственным разумом, Фарадж обратился к чрезвычайно наивной форме вечной философии и доморощенному магизму: если мусульмане возьмут инициативу в свои руки, Бог «вмешается и изменит законы природы». Могут ли воины ожидать чуда? Фарадж отвечал: да, могут{1550}. Наблюдатели удивлялись, что за убийством Садата не последовало заранее спланированное восстание. Но Фарадж верил, что Бог вмешается и сам сделает остальное{1551}. Не вмешался. Без особых проблем президентом стал Хосни Мубарак, чья секулярная диктатура просуществовала еще 30 лет.

Зачастую мусульманский терроризм возникал, когда границы нации не совпадали с границами государства, как их очертили колониальные власти{1552}. Особенно неудачно определили территорию Ливана. К тому же он унаследовал экономическое неравенство и особенные, трагические и неразрешимые проблемы. Его шиитские жители населяли плодородные земли между Тиром и Сидоном, которые до 1920 г. входили в Великую Сирию, поэтому у них не было исторических связей с суннитскими мусульманами и маронитскими христианами севера и они не участвовали в процессе модернизации. Процветающая буржуазия превратила Бейрут в интеллектуальную столицу Ближнего Востока. Однако южный Ливан сильно отставал в развитии, ибо Конституция сделала каждую конфессиональную общину ответственной за собственное благополучие и социальные институты. Шииты жили в нищете: в большинстве из их 300 деревень не было ни больниц, ни систем орошения. А из-за повальной неграмотности они были мало представлены в национальном правительстве. В 1950-е гг. тысячи людей, неспособные прокормиться землей, переселились в Бейрут, где жили в трущобах Маслаха и Карантины («поясе нищеты»). Они так и не ассимилировались, и люди пообразованнее смотрели на них свысока.

Однако в 1959 г. из Наджафа, где группа улема создала ревизионистскую форму шиизма, прибыл яркий и космополитический иранский клирик по имени Муса Садр. Используя шиитские идеи, чтобы помочь людям понять политическую и социальную ситуацию, Садр начал трансформировать отсталое сообщество в одну из ведущих группировок Ливана. По его мнению, маргинализация шиитов отчасти была обусловлена их традиционной пассивностью. Шестой имам некогда избрал эту линию – своего рода сакральный секуляризм, – чтобы защитить подопечных от гонений со стороны Аббасидов. Однако времена изменились, и шиитам пора вернуться к духу имама Хусейна и взять судьбу в свои руки. В Хусейне можно найти образец отваги и политической решимости{1553}. Садр ругал улема и феодальных землевладельцев за то, что они не заботятся об общине. Вместе с аятоллой Мухаммадом Фадл-аллахом (еще одним членом наджафского кружка) он обеспечивал общину социальной помощью и начал выстраивать культуру шиитской самодостаточности и сопротивления системной несправедливости{1554}.

Таким образом, в Ливане оказались налицо все элементы структурного насилия, которые обычно способствуют возникновению исламских движений. Между прозападной привилегированной элитой и простым народом лежала пропасть; урбанизация осуществлялась слишком быстро; существовали социальное неравенство, физическая и социальная дислокация. Масла в огонь подлил нескончаемый арабо-израильский конфликт. После Каирского соглашения 1969 г. Организации освобождения Палестины (ООП) разрешили разместить базы в южном Ливане, откуда можно нападать на Израиль. И после того, как их изгнали из Иордании в 1970 г., Ливан стал главным оплотом ООП. Израильтяне начали наносить ответные удары, многие мирные шииты с юга Ливана погибли. И в целом демографическая ситуация в стране изменилась. Уровень рождаемости среди шиитов резко повысился, а с ним возросла и численность этой группы населения: со 100 000 в 1921 г. до 750 000 в 1975 г. Поскольку уровень рождаемости среди суннитов и маронитов, напротив, снизился, к середине 1970-х гг. шииты составили 30 % населения и превратились в крупнейшую религиозную общину Ливана{1555}. Когда суннитские и шиитские мусульмане потребовали изменить структуру политических институтов (сообразно переменам), вспыхнула катастрофическая гражданская война (1975–1978 гг.). Ливан превратился в чрезвычайно опасное место, где без оружия и не выжить.

Шиитский ислам пришел к воинственности в результате бесконечных войн и системного угнетения в ливанском обществе. Садр и раньше организовывал лагеря, в которых шиитскую молодежь учили самообороне, а после начала гражданской войны основал «Когорту ливанского сопротивления» («Амаль»). В «Когорте» бедняки сплотились с «новыми людьми» (шиитскими бизнесменами и специалистами, сумевшими вскарабкаться по социальной лестнице). Они боролись с засильем маронитов вместе с друзами, небольшой шиитской сектой. По-видимому, во время гражданской войны шииты пострадали больше других групп. Их трущобы были уничтожены христианскими отрядами; тысячи людей остались без крова, и еще тысячи бежали на юг страны в ходе бесконечных стычек между Израилем и ООП. Когда Израиль вторгся в южный Ливан (1978 г.), чтобы вытеснить ООП, шиитские дома были разрушены и сотни тысяч беженцев искали приюта в Бейруте.

В этот важный момент Муса Садр отправился в Сирию и исчез, возможно, убитый агентами Каддафи. Тем самым он превратился в ливанского «скрытого имама», но эта потеря расколола «Амаль»: одни последовали за Наби Берри – секуляристом и человеком западной образованности, сторонником мира, а другие (часто более образованные) – за Фадл-аллахом, ученым, чьи идеи вызвали среди авторитетов оживленные споры. Его книга «Ислам и использование насилия» (1976 г.) доказывала – в контексте общества, раздираемого конфликтами, – что при необходимости мусульмане должны быть готовы сражаться и даже умереть, подобно Хусейну, в бою за равенство и справедливость. И мученичество не только благочестивый поступок, но и революционный политический акт, отказ склонить голову перед угнетением и жестокостью. При правильном применении насилие позволяет человеку принять ответственность за свою жизнь. В нашем жестоком мире только так и можно жить достойно:

Насилие означает, что мир дает тебе ресурсы и богатство; напротив, в ситуации слабости человек деградирует, попусту расходует силы, подвергается удушению и параличу. История – история войны и мира, науки и богатства – есть история сильных{1556}.

Мусульмане должны не избегать экономического успеха и современных технологий, а использовать их для борьбы с несправедливостью и маргинализацией. Это не означает рабского подражания Западу: ведь шииты не сделают национальное государство инструментом рыночной экономики, а построят гуманное государство, основанное на ценностях общины и самоуважении. Таким образом, цели здесь исламские, а средства – новые.

В 1979 г., воодушевясь Иранской революцией и получив от Тегерана деньги и помощь в подготовке бойцов, Фадл-аллах основал «Хезболлу» (Партию Бога). Жители Запада не могли взять в толк, почему революция не охватила шиитские общины ближе к Ирану, в Персидском заливе и Саудовской Аравии, зато почти сразу нашла отклик в далеком Ливане{1557}. А ведь у Ирана с Ливаном долгая история взаимоотношений. В XVI в., когда Сефевиды основали шиитскую империю в Иране (тогда преимущественно суннитском), они попросили шиитских ученых из Ливана наставлять и обучать их. Поэтому для ливанских шиитов было вполне естественно примкнуть к иранской революционной сети. «Хезболла» впервые привлекла мировое внимание во время израильского вторжения (1982 г.) и последующей американской интервенции (1983–1984 гг.), когда 25 октября 1983 г. террорист-смертник взорвал грузовик со взрывчаткой около казармы, находившейся неподалеку от Бейрутского аэропорта. Погибли 241 американских и 58 французских военнослужащих из миротворческого контингента. За этим терактом последовали новые теракты (в частности, у американского посольства и американской базы).

Свои действия «Хезболла» объясняла так: Соединенные Штаты выступают против Хомейни, а также поддерживают Саддама Хусейна, Израиль и христиан маронитов. Фадл-аллах говорил о «высокомерном молчании» западных держав перед лицом страданий третьего мира{1558}. Эти операции не только были вызваны религиозным рвением, но и преследовали ясную политическую цель: заставить иностранных оккупантов покинуть Ливан. Чем не «революционное самоубийство»? Что касается методов, Фадл-аллах полагал, что шииты ведут неравную борьбу:

Угнетенные народы не обладают такой технологией и таким смертельным оружием, как Америка и Европа. Они должны сражаться своими методами… Мы не считаем терроризмом то, как угнетенные мусульмане своими примитивными и нестандартными средствами противостоят агрессивным державам. На наш взгляд, это законная война с мировыми империями{1559}.

Это не произвольные, фанатичные и иррациональные акты, а «юридические обязанности, диктуемые правилами», которые нельзя нарушать{1560}. Одно из правил запрещало выбирать в качестве жертв мирных жителей – таков постулат исламского права! – хотя «Хезболла» захватывала в заложники американских, английских, французских и немецких граждан, чтобы добиться освобождения тех или иных шиитских пленных. На Западе террористы-смертники немедленно вызвали ассоциацию с ассасинами: последние символизировали фанатизм, который жители Запада издавна приписывали исламу. Но хотя «Хезболла» действительно первой применила этот сомнительный метод на Ближнем Востоке, в 1980-е гг. большинство террористов-смертников были секуляристами. Согласно одному исследованию, «Хезболла» осуществила семь таких операций, Сирийская – две операции, а социалистическая партия «Баас» – десять{1561}.

Однако к 1986 г. большинство представителей духовенства осудили акты террористов-смертников и взятие заложников как противоречащие исламу. У многих сложилось убеждение, что «Хезболле» надо переориентироваться, ибо ее операции зачастую безответственны и контрпродуктивны: влекут за собой многочисленные жертвы и раскалывают шиитскую общину. У «Хезболлы» сложились непростые отношения с «Амаль», а в селах сопротивлялись попыткам «Хезболлы» навязать исламские правила{1562}. К этому моменту Фадл-аллах и сам пришел к выводу, что от насилия толку нет: чего достигла ООП своим терроризмом, который потряс весь мир? Теперь он предлагал ливанским шиитам избрать новую линию действий, «сообразно объективным и реальным обстоятельствам»{1563}. Фадл-аллах понимал, что установить исламское государство в Ливане невозможно, и в 1989 г. даже заявил, что иранцам пора начать «нормализацию отношений с остальным миром»: подобно любому политическому движению, революции проходят через разные стадии и меняются вместе с меняющимся миром.

Как и все революции, включая Французскую революцию, поначалу Исламская революция не придерживалась реалистического курса. На тот момент она создала государство, объявила мобилизацию, новый и религиозный образ мышления и жизни, с целью дать мусульманам автономию и независимость от сверхдержав{1564}.

Поэтому «Хезболла» отвергла терроризм и стала политической партией, подотчетной электорату. Основной упор она сделала на социальную деятельность и преобразования на местах.

Она уже начала дистанцироваться от воинственной шиитской милиции, создавать сеть ячеек и разрабатывать духовный подход, призванный заменить «колонизированный мозг» (выражение Хомейни) сознанием, независимым от западных стереотипов{1565}. Все лидеры «Хезболлы» поныне изучают философию, чтобы выработать навык независимого критического мышления. Подобно американским борцам за права человека, они работают с маленькими группами в деревнях с целью выявить, каков может быть оптимальный вклад каждого человека в общину: одних готовят к бизнесу, других – к элитной милиции. Их цель, напоминающая конфуцианский идеал, состоит в создании такой шиитской общины, в который каждый дает и получает свою меру уважения, ощущая себя нужным и востребованным. После войны с Израилем (2006 г.) «Хезболла» особенно сосредоточилась на управлении гневом: «Мы хотим переключить гнев с деструкции на что-то политически полезное – скажем, организацию сопротивления или общественно-созидательную деятельность»{1566}.

В ходе этого конфликта «Хезболла» стала по-новому решать проблему ассиметричной войны{1567}. Еще раньше, предвидя подобные события, она построила подземные туннели и бункеры (подчас больше чем на десятиметровую глубину), где милиция могла отсиживаться во время израильских авианалетов, а затем выходить и вести долгие ракетные обстрелы. Они знали, что не нанесут серьезного урона мощной военной машине Израиля, но длительные изматывающие обстрелы подорвали дух израильтян. Цель у них была такая: спровоцировать Израиль на военное вторжение, и тогда хорошо подготовленные партизанские соединения «Хезболлы», детально знакомые с местностью, смогут эффективно поражать израильские бронированные танки из переносных зенитно-ракетных комплексов. А еще сноровкой и дипломатией они добились того, что многие израильские журналисты открыто говорили: с «Хезболлой» легче общаться, чем с Армией обороны Израиля. В итоге им удалось вынудить израильтян ретироваться. И это показало, что терроризм не единственный способ отпугнуть врага, имеющего военное превосходство.

Впрочем, терроризм значительно чаще вдохновлялся национализмом, чем религией. Как показывают события в Египте и Ливане, отрицание за народом права на национальное самоопределение и оккупация его земли иностранными войсками дают самый сильный толчок к возникновению террористических организаций, религиозного или секулярного толка{1568}. В Израиле мы наблюдали своеобразную динамику: секулярный национализм толкал религиозную традицию в более воинственном направлении; национальное государство часто становилось высшей ценностью, ради сохранения и целостности которой дозволены любые действия, даже самые крайние. В мае 1980 г. (после убийства шестерых студентов йешивы в Хевроне) члены «Гуш Эмуним» Менахем Ливни и Иехуда Эцион заминировали автомобили пяти арабских мэров, причем с расчетом не убить жертвы, а изувечить, превратить в живое напоминание о последствиях любой оппозиции Израилю{1569}. Однако эта операция была далеко не главной. В апреле 1984 г. израильские спецслужбы разоблачили еврейский заговор с целью взорвать Купол Скалы (и тем самым положить конец переговорам в Кэмп-Дэвиде).

Чтобы обуздать агрессию, способную поставить под угрозу жизнь народа, раввины Талмуда учили: Храм может быть восстановлен только Мессией. На протяжении веков это подчеркивалось снова и снова. Однако еврейским экстремистам не давал покоя Купол Скалы – третья по значению святыня мусульманского мира: считалось, что она стоит на месте Соломонова Храма. Величественный купол, возвышающийся над Восточным Иерусалимом и органично вписывающийся в окружающую среду, постоянно напоминал о столетиях исламского владычества в Святой земле. Представители же «Гуш Эмуним» усматривали в этом символе мусульманского меньшинства нечто бесовское. Ливни и Эцион назвали его «мерзостью» и «глубинной причиной всех духовных ошибок нашего поколения». Йешуа бен Шошан, духовный советник подполья, считал Купол притоном темных сил, которые вызвали переговоры в Кэмп-Дэвиде{1570}. Все трое были убеждены: согласно вечной философии Каббалы, их действия на земле спровоцируют события на небе и Бог начнет мессианское избавление{1571}. Ливни – армейский эксперт по взрывчатым веществам изготовил 28 высокоточных бомб, чтобы разрушить Купол, но не повредить соседние здания{1572}. Мешало одно: не удавалось найти раввина, который благословит операцию. Этот заговор – еще одно проявление современного влечения к смерти. Разрушение Купола Скалы почти наверняка повлекло бы за собой военный конфликт, который впервые в истории сплотил бы против Израиля весь мусульманский мир. Вашингтонские стратеги опасались, что в пору холодной войны, когда СССР стоял за арабов, а США – за Израиль, подобный ход событий мог даже спровоцировать третью мировую войну{1573}. Стало быть, выживание и территориальная целостность государства Израиль имели для подполья такую важность, что, по сути, оправдывали даже гибель человечества!

Заметим, однако, что такие убеждения не вытекали из религиозной традиции, а шли кардинально вразрез с учением раввинистического иудаизма. Ибо раввины снова и снова подчеркивали: насилие по отношению к людям равносильно отрицанию Бога, который создал людей по своему образу и подобию, – а значит, убийство еще и акт кощунства. Бог сотворил Адама, всего лишь одного человека, чтобы показать: кто губит хотя бы одну жизнь, губит целый мир (и понесет соответствующее наказание){1574}.

Когда Купол Скалы стали рассматривать как знак еврейского унижения, угнетения и истребления, возникли ассоциации с другими травмами еврейской истории, а так и до беды недалеко. Ведь евреи нанесли ответный удар и создали на Ближнем Востоке сверхдержаву, некогда казавшуюся немыслимой. Но члены «Гуш Эмуним» считали, что мирный процесс сдает все с трудом завоеванные евреями позиции. Как и у монахов, сносивших языческие храмы после попытки Юлиана разделаться с христианством, их инстинктивной реакцией было: «Больше никогда». Поэтому еврейские радикалы – с одобрения раввинов или без него – продолжали заигрывать с опасными идеями Ливни, будучи убеждены, что их политические замыслы укоренены в высшей истине. «Правоверные Храмовой горы» составили планы еврейского храма, который однажды заменит Купол Скалы, и выставляли эти планы в музее неподалеку от Харам аль-Шарифа (а к ним в придачу ритуальные сосуды и обрядовые одежды, подготовленные для культовых целей). В глазах многих еврейский Иерусалим, восставший, подобно фениксу, из пепла Освенцима, обрел символическую ценность, которая не допускает компромиссов.

История Иерусалима показывает, что святое место всегда становится дороже людям, если они утратили или считают, что могут утратить его. И после заговора Ливни Харам аль-Шариф стал ценнее в глазах палестинцев. Когда ислам обладал могуществом на мировой арене, у мусульман хватило мужества проявить терпимость в своем почитании этого места. Называя Иерусалим «священным» (аль-Кудс), они понимали, что святыня принадлежит Богу и не может быть исключительной собственностью государства. Когда Умар завоевал город, он оставил христианские храмы в целости и сохранности и евреев, давно изгнанных из него, пригласил вернуться. А сейчас палестинские мусульмане увидели, что теряют город, и настроения среди них изменились. Поэтому еврейско-мусульманский конфликт нередко выливается в насилие в этом священном месте. В 2000 г. провокационное посещение воинственным израильским политиком Ариэлем Шароном зданий на Храмовой горе – с ним были также его спутники из правого крыла – вызвало палестинское восстание, именуемое второй интифадой.

Рабби Меир Кахане также планировал уничтожение «языческой мерзости» на Храмовой горе{1575}. Большинство израильтян были в ужасе, когда ему дали место в кнессете{1576}. (Его движение получило на выборах 1,2 % голосов.) Кахане считал священным долгом противостоять любому язычнику, который представляет хоть малейшую угрозу еврейскому народу. В Нью-Йорке он основал Лигу защиты евреев, чтобы дать отпор хулиганским нападениям юных афроамериканцев на евреев. Однако, приехав в Израиль и поселившись в Кирьят-Арбе, он создал партию «Ках» («Так!») с основной целью: заставить палестинцев покинуть страну. Идеология Кахане знаменует «миниатюризацию» идентичности, часто ведущую к насилию{1577}. В своем крайнем фундаментализме он сводил иудаизм к одной заповеди. «В иудаизме нет нескольких учений, – говорил он, – ибо учение лишь одно»: Бог хочет, чтобы евреи «приехали в эту страну и создали еврейское государство»{1578}. Израилю заповедано быть народом «святым», отделенным от других народов, поэтому «Бог заповедует нам жить в нашей стране независимо, отдельно от других и как можно меньше контактируя со всем чужеземным»{1579}. В библейские времена культ святости побуждал писателей-священников чтить «инаковость» каждого человека. Он призывал евреев любить чужеземца, поселившегося на их земле, а о своих былых страданиях помнить не для оправдания гонений, а для сочувствия тяготам лишенного родины язычника. Однако Кахане воплощал крайний вариант секулярного национализма, чья неспособность терпеть меньшинства принесла такие беды его собственному народу. С его точки зрения, «святость» означает изоляцию евреев, которые должны выгнать палестинцев и жить обособленно на своей земле.

Некоторые евреи считают, что опыт холокоста «призывает нас соблюдать демократию, бороться с расизмом и защищать права человека»{1580}. Однако многие израильтяне решили, что, коль скоро мир позволил случиться геноциду, необходимо создавать сильное в военном плане государство. Соответственно, к мирным переговорам они были не склонны. Кахане же и вовсе считал, что мессианское искупление началось после Шестидневной войны. Если бы Израиль аннексировал территории, изгнал арабов и разрушил Купол Скалы, избавление совершилось бы безболезненно. Однако, поскольку израильское правительство желало угодить международному сообществу и воздержалось от решительных действий, избавление совершится через страшное антисемитское бедствие, значительно хуже холокоста, которое вынудит всех евреев покинуть диаспору{1581}. Тема холокоста вышла на первый план. Кахане считал государство Израиль не столько даром евреям, сколько Божьей местью язычникам: Бог «больше не мог попустить осквернение своего Имени, и насмешки, и бесчестье, и гонения на свой народ»{1582}. Поэтому любые нападки на евреев равносильны кощунству, а любые акты еврейского возмездия – суть освящение имени Божьего (Киддуш га-Шем): «еврейский кулак в лицо изумленного язычника, который не видал такого две тысячи лет»{1583}. Эта идеология вдохновила Баруха Гольдштейна, жителя Кирьят-Арбы, расстрелять 29 молящихся палестинцев в хевронской Пещере Патриархов на праздник Пурим, 25 февраля 1994 г. Это было местью за убийство 59 евреев в Хевроне 24 августа 1929 г. Гольдштейн и сам погиб в перестрелке, и израильские сторонники крайних правых взглядов видят в нем мученика. Но его поступок вдохновил первую волну терактов, совершенных мусульманскими смертниками в Израиле и Палестине.

Коллективная память об унижении и угнетении времен империи вызывала желание укреплять национальный характер и в Индии{1584}. Прошлое индусы оценивают по-разному. Одни воспринимают как настоящий рай сосуществование индусов и мусульман и культуру, в которой это было возможно. Индусские же националисты склонны рассматривать период мусульманского владычества как конфликт цивилизаций: воинствующий ислам навязывал свою культуру угнетенному индусскому большинству{1585}. Структурное насилие империи всегда вызывает боль у завоеванных народов и может пережить самих империалистов. Основанная в начале 1980-х гг. «Бхаратия джаната парти» (БДП), «Индийская народная партия», политическое крыло организации «Раштрия сваямсевак сангх», пестует эти обиды и в них черпает свое право. Она борется за усиление военного могущества Индии, развитие ядерного потенциала (боеголовки названы в честь индусских богов!) и сохранение национальной самобытности. Поначалу она была не слишком признана, но ее популярность резко возросла в 1989 г., когда на первые страницы газет снова попала история с мечетью Бабура{1586}. В Индии, как и в Израиле, сакральная география нередко вспоминается в связи с темой бесчестья нации. Вот и здесь вид мусульманского святилища, установленного на месте разрушенного храма, всколыхнул нешуточные страсти: он был слишком уж ярким символом коллективной памяти об исламском имперском владычестве. В феврале 1989 г. активисты решили построить на месте мечети новый храм Раме и собирали с бедных каст пожертвования по всей Индии. Из многих маленьких деревень привезли кирпичи для нового святилища и освятили их. Следует ли удивляться тому, что в северных районах отношения между мусульманами и индусами накалились, и Раджив Ганди, пытавшийся выступить посредником, потерпел поражение на выборах!

Однако БДП добилась больших успехов на выборах, и на следующий год ее президент Лал Кришна Адвани начал «парад колесниц» (ратх ятра): 30-дневное путешествие с западного побережья в Айодхью, которое должно было увенчаться восстановлением храма Рамы. Его «тойота» была расписана так, что и в самом деле напоминала колесницу: подразумевалась колесница Арджуны в последней битве Махабхараты. На всем протяжении маршрута ее пылко приветствовали толпы{1587}. Паломничество стартовало в Сомнатхе, где, по преданию, султан Махмуд, властитель среднеазиатского государства Газневидов, в XI в. убил тысячи индусов, уничтожил храм Шивы и разграбил его сокровища. В Айодхью Адвани так и не попал: 23 октября 1990 г. его арестовали. Однако тысячи индусских националистов со всей Индии уже собрались на этом месте, грозя разрушить мечеть. Многие из них были застрелены полицией и воспеты как мученики, после чего по всей стране начались стычки между индусами и мусульманами. Мечеть Бабура наконец разобрали в декабре 1992 г. на глазах у представителей прессы и армии. Мусульмане восприняли это событие как угрозу истребления ислама на субконтиненте. Последовали новые волнения, в том числе нападение мусульман на поезд, который вез индусских паломников в Айодхью. В ответ на последнюю акцию индусы перерезали мусульман в Гуджарате.

Как и исламистов, индусских националистов манит мечта о восстановлении былого величия: той славной цивилизации, которая существовала до мусульманского завоевания. Они убеждают себя, что дорогу в утопию блокируют остатки цивилизации Моголов, ранившей тело матери-Индии. Бесчисленное множество индусов восприняли разрушение мечети Бабура как освобождение от «рабства». Другие говорили, что рано радоваться: надо уничтожить великие мечети в Матхуре и Варанаси{1588}. Впрочем, многие верующие индусы были в ужасе от трагедии в Айодхье, поэтому нельзя списывать ее на некую жестокость индуизма, явления очень многообразного, в котором нет единого подхода к насилию. Скорее, индусская мифология и индусское благочестие смешались здесь со страстями секулярного национализма (в частности, его нетерпимость к меньшинствам).

Все это означало, что для индусских националистов новый храм Рамы стал символом освобожденной Индии. Чувства многих верующих красноречиво выразила Ритхамбра – знаменитый аскет, в Хайдарабаде в апреле 1991 г. Эту речь она произнесла в чарующих рифмованных куплетах, свойственных индийской эпической поэзии{1589}. Храм будет не просто зданием, и Айодхья важна не только как место рождения Рамы: «Храм Рамы – наша честь. Это наше самоуважение. Это образ индусского единства. Мы построим храм!»{1590} В каком-то смысле Раму можно считать олицетворением массового сознания: он был богом низших каст – рыбаков, сапожников и мойщиков{1591}. Индусы оплакивали утерянные достоинство, честь и духовность. Новое же индусское «Я» можно воссоздать только через разрушение антитетического «другого». Мусульманин – противоположность терпимому и благожелательному индусу: человек фанатически нетерпимый, разрушитель святилищ и тиран. Мрачные образы приводит Ритхамбра: изувеченные трупы, отрезанные руки, грудные клетки, рассеченные как у лягушек; тела, изрезанные, сожженные, изнасилованные и поруганные, – все это напоминает мать-Индию, оскверненную и разоренную исламом. Едва ли могут быть социально и экономически угнетены сразу 800 млн индусов! Однако индусские националисты часто прибегают к таким образам, настаивая на том, что сильную индусскую идентичность получится восстановить лишь крутыми и решительными мерами.

До 1980-х гг. палестинцы сторонились религиозного возрождения в остальной части Ближнего Востока. ООП Ясира Арафата была секулярной националистической организацией. Большинство палестинцев восхищались им, но секуляризм ООП был по душе главным образом прозападной палестинской элите, а благочестивые мусульмане почти не участвовали в терактах{1592}. Когда ООП была запрещена в секторе Газа в 1971 г., шейх Ахмед Ясин основал «конгресс» («Муджама»), как ветвь «Братьев-мусульман», сосредоточившийся на социальной работе. К 1987 г. «Муджама» открыла по всей Газе больницы, реабилитационные центры для наркоманов, молодежные клубы, спортивные центры и кружки по изучению Корана. Деньги на это давали не только мусульмане, но и израильское правительство (в надежде подорвать позиции ООП). В то время вооруженная борьба еще не интересовала Ясина. ООП назвала его израильской марионеткой, а он за словом в карман не полез: мол, их-то секулярный этос и губит палестинскую самобытность{1593}. «Муджама» была значительно популярнее «Исламского джихада», основанного в 1980-е гг.: последний пытался применить идеи Кутба к палестинской трагедии и считал себя авангардом мировой борьбы с «силами джахилии и колониальным врагом на всей планете»{1594}. «Исламский джихад» совершал теракты против израильских военных, но редко ссылался на Коран: его риторика была откровенно секулярной. Парадоксальным образом в этой организации религиозным было лишь название. Возможно, поэтому в народе она и не имела поддержки{1595}.

Все изменило начало первой интифады (1987–1993 гг.), которая возглавлялась молодыми секулярными палестинцами. Устав от коррумпированности и неэффективности «Фатаха», ведущей группировки в ООП, они призвали все население восстать против израильской оккупации. Женщины и дети кидали камнями в израильских солдат, а те, кого солдаты застрелили, считались мучениками. Интифада произвела сильное впечатление на международное сообщество: Израиль давно подавал себя как отважного Давида, борющегося с арабским Голиафом, а здесь на глазах у всего мира тяжеловооруженные израильские солдаты гонялись за безоружными детьми. Ицхак Рабин, сам человек военный, осознал, что преследование женщин и детей подорвет армейский дух, и, став премьер-министром в 1992 г., решил вести переговоры с Арафатом. На следующий год Израиль и ООП подписали Соглашения в Осло. ООП признала существование Израиля (в границах 1948 г.) и обещала прекратить восстание. В свою очередь палестинцам предлагали ограниченную автономию на Западном берегу и в секторе Газа на пятилетний период, после чего должны были начаться окончательные переговоры по вопросу об израильских поселениях, компенсации палестинским беженцам и будущем Иерусалима.

Нечего и говорить, что кукисты были возмущены. Когда в июле 1995 г. начался отвод израильских войск, пятнадцать раввинов из «Гуш Эмуним» велели солдатам отказаться выполнять приказы начальства (поступок, чреватый гражданской войной!). Другие раввины из «Гуш Эмуним» объявили Рабина «гонителем» (родф), по еврейскому закону достойным смерти за то, что его действия ставят под угрозу жизнь евреев{1596}. 4 ноября 1995 г. Игаль Амир, армейский ветеран и студент Университета имени Бар-Илана, буквально выполнил это постановление раввинов и застрелил Рабина в Тель-Авиве во время митинга в поддержку мирного процесса{1597}.

Благодаря успеху интифады молодые члены «Муджамы» осознали, что социальные программы недостаточно эффективно решают палестинскую проблему. Они сформировали ХАМАС. Слово «хамас» представляет собой аббревиатуру от «Харакат аль-мукавама аль-исламия» («Исламское движение сопротивления») и означает «усердие». Было решено бороться и с ООП, и с израильскими оккупантами. В движение хлынула молодежь, которая сочла эгалитарный этос Корана более близким, чем секуляризм палестинской элиты. Многие добровольцы происходили из небогатой интеллигенции, учившейся в палестинских университетах и не желавшей низкопоклонствовать перед традиционными авторитетами{1598}. Шейх Ясин обещал им свою поддержку, и в политическое крыло ХАМАС вошли некоторые из его ближайших соратников. ХАМАС не стал опираться на западную идеологию, а вдохновлялся как историей секулярного палестинского сопротивления, так и исламской историей; религия и политика здесь были нераздельно переплетены{1599}. В своих коммюнике ХАМАС славил победу пророка над еврейскими племенами в битве при Хайбаре{1600}, победу Саладина над крестоносцами и духовный статус Иерусалима в исламе{1601}. Хартия ХАМАС пробуждала в памяти благородную традицию «добровольчества», когда призывала палестинцев стать «стражами границ» (мурабитун){1602}, а борьбу палестинцев изображала как классический оборонительный джихад: «Когда наши враги захватывают земли, джихад становится обязанностью всех мусульман (фард айн)»{1603}.

Впрочем, поначалу о боях думали мало; Хартия не цитирует ни одно из классических упоминаний Корана о джихаде{1604}. Во главе угла ставили «большой джихад»: битву каждого за то, чтобы стать настоящим мусульманином. По мнению ХАМАС, палестинцев ослабило усвоение ООП западного секуляризма, когда, согласно Хартии, «ислам исчез из жизни. Правила нарушались, учения очернялись, ценности изменялись… Родные земли были захвачены, и люди покорены»{1605}. ХАМАС не прибегал к насилию до 1993 г., когда были подписаны Соглашения в Осло и 17 палестинцев были убиты на Харам аль-Шарифе. Тогда активисты ХАМАС провели серию операций возмездия против израильских военных объектов и палестинских пособников израильтян. После Осло воинствующие исламские группировки пользовались поддержкой лишь 13 % палестинского населения, но затем поддержка возросла до 30 % населения, когда палестинцы увидели, что им навязывают жесткие и несправедливые правила, а Израиль сохранит полный контроль над сектором Газа и Западным берегом{1606}.

Переломным моментом стала хевронская резня. После сорокадневного плача террорист-смертник из ХАМАС убил семь израильских граждан в Афуле, то есть уже в самом Израиле. За этим последовало четыре опеации в Иерусалиме и Тель-Авиве, самой кровавой из которых был взрыв автобуса в Тель-Авиве 19 октября 1994 г. Этот взрыв унес жизни 23 человек, около 50 были ранены. Морально неприемлемые поступки – убийство невинных граждан и использование подростков-смертников – снизили симпатию к палестинскому делу за рубежом и раскололи движение. Одни лидеры ХАМАС говорили, что, докатившись до такого, движение сыграло на руку Израилю{1607}. Другие отвечали, что ХАМАС лишь отвечает на израильскую агрессию против мирных палестинцев, которая возросла после начала второй интифады: участились бомбежки, ракетные обстрелы и убийства палестинских лидеров. Разошлись во мнениях и улема за пределами страны. Шейх Тантави, великий муфтий Египта, заявил, что акты террористов-смертников были единственным способом палестинцев противостоять военной мощи Израиля. Также и шейх аль-Карадави из Йемена усмотрел здесь законную самозащиту{1608}. Однако шейх аль-Шейх, великий муфтий Саудовской Аравии, возразил: Коран строго запрещает самоубийство, а исламское право запрещает убивать мирных жителей. В 2005 г. ХАМАС отказался от акций террористов-смертников и сосредоточился на создании обычного военного аппарата в Газе.

Некоторые западные аналитики пытаются доказать, что акты террористов-смертников глубоко укоренены в исламской традиции{1609}. Но если так, почему «революционные самоубийства» были неизвестны в суннитском исламе до ХХ в.? Почему более воинственные исламские правительства не использовали данную тактику? Почему от нее отказались и ХАМАС, и «Хезболла»?{1610} Конечно, ХАМАС ссылался на Коран и хадисы, воодушевляя смертников мечтами о рае. Однако акты террористов-смертников были изобретены «Тамильскими тиграми» с Шри-Ланки – националистической сепаратистской группировкой, которой не было дела до религии и которая за два десятилетия взяла на себя ответственность более чем за 260 подобных операций{1611}. Роберт Пейп из Чикагского университета изучил каждую акцию террористов-смертников, совершенную где-либо в мире в период 1980–2004 гг., и пришел к выводу: «Между актами террористов-смертников и исламским фундаментализмом (да и какой-либо религией вообще) почти нет связи». К примеру, из 38 подобных актов в Ливане в 1980-е гг. восемь были совершены мусульманами, три – христианами и 27 – секуляристами и социалистами{1612}. Зато все эти акты объединяет стратегическая цель: «заставить либеральные демократии убрать свои войска с территории, которую террористы считают своей родиной». Таким образом, акты террористов-смертников представляют собой политическую реакцию на военную оккупацию{1613}. Как показывает статистика Армии обороны Израиля, из всех таких актов ХАМАС лишь 4 % были совершены против мирных жителей в самом Израиле: жертвой остальных стали поселенцы на Западном берегу и израильская армия{1614}.

Разумеется, ХАМАС – движение не только национальное, но и религиозное. Просто сочетание этих элементов – сугубо современное новшество. Экзальтированная любовь к отечеству, не имеющая корней в исламской культуре, напиталась мусульманским пылом{1615}. Поэтому исламские и националистические темы идут рука об руку в последних видеопосланиях смертников из ХАМАС. Например, 20-летний Абу Сура начал с традиционного мусульманского призыва: «Это день встречи с Господом миров и свидетельства о его Посланнике». Затем он воззвал ко «всем святым и моджахедам Палестины и всего мира», незаметно перейдя от святых к палестинским националистам, а затем вновь ко всему миру. Мученики проливали кровь

…ради Аллаха и из любви к родине, и за честь этого народа, чтобы Палестина осталась исламской, а ХАМАС остался факелом, освещающим путь всех запутавшихся, измученных и угнетенных, и чтобы Палестина была освобождена{1616}.

Подобно иранцам, палестинцы считали свой джихад против израильской оккупации частью борьбы третьего мира с империализмом. Более того, при всем недовольстве секулярными властями Палестины с ними членов ХАМАС объединяют националистические страсти: и те и другие считают честью умереть за Палестину и ненавидят врага со злостью, которая присуща всякому ультранационалисту во время войны{1617}.

Видеозаписи видеозаписями – в них много клише, а сложно понять, о чем думают террористы-смертники в тот момент, когда направляют грузовики в здание или закладывают взрывчатку на людной площади. Полагать, что они делают это единственно во имя Бога или исламского учения, – значит закрывать глаза на многогранность любых человеческих побуждений. Психиатры-криминалисты, обследовавшие выживших, говорят, что сильным фактором является желание стать героем и достичь загробного блаженства. Кого-то влечет экстаз битвы, дающий жизни цель и смысл, – как мы видели, чувство, близкое к религиозной экзальтации, но не религиозное в собственном смысле слова. Более того, быть может, рядовые члены ХАМАС живут и умирают «не за политику, не за идеологию, не за религию… а за экстатическое братство перед лицом смерти “на пути Аллаха”»{1618}. Многим добровольцам опостылела жизнь под оккупацией. Казалось, что вместо унылых будней в лагерях беженцев в Газе можно обрести счастье за гробом и славу на земле. И ведь все сообщества в истории воздавали хвалу воинам, умирающим за свой народ{1619}. Чтят палестинцы и случайных жертв конфликта с Израилем: и они – шахиды, как ясно из хадиса, ибо любая безвременная кончина «свидетельствует» о человеческой бренности и о бедственном положении народа{1620}.

Вопрос о вере и терроризме осложняет то обстоятельство, что не только исламская традиция содержит рассказы о героях, которые предпочитали погибнуть вместе с врагом. Вспомним историю Самсона – судьи, который погиб, обрушив на филистимских вождей храм Дагона. Библейский автор не копается в его мотивах, а лишь славит его мужество{1621}. Как говорит благочестивый пуританский поэт Джон Мильтон в поэме «Самсон-борец»: «…завершив геройски свой путь геройский»{1622}.

Не надо ж ни биенья в грудь, ни воплей,
Ни слабости презренной. Говорите
И делайте лишь то, что облегчит
Нам скорбь о мертвеце столь благородном{1623}.
Конец Самсона вовсе не вызывает ужас.
Так отомстил творец вселенной
Гонителям избранника его
И снова возвратил покой блаженный
Сынам народа своего{1624}.

Неслучайно Израиль называет свой ядерный потенциал «Выбором Самсона»: удар, который неизбежно вызовет гибель нации, есть почетный долг и путь, сознательно выбранный еврейским государством{1625}. По мнению Талала Асада, террорист-смертник лишь осуществляет такой же жуткий сценарий в миниатюре, а значит, «принадлежит к современной западной традиции вооруженного конфликта во имя защиты свободного политического сообщества. Чтобы спасти традицию (или основать государство) в борьбе с опасным врагом, иногда необходимо отбросить обычные моральные ограничения»{1626}.

Мы справедливо осуждаем акты террористов-смертников, направленные против мирных жителей, и оплакиваем их жертвы. Но ведь на войне и государство порождает такие жертвы. Более того, за ХХ в. число потерь среди мирного населения резко возросло и сейчас составляет 90 % всех смертей{1627}. На Западе подходят серьезно к потерям среди регулярных войск и чтут память воинов, отдавших жизнь за свою страну. Значительно реже упоминается о погибших по нашей вине мирных жителях, и серьезного последовательного протеста на Западе эти жертвы не вызывают. Нас потрясают последствия терактов, но разве они ужаснее того факта, что тысячи детей у себя на родине ежегодно гибнут от наземных мин? А «побочные потери» при ударах беспилотников? «Жители Запада не только меньше возмущаются, когда с воздуха сбрасывают кассетные бомбы. Они видят здесь знак нравственного превосходства, – замечает английский психолог Жаклин Роуз. – Однако непонятно, почему разделить со своей жертвой смерть – худший грех, чем убить, а самому остаться невредимым»{1628}. Колониальная политика Запада создала двухуровневую иерархию, в которой одни слишком многое получили за счет всех остальных. Просвещение возвещало равенство всех людей, но западная политика в развивающихся странах зачастую отличалась двойным стандартом: мы не обращались с другими так, как хотим, чтобы обращались с нами. Мы заботились о благе нации и не смогли выработать глобальный подход, который столь необходим нашему все более тесному миру. Мы должны осуждать каждую акцию, в ходе которой льется невинная кровь или сеется страх ради страха. Однако необходимо также признать и искренне оплакать кровь, которую мы сами пролили, преследуя национальные интересы. Иначе нам не оправдаться от обвинений в «высокомерном молчании» при виде чужой боли и в создании такого мирового порядка, при котором жизнь одних людей ценится больше, чем жизнь других людей.

Глава 13

Всемирный джихад

В начале 1980-х гг. молодые арабы непрерывным потоком стекались в северо-западный Пакистан, у афганской границы, чтобы присоединиться к джихаду против Советского Союза. Харизматичный палестинский ученый Абдулла Аззам призвал мусульман с оружием в руках поддержать афганских братьев{1629}. Подобно «боевым ученым», отправлявшимся к границам в классический период, Аззам был твердо уверен: каждый дееспособный мусульманин обязан дать отпор советской оккупации. Он объявил: «Я убежден, что мусульманская умма несет ответственность за честь каждой мусульманки, которая подвергается насилию в Афганистане, и за каждую каплю невинной крови»{1630}. Проповеди и лекции Аззама взбудоражили поколение, которое сопереживало единоверцам, страдало от неспособности им помочь и с юношеской горячностью желало изменить ситуацию. К 1984 г. добровольцы прибывали из Саудовской Аравии, стран Персидского залива, Йемена, Египта, Алжира, Судана, Индонезии, Филиппин, Малайзии и Ирака. Число их постоянно увеличивалось{1631}. Одним из добровольцев был Усама бен Ладен, наследник огромного состояния. Он стал главным спонсором «Бюро услуг» в Пешаваре, которое поддерживало соратников, организовало набор новобранцев, а также обеспечивало афганских сирот и беженцев медицинской помощью, едой и кровом.

Президент Рональд Рейган также назвал афганскую кампанию «священной войной». В 1983 г., выступая перед Национальной ассоциацией евангельских христиан, он заклеймил Советский Союз как «империю зла». «В мире есть грех и зло, – сообщил он своей чуткой аудитории, – Писание и Господь Иисус призывают нас противостать ему всеми силами»{1632}. Рейган и Уильям Кейси (директор ЦРУ и благочестивый католик) сочли уместным поддержать мусульманских моджахедов в их борьбе с атеистическими коммунистами. Ежегодная американская помощь составляла 600 млн американских долларов. А ведь большие суммы поступали также из Саудовской Аравии и стран Персидского залива! Это превратило афганские партизанские группировки в мощную силу, которая сражалась с советскими войсками не менее решительно, чем их предки с англичанами в XIX в. Некоторые из афганских бойцов учились в Египте и находились под влиянием Кутба и Маудуди, но большинство происходили из деревни и в своем суфийском почитании святых и святилищ были совершенно не затронуты современной исламской мыслью.

Американцы также обеспечивали всякой мыслимой помощью «арабо-афганцев» (как называли иностранных добровольцев). Последние получали деньги от арабских миллионеров вроде бен Ладена, оружие – от американцев, а боевую подготовку – от пакистанских войск{1633}. В тренировочных лагерях Пешавара они действовали заодно с афганскими партизанами, но их вклад не следует преувеличивать. Лишь немногие непосредственно участвовали в боях, большинство ограничивалось гуманитарной помощью, не покидая Пешавар, а некоторые уезжали через несколько недель. В регионе почти никогда не находилось более 3000 арабских бойцов одновременно. Некоторые проводили таким своеобразным образом летние отпуска: устраивались «туры с джихадом», включавшие поездку к Хайберскому проходу для фотосессии. Известные как «бригада странников», арабо-афганцы держались сами по себе. Пакистанцы и арабы считали их несколько нелепыми.

Ведущие мусульманские улема смотрели на Аззама косо, но его принципиальность сильно импонировала молодым арабо-афганцам, разочарованным коррупцией и лицемерием лидеров у себя на родине. Они знали: Аззам живет в соответствии со своим учением, сочетая штудии с политической деятельностью. Он примкнул к «Братьям-мусульманам» в 18 лет, изучая шариат в Сирии; сражался в Шестидневной войне, а во время учебы в Азхаре руководил молодежным братством. Когда он был лектором в университете короля Абдул-Азиза в Джидде (Саудовская Аравия), среди его учеников был и молодой бен Ладен. «Жизнь мусульманской уммы, – объявил Аззам, – зависит только от чернил ее ученых и крови ее мучеников»{1634}. Духовные силы уммы укреплялись не только ученостью, но и самопожертвованием воинов: ведь ни одной нации не возвыситься без сильной армии. «История пишет свои строки только кровью, – был убежден Аззам. – Честь и уважение можно построить лишь на фундаменте калек и трупов».

Империи, славные народы, государства и общества не создать без примеров. А те, кто полагает, что способны изменить реальность или общества без крови, жертв и инвалидов – без чистых и невинных душ, – не понимают сути этого дина (ислама. – К. А.) и не знают метода лучших Посланников{1635}.

Мученичество славили и другие мусульманские лидеры, но не каждый раз услышишь настолько прямолинейную констатацию неприглядных фактов. Общество, неспособное постоять за себя, считал Аззам, падет перед захватчиками. И надо воспитать ученых-воинов, которые своим самопожертвованием вдохновят умму{1636}. С его точки зрения, джихад – это шестой столп ислама, наряду с шахадой, молитвой, милостыней, постом в месяц Рамадан и хаджем. Если мусульманин пренебрегает джихадом, он ответит за это перед Всевышним в День Суда{1637}.

Свою теорию Аззам не выдумал с нуля. Он следовал классической теории аш-Шафии, который в VIII в. постановил: если дар аль-ислам захвачен чужеземцами, джихад становится фард айн, обязанностью каждого дееспособного мусульманина, живущего недалеко от границы. А поскольку с нынешними средствами сообщения любой мусульманин может доехать до границ Афганистана, джихад, полагал Аззам, «обязателен для каждого мусульманина на земле». Освободив Афганистан, арабо-афганцы должны не останавливаться и вернуть все земли, отбитые у уммы немусульманскими государствами: Палестину, Ливан, Бухару, Чад, Эритрею, Сомали, Филиппины, Бирму, Южный Йемен, Ташкент и Испанию{1638}.

В своих лекциях и письменных трудах Аззам идеалистически описывал афганцев как неиспорченных людей, которых не коснулась бесчеловечная механизация современной джахилии. В своей борьбе с советским Голиафом они напоминают пастушка Давида{1639}. Его рассказы об афганцах и арабах, мученически отдавших жизнь в этой войне, вдохновляли мусульман всего мира. Однако мученики Аззама не были террористами-смертниками (да и вообще террористами). Они не налагали на себя руки и не убивали мирных жителей, а лишь погибали как солдаты в борьбе против советских войск. Более того, Аззам был убежденным противником терроризма и на этой почве в конце концов разошелся с бен Ладеном и египетским радикалом Айманом аз-Завахири. Аззам твердо стоял на ортодоксальной позиции: убивать мирных жителей или собратьев-мусульман (вроде Садата) запрещено фундаментальными учениями ислама. Он даже верил, что о божественной истине можно «свидетельствовать», умерев своей смертью в постели{1640}.

Классический джихадизм Аззама был осужден некоторыми учеными, но нравился многим молодым суннитам, которых смутил успех шиитской революции в Иране. Конечно, не все добровольцы были благочестивыми мусульманами, а некоторые и в мечеть толком не ходили. Тем не менее в Пешаваре на многих повлияли жесткие исламисты вроде аз-Завахири, который пережил в Египте арест, тюрьму и пытки, ибо якобы участвовал в убийстве Садата. Таким образом, Афганистан вошел в число новых исламских центров. Молодых бойцов из Восточной Азии и Северной Африки отправляли на фронт, чтобы укрепить их решимость. А правительство Саудовской Аравии даже поощряло молодежь записываться в добровольцы{1641}.

Чтобы понять саудовское влияние, необходимо вникнуть в парадоксальную ситуацию. С одной стороны, после Иранской революции 1979 г. Королевство Саудовская Аравия стало одним из главных союзников Америки в данном регионе. С другой стороны, оно придерживалось крайне узкой формы ислама, разработанной в XVIII в. арабским реформатором Мухаммадом ибн Абд аль-Ваххабом (1703–1792). Ибн Абд аль-Ваххаб проповедовал возвращение к первоначальному исламу Пророка и отвергал поздние наслоения в виде шиизма, суфизма, фальсафы и фикха (юриспруденции), на которые опирались остальные мусульманские улема. Его особенно удручало народное почитание святых и их гробниц, в чем он видел идолопоклонство. Тем не менее ваххабизм по сути своей не был склонен к насилию. Более того, ибн Абд аль-Ваххаб отказывался санкционировать войны своего покровителя, ибн Сауда из Наджда, который хотел лишь богатства и славы{1642}. Но после его ухода ваххабиты стали агрессивнее и даже разрушили храм Хусейна в Кербеле (1802 г.) и ряд памятников в Аравии, связанных с Мухаммадом и его спутниками. В тот же период секта объявила «кафирами» (неверными) всех мусульман, которые не согласны с их учением{1643}. В XIX в. ваххабиты включили в канон тексты ибн Таймийи, а важной частью своих обычаев сделали такфир (обвинение в неверии других мусульман), хотя сам ибн Абд аль-Ваххаб выступал против такой практики{1644}.

В результате нефтяного эмбарго, объявленного странами Персидского залива в ходе войны Судного дня (1973 г.), цены на нефть подскочили, и у Саудовской Аравии оказалось вдоволь нефтедолларов, чтобы поискать способы навязать ваххабизм всей умме{1645}. Глубоко встревоженные успехом шиитской революции в Иране, которая угрожала их гегемонии в мусульманском мире, саудовцы усилили борьбу с иранским влиянием и в качестве основного союзника заменили Иран Соединенными Штатами. Всемирная исламская лига со штаб-квартирой в Саудовской Аравии открыла отделения во всех регионах, где живут мусульмане, а саудовское Министерство по делам религии печатало и распространяло переводы Корана, ваххабитские вероучительные тексты, а также работы ибн Таймийи, Кутба и Маудуди, в мусульманских общинах Ближнего Востока, Африки, Индонезии, Соединенных Штатов и Европы. Во всех этих местах они финансировали строительство мечетей в саудовском стиле, создавая международную эстетику, порывавшую с местными архитектурными традициями, и основывали медресе с бесплатным образованием для бедняков (и конечно, ваххабитской программой). В то же время молодые мужчины из более бедных мусульманских стран (в частности, Египта и Пакистана), приезжавшие на заработки в Залив, ассоциировали свое новое благополучие с ваххабизмом{1646}. Возвращаясь домой, они предпочитали селиться поближе к саудовским мечетям и торговым центрам с сегрегацией полов. В обмен на свою щедрость саудовцы требовали религиозной ортодоксальности. Ваххабитское отрицание не только других религий, но и всех других форм ислама, глубоко проникло как в Пакистан, Иорданию и Сирию, так и в английский Брэдфорд и американский Буффало, и всюду оно подрывало традиционный исламский плюрализм. Сам того не желая, Запад внес лепту в этот всплеск нетерпимости: ведь Соединенные Штаты приветствовали саудовскую оппозицию Ирану, и самим своим выживанием королевство во многом обязано американским войскам{1647}.

Столкновение с современностью у саудовцев было совсем иным, чем у египтян, пакистанцев и палестинцев. Богатый Аравийский полуостров не подвергался колонизации и секуляризации. Поэтому саудовские исламисты не боролись с тиранией и коррупцией на родине, а занялись тяготами мусульман в других странах, причем их панисламизм был по духу близок всемирному джихаду Аззама. Согласно Корану, мусульмане должны брать на себя ответственность друг за друга. Именно в этих категориях король Фейсал и понимал свою поддержку палестинцев, а Всемирная исламская лига (повторимся: со штаб-квартирой в Саудовской Аравии) и организация «Исламская конференция» регулярно выражали солидарность с теми государствами-членами, которые находились в конфликте с немусульманскими режимами. В своих комфортабельных домах саудовцы смотрели по телевизору, как страдают мусульмане Палестины и Ливана. Они видели, как израильские бульдозеры срывают палестинские дома и как в сентябре 1982 г. христиане-марониты при молчаливом одобрении израильских войск убили 2000 палестинцев в лагерях беженцев Сабра и Шатила. При таких страданиях мусульман в разных странах в 1980-е гг. панисламистские настроения окрепли, и правительство вполне устраивало, чтобы подданные думали о других странах, а не о внутренних проблемах королевства{1648}. Именно по этой причине саудовцы поощряли молодежь участвовать в афганском джихаде, предлагая авиабилеты со скидками, а государственная пресса славила приграничные победы. Между тем ваххабитский клерикальный истеблишмент не одобрял суфийские практики афганцев и считал джихад делом правителя, а не личной ответственностью каждого верующего. Но это не мешало саудовскому гражданскому правительству оказывать в своих интересах временную поддержку учению Аззама.

Как показывает изучение саудовских добровольцев, сначала сражавшихся за Афганистан, а затем воевавших в Боснии и Чечне, большинство из них желали помочь своим мусульманским братьям и сестрам{1649}. Насир аль-Бахри, впоследствии телохранитель бен Ладена, очень точно и проникновенно объяснил эти чувства:

Нас глубоко потрясли трагедии и события, которые мы наблюдали: плачущие дети, овдовевшие изнасилованные женщины. Когда мы начали джихад, мы столкнулись с горькой реальностью. Мы увидели такие ужасы, о которых и помыслить не могли, к которым нас не подготовили слухи и СМИ. Мы были словно «кошка с закрытыми глазами», у которой открылись глаза на эти беды{1650}.

По его словам, это было политическое пробуждение. Добровольцы стали ощущать себя всемирной и наднациональной уммой. «В нашем сознании начала возникать идея уммы. Мы осознали себя нацией (уммой) с особым местом среди наций… И даже не думали о национализме, ибо смотрели шире, нас волновала умма»{1651}. В исламе благополучие уммы всегда было вопросом не только политическим, но и духовным. Поэтому беды собратьев-мусульман затронули глубочайшие струны исламской идентичности. Многие устыдились, видя, что мусульманские лидеры не предпринимают адекватных мер. «После всех этих лет унижения они могли бы чем-то помочь своим мусульманским братьям», – объяснял один респондент{1652}. Еще один человек говорил, что «с глубочайшим сочувствием слушал новости о своих братьях и хотел помочь им хоть чем-нибудь». Друг одного добровольца вспоминал: «Мы часто сидели и разговаривали о том, как убивают мусульман. И его глаза наполнялись слезами»{1653}.

Исследователи также обнаружили почти в каждом случае больше сочувствия к жертвам, чем ненависти к угнетателям. И хотя Соединенные Штаты поддерживали Израиль, антиамериканские настроения не были сильны. «Мы пошли не из-за американцев», – твердил Насир аль-Бахри{1654}. Некоторые новобранцы жаждали славы мученичества, но многих влекло и упоение войны, возможность совершить подвиг, а также товарищество братьев по оружию. Как всегда, выход за рамки повседневности был чем-то сродни переживаниям верующего. Насир аль-Бахри вспоминал, что добровольцы становились героями в глазах всех: «Когда моджахеды шли по улицам Джидды, Мекки и Медины в своей афганской одежде, у нас было чувство, что мы глядим на торжествующих спутников Пророка. Мы видели в этих людях пример»{1655}.

Когда Советский Союз сначала вывел войска из Афганистана (февраль 1989 г.), а затем распался (1991 г.), у арабо-афганцев возникло пьянящее, но иллюзорное чувство победы над мировой сверхдержавой. Им пришло в голову, что можно исполнить мечты Аззама и вернуть все утраченные мусульманские земли. Казалось, будто во всем мире политический ислам находится на подъеме. ХАМАС стал серьезным вызовом «Фатаху». В Алжире Исламский фронт спасения (ИФС) одержал решающую победу над секулярным Национальным фронтом освобождения (НФО) на муниципальных выборах 1990 г., а в Судане пришел к власти исламский идеолог Хасан ат-Тураби. После вывода советских войск бен Ладен основал «Аль-Каиду». Она задумывалась поначалу скромно – как ветеранская организация для арабо-афганцев, которые хотели продолжать джихад. В тот момент у этой организации, чье название означает лишь «основа», еще не было ни единой идеологии, ни четкой цели. Некоторые из ее членов отправились домой и задались целью самостоятельно низложить коррумпированные секулярные режимы и заменить их исламскими правительствами. Другие, все еще верные классическому джихадизму Аззама, присоединялись к местным мусульманам в их борьбе с русскими в Чечне или с сербами в Боснии. К своему огорчению, они обнаруживали, что им не удается превратить эти национальные конфликты в «подлинный джихад». А в Боснии они оказались не только лишними, но и помехой.

Боснийская война (1992–1995 гг.) сопровождалась одним из последних геноцидов ХХ в. В отличие от турецкого геноцида и холокоста, массовая резня была осуществлена на основе религиозной, а не этнической идентичности. На Западе многие полагают, что разделения на Балканах имеют давние корни и насилия было не избежать из-за сильного «религиозного» элемента. На самом деле такая общинная нетерпимость имеет относительно недавнее происхождение. Евреи, христиане и мусульмане мирно сосуществовали в течение пяти столетий при османском владычестве и продолжали сосуществовать после падения Османской империи в 1918 г., когда сербы, словенцы, славянские мусульмане и хорваты образовали мультирелигиозную федерацию Югославия. Югославия была расформирована нацистской Германией в 1941 г., но возрождена после Второй мировой войны коммунистическим лидером Иосипом Броз Тито (1945–1980 гг.) под лозунгом «Братство и единство». К сожалению, после его смерти страну стали раздирать радикальный сербский национализм Слободана Милошевича и не менее агрессивный хорватский национализм Франьо Туджмана. Босния же оказалась между молотом и наковальней. Славянский национализм имел выраженно христианскую тональность: сербы православные, а хорваты католики. Между тем Босния (со своим мусульманским большинством, сербскими, хорватскими, еврейскими и цыганскими общинами) взяла курс на секулярное государство и уважение ко всем религиям. Не имея возможностей защититься военным способом, боснийские мусульмане знали, что их будут преследовать, если они останутся частью Сербии, и в апреле 1992 г. провозгласили независимость. Соединенные Штаты и Европейский союз признали Боснию и Герцеговину суверенным государством.

Милошевич называл Сербию «крепостью, защищающей европейскую культуру и религию» от исламского мира. Представители сербского духовенства и науки также видели в своей нации оплот против азиатских полчищ{1656}. Еще один сербский националист, Радован Караджич, предупредил боснийскую ассамблею: если они объявят независимость, то поведут нацию «в ад», а «мусульманский народ исчезнет»{1657}. Однако ненависть к исламу возникла лишь в XIX в., когда сербские националисты создали миф, смешавший христианство с национальными чувствами, основанными на этнической принадлежности: князь Лазарь, побежденный османами в 1389 г., воспринимался как христоподобная фигура, а турецкий султан – как христоубийца. Славяне, обратившиеся в ислам, считались «отуреченными». Усвоив нехристианскую религию, они предали свое славянство и стали азиатами. Сербская нация же не поднимется, доколе не устранит этих чужаков{1658}. И все же привычка к мирному сосуществованию была столь сильна, что неустанная пропаганда Милошевича лишь через три года породила смертельную смесь секулярного национализма, религии и расизма. Показательный факт: война началась с безумной попытки уничтожить документальные свидетельства о том, что веками евреи, христиане и мусульмане мирно жили вместе. Через месяц после подписания боснийской декларации о независимости обстрелами сербских войск был уничтожен Институт востоковедения в Сараево, в котором находилось крупнейшее на Балканах собрание исламских и еврейских рукописей. Истребление ожидало и многие коллекции подобных манускриптов. От обстрелов сгорела Национальная библиотека и сильно пострадал Национальный музей. По ходу дела сербские и хорватские националисты уничтожили около 1400 мечетей, а на их месте устроили парки и парковки: да изгладится память о неудобном прошлом{1659}.

Сербская милиция и тяжеловооруженная Югославская народная армия заняли Боснию, и осенью 1992 г. начался процесс, который Караджич называл «этнической чисткой»{1660}. Милошевич открыл тюрьмы и набирал в милицию бандитов, позволив им безнаказанно грабить, насиловать, сжигать и убивать{1661}. Мусульман не щадили, и всякий боснийский серб, который отказывался сотрудничать, также должен был умереть. Мусульман сгоняли в концлагеря, где они – в антисанитарных условиях, грязные, истощенные и запуганные – утрачивали человеческое достоинство и в своих собственных глазах, и в глазах мучителей. Руководители милиции притупляли чувства своих подчиненных алкоголем и склоняли их к групповым изнасилованиям, убийствам и пыткам. Когда Сребреницкий анклав, назначенный ООН «зоной безопасности», был взят сербской армией летом 1995 г., было убито как минимум 8000 мальчиков и мужчин. В районе Баня-Луки к осени последние мусульмане были либо убиты, либо изгнаны{1662}.

Международное сообщество пришло в ужас, но не потребовало немедленного прекращения убийств. Более того, господствовало ощущение, что в равной степени виновны все стороны{1663}. «Мне плевать на Боснию. Абсолютно плевать, – заявил Томас Фридман, колумнист из The New York Times. – Люди сами напросились на неприятности. Так и пусть режут друг друга, и проблема решится»{1664}. Надо отдать должное арабо-афганцам: они были единственными, кто предоставил военную помощь. Однако боснийские мусульмане считали их нетерпимыми, поражались идее всемирного джихада и наотрез отказывались создавать исламское государство. К сожалению, присутствие арабо-афганцев создало в других странах впечатление, что и боснийские сербы относятся к фундаменталистам. На самом деле многие из них были довольно поверхностны в своем исламе. Возможно, именно расхожие страхи перед исламом и боязнь получить исламское государство под носом у Европы поспособствовали нежеланию Запада вмешиваться. Когда Сербия говорила, что защищает Запад от ислама, некоторые европейцы и американцы относились к этому с одобрением. Тем не менее в августе 1995 г. НАТО вмешалось и нанесло серию авиаударов по позициям сербов, что положило конец трагическому конфликту. 21 ноября 1995 г. в Дейтоне (штат Огайо) было подписано мирное соглашение. Однако тяжелая память о событиях осталась. Ибо снова в Европе были созданы концлагеря – и на сей раз для мусульман. Сколько раз после холокоста звучали слова: «Больше никогда!» Но к европейским мусульманам это не относилось…

Другие арабо-афганские ветераны, возвращаясь домой, обнаруживали, что слишком радикальны для местных мусульман, которые не прошли Афганистан. Подавляющее большинство резко отвергали такую безжалостную воинственность. В Алжире афганские ветераны надеялись создать исламское государство, поскольку ИФС, казалось, обеспечена победа на всенародных выборах 1992 г. Однако в самый последний момент произошел военный переворот, и президент Шадли Бенджедид, либеральный секулярист из НФО, запретил ИФС и посадил в тюрьму его руководство. Если бы демократический процесс был нарушен подобным неконституционным образом в Иране или Пакистане, последовало бы возмущение во всем мире. Но поскольку переворот помешал создать исламское правительство, в западной прессе некоторые даже высказали радость. Почему-то получалось, что недемократическая акция приуготовила Алжир к демократии. Впоследствии французское правительство оказывало поддержку президенту Ламину Зеруалю из НФО и укрепилось в своем нежелании поддерживать диалог с ИФС.

Мы уже знаем: когда подобные движения запрещают, они почти всегда обретают крайнюю форму. Более радикальные члены ИФС откололись и создали Вооруженную исламскую группу (ВИГ), причем к ним присоединилась часть арабо-афганцев. Поначалу военная подготовка ветеранов встречала одобрение, но затем их жестокие методы потрясли алжирцев. Они начали кампанию террора в горах к югу от Алжира, убивая монахов, журналистов, секулярных и религиозных интеллектуалов, а также жителей деревень. Впрочем, судя по некоторым данным, военные не только потакали этим расправам, но и участвовали в них с целью истребить население, сочувствующее ИФС, и дискредитировать ВИГ. А вот и еще один предвестник будущих бед: сторонники ВИГ угнали самолет, летевший во Францию, с целью направить его в одно из зданий в центре Парижа и тем самым выразить протест против поддержки алжирского режима французским правительством. К счастью, в Марселе французским спецслужбам удалось перехватить самолет{1665}.

Арабо-афганцы, вернувшиеся в Египет, также увидели, что слишком радикальны для соотечественников. Аз-Завахири основал группировку «Исламский джихад» с целью перебить все правительство Мубарака и создать исламское государство. В июне 1995 г. члены группировки совершили неудачную попытку покушения на президента. В апреле 1996 г. убили 30 греческих туристов, ехавших в автобусе: целились в израильтян, которые в последний момент сменили автобус. Кроме того, желая нанести урон туристической индустрии и тем самым ослабить экономику, члены «Исламского джихада» расстреляли 60 человек, большей частью иностранных гостей, в Луксоре в ноябре 1997 г. Однако они ошиблись насчет реакции населения. Египтяне сочли фанатичное желание создать исламское государство идолопоклонством, идущим вразрез с основными мусульманскими ценностями. И их настолько потрясла резня в Луксоре, что аз-Завахири осталось лишь «составить компанию» бен Ладену в Афганистане и соединить свой «Исламский джихад» с «Аль-Каидой».

Ничуть не успешнее иных ветеранов оказался и бен Ладен по возвращении в Саудовскую Аравию{1666}. Когда Саддам Хусейн вторгся в Кувейт (1990 г.), бен Ладен предложил королевской семье помощь арабо-афганских бойцов в защите нефтяных месторождений. Однако, к его негодованию, власти предпочли помощь американской армии. Это положило начало отдалению бен Ладена от саудовского режима. Когда же в 1994 г. саудовские власти запретили реформистскую ненасильственную партию «Сахва» («Пробуждение»), выступавшую против использования американских войск в Аравии, он полностью разочаровался и решил, что от пассивного сопротивления толку нет. Четыре года он провел в Судане, организуя финансовую поддержку арабо-афганских проектов. Однако в 1996 г. Соединенные Штаты и Саудовская Аравия нажали на правительство Тураби и заставили выслать бен Ладена. Тогда он вернулся в Афганистан, где только что власть захватил «Талибан».

После вывода советских войск Запад утратил интерес к этому региону. Афганистан и Пакистан были совершенно обессилены затянувшимся конфликтом. Долгие годы в Пакистан из Соединенных Штатов и стран Персидского залива стекался гигантский поток денег и оружия. Этот поток давал экстремистским группам доступ к современному вооружению, которое попросту разворовывалось в процессе разгрузки. Таким образом, хорошо вооруженные экстремисты нарушали монополию государства на насилие и получали возможность действовать вне закона. Чтобы защититься, почти все группировки страны, религиозные и секулярные, создали собственные военные образования. Более того, после Иранской революции Саудовская Аравия, учитывая присутствие существенной шиитской общины в Пакистане, увеличила помощь деобандским медресе, чтобы создать противовес шиитскому влиянию. Это позволило деобандцам обучать большее число людей из бедных слоев общества. Они принимали детей бедных крестьян, которые были арендаторами у шиитских землевладельцев: такие юноши приходили в медресе с антишиитскими предубеждениями, которые затем увеличивались в ходе образования.

Изолированные от остального пакистанского общества, эти «студенты» (талибы) сплотились с 3 млн афганских детей, осиротевших в ходе войны и попавших в Пакистан как беженцы. Все они были травмированы войной и нищетой и воспитаны в жесткой, формалистической и крайне нетерпимой форме ислама. Они не умели критически мыслить, были укрыты от внешнего влияния и пропитывались сильными антишиитскими настроениями{1667}. В 1985 г. деобандцы основали в Пакистане группировку «Солдаты спутников пророка», призванную устрашать шиитов, а в середине 1990-х гг. появилось два еще более воинственных деобандских течения: «Армия Джагнви», которая специализировалась на убийстве шиитов, и «Партизанское движение», которое боролось за освобождение Кашмира. В ответ на агрессию шииты сформировали группировку «Солдаты Пророка в Пакистане» убили немало суннитов. Подумать только: веками шииты и сунниты жили мирно в этих местах. Но из-за холодной войны, которую вели Соединенные Штаты в Афганистане, и саудовско-иранского противостояния конфликт между ними дошел почти до гражданской войны.

Афганский «Талибан» сочетал пуштунский племенной шовинизм с деобандским ригоризмом, агрессивной и гибридной формой ислама, крайне нетерпимой к иным идеологиям. После вывода советских войск Афганистан погрузился в хаос, и когда талибам удалось захватить власть, пакистанцы и американцы усмотрели в них приемлемую альтернативу анархии. Их лидер мулла Омар был убежден, что люди по природе своей хороши и, если их направить на правильный путь, не потребуется ни государственного принуждения, ни даже системы социального обеспечения и здравоохранения. Поэтому централизованного правительства не было, а население управлялось местными талибскими комитетами. Последние налагали столь драконовские наказания за малейшие нарушения исламского права, что частичный порядок быстро восстановился. Глубоко враждебный современности (которая пришла в эту страну в форме советских танков и авианалетов), «Талибан» руководствовался традиционными племенными нормами, которые считал уставами Божьими. Интересовали его лишь местные дела, а до глобальных замыслов бен Ладена дела не было. Однако мулла Омар был признателен арабо-афганцам за поддержку в ходе войны, и когда бен Ладена изгнали из Судана, он принял его в Афганистане. В ответ бен Ладен поспособствовал улучшению инфраструктуры в этой стране{1668}.

Другие бесприютные радикалы собирались вокруг бен Ладена в Афганистане, а также вокруг Завахири и его египетских сторонников{1669}. Однако «Аль-Каида» все еще играла незначительную роль в исламистской политике. Как признался один бывший военный в интервью компании Эй-би-си, он провел десять месяцев в тренировочных лагерях, которыми руководили помощники бен Ладена, но и слыхом не слыхивал об этой организации{1670}. Когда арабо-афганский ветеран Рамзи Юзеф устроил взрыв в здании Всемирного торгового центра в Нью-Йорке (1993 г.) или когда в Эр-Рияде взрыв грузовика унес жизни пяти американцев, бен Ладен одобрял обе операции, но, видимо, участия в них не принимал{1671}. Однако «Аль-Каида» стала идеологической опорой для афганских ветеранов, которые изрядно пали духом{1672}. Мало того, что не задались наступления на трех основных фронтах (Босния, Алжир и Египет): к концу 1990-х гг. политический ислам вообще находился в упадке{1673}. Взять хотя бы Иран: худжат аль-ислам (религиозный ранг у шиитов) Сейед Мохаммад Хатами пошел на выборы 1997 г. с реформистскими лозунгами и одержал полную победу. После этого он сразу дал понять, что хочет более позитивных отношений с Западом, и дистанцировался от фетвы Хомейни против Салмана Рушди. Или Алжир: в правительство президента Абделя Азиза Бутефлики вошли не только умеренные исламисты, но и воинствующие секуляристы. Пакистан: секулярный военный Первез Мушарраф устроил переворот и сместил Наваза Шарифа, патрона исламистских партий. Турция: исламистский премьер-министр Неджметтин Эрбакан был вынужден подать в отставку всего лишь через год после вступления в должность. И наконец, в Судане произошел военный переворот. Бен Ладен видел все большую необходимость в том, чтобы снова зажечь пламя джихада какой-то яркой операцией, которая привлекла бы внимание всего мира.

В августе 1996 г. он провозгласил «декларацию войны» против Соединенных Штатов и Израиля («альянса крестоносцев и сионистов»), которых обвинял в «агрессии, нечестии и несправедливости против мусульман»{1674}. Он осудил американское военное присутствие на Аравийском полуострове, уподобив его израильской оккупации Палестины, а также американскую поддержку, оказываемую коррумпированным правительствам исламского мира. Его критику вызвали антииракские санкции Израиля и Соединенных Штатов, по его словам, повлекшие за собой смерть миллиона иракцев. В феврале 1998 г. он создал «Всемирный исламский фронт против сионистов и крестоносцев», заявив, что на всех мусульманах лежит религиозная обязанность нападать на Соединенные Штаты и их союзников «в любой стране, где это возможно» и изгнать американские войска из Аравии{1675}. В идеологии бен Ладена обозначились три совершенно новые темы{1676}. Во-первых, основным врагом он назвал Соединенные Штаты, а не русских, сербов или мусульманских «правителей-отступников». Во-вторых, он призвал атаковать Соединенные Штаты и их союзников повсюду (в том числе в Америке) – необычный шаг, ибо террористы обычно избегали операций за пределами собственной страны, которые стоили бы им международной поддержки. В-третьих, хотя бен Ладен никогда полностью не отходил от терминологии Кутба, он развивал преимущественно панисламские темы и особенно сосредотачивался на тяготах, которые переносят мусульмане во всем мире.

Последнее было особенно важно для бен Ладена и позволяло ему утверждать, что его джихад носит оборонительный характер{1677}. В своей «декларации войны» он развивал складывавшуюся в мусульманском мире культуру обид и утверждал, что веками «народ ислама страдал от агрессии, нечестия и несправедливости, которые совершал альянс крестоносцев и сионистов»{1678}. В пропагандистских роликах «Аль-Каиды» эти слова пускали в сопровождении хорошо подобранных кадров: израильские солдаты гонятся за палестинскими детьми; груды трупов в Ливане, Боснии и Чечне; палестинский ребенок, застреленный в Газе; разбомбленные и срытые бульдозерами дома; слепые и искалеченные пациенты недвижно лежат в больничных палатах. Как показал опрос людей, завербованных «Аль-Каидой» после 1999 г., большинством из них все еще руководило желание помочь страждущим{1679}. «Я не знал, чем именно могу помочь, – сказал один саудовский пленный в Гуантанамо, – но я шел не сражаться, а помогать людям»{1680}. Фейсал аль-Духайиль не был благочестивым мусульманином, но его настолько ужаснула телепередача о бедственном положении чеченских женщин и детей, что он немедленно пошел в добровольцы{1681}. Несмотря на антиамериканскую риторику бен Ладена, ненависть к Соединенным Штатам не была основным чувством его новобранцев. По-видимому, она появлялась позже, в ходе «промывки мозгов» в пакистанских лагерях «Аль-Каиды», куда посылали всех, и даже тех, кто хотел воевать в Чечне. Мусульмане из Буффало (штат Нью-Йорк), известные как «лакаваннская шестерка», впоследствии объясняли, что покинули тренировочный лагерь в 2001 г., ибо были шокированы антиамериканизмом{1682}.

Ссылки бен Ладена на «альянс крестоносцев и сионистов» эксплуатировали конспирологические страхи, распространенные в мусульманских странах, где непрозрачность правительства затрудняет получение точной информации{1683}. Эта теория объясняет масштаб бедствий, иначе, казалось бы, необъяснимый. Исламисты часто цитируют хадис, который в классический период был не слишком известен, но обрел популярность во время нашествий крестоносцев и монголов{1684}. «Народы соберутся против вас со всех частей света», – сказал Пророк своим спутникам. И мусульмане будут беспомощны, ибо «слабость (вахн) поселится в ваших сердцах». Но что такое «вахн»? «Любовь к миру сему и страх перед смертью», – ответил Мухаммад{1685}. Мусульмане стали мягкотелыми и оставили джихад, ибо боятся умирать. Однако единственная их надежда состоит в том, чтобы вернуть мужество сердцу ислама. Отсюда и важность акций, связанных с мученичеством: они показывают миру, что мусульманам больше не страшно. Беды столь тяжелы, что выбор невелик: сражаться или погибнуть. Кроме того, радикалы любят цитировать коранический рассказ о Давиде и Голиафе, который завершается словами: «Сколько малочисленных отрядов победило многочисленные отряды по воле Аллаха!»{1686} Значит, чем могущественнее враг, тем более героический характер носит борьба. Конечно, убивать мирных жителей жалко, но – полагают бойцы – крестоносцы и сионисты также проливали невинную кровь. А Коран заповедует возмездие{1687}. Поэтому мученик должен держаться отважно, стоически в себе подавляя жалость и нравственное отвращение к ужасным поступкам, которые он трагически вынужден совершить{1688}.

Вожди «Аль-Каиды» планировали «зрелищную» атаку, состоявшуюся в итоге 11 сентября 2001 г., довольно длительное время. Им не сразу удалось найти подходящих исполнителей. Ведь нужны были люди, разбирающиеся в технике, знакомые с западным обществом и способные действовать независимо{1689}. В ноябре 1999 г. Мохаммед Атта, Рамзи Биналшибх, Марван аль – Шеххи и Зиад Джаррах направлялись (как они думали) в Чечню. Однако по дороге их перенаправили на конспиративную квартиру в Кандагаре. Они происходили из хороших семей, изучали инженерное дело и технологию в Европе (Джаррах и аль-Шеххи были инженерами, а Атта – архитектором) и легко могли вписаться в американское общество, проходя подготовку как пилоты. Они принадлежали к группе, ныне именуемой «гамбургская ячейка». Из всех четырех только Биналшибх хорошо знал Коран. Никто из них не учился в медресе (которые часто винят в мусульманском терроризме) – ходили в светские школы. А Джаррах, пока не познакомился с этой группой, и особо верующим-то не был{1690}. К аллегорезе и символическим толкованиям они не привыкли и со своим научным образованием тяготели не к скептицизму, а к буквалистскому пониманию Корана, сильно отличающемуся от традиционной мусульманской экзегезы. Не было у них и подготовки в области традиционной юриспруденции. Поэтому их познания в области магистрального мусульманского права можно назвать в лучшем случае поверхностными.

Изучая исполнителей теракта 11 сентября и тех, кто с ними тесно работал (в общей сложности 500 человек), психиатр-криминалист Марк Сейджман выяснил, что лишь у 25 % из них было традиционное исламское воспитание; две трети склонялись к секуляризму, пока не познакомились с «Аль-Каидой»; остальные были новообращенными{1691}. Какое уж тут знание ислама! Многие были самоучками, а некоторые всерьез взялись за Коран уже в тюрьме. Быть может, полагает Сейджман, проблема не в исламе, а в незнании ислама{1692}. Саудовцы, которые участвовали в теракте 11 сентября, получили ваххабитское образование, но находились под влиянием не столько ваххабизма, сколько панисламистских идеалов, которые зачастую вызывали недовольство у ваххабитских улема. Видеопослания Ахмеда аль-Газнави (погиб в самолете, который рухнул в Пенсильвании) и Абдулазиза аль-Омари (был в первом самолете, врезавшемся во Всемирный торговый центр) делают сильный акцент на страданиях мусульман во всем мире. Однако, хотя Коран заповедует мусульманам приходить на выручку своим братьям, закон шариата запрещает насилие против мирных жителей и использование огня в ходе военных действий, как и атаки на страну, в которой мусульманам разрешено свободно исповедовать свою религию.

Мохаммед Атта, глава «гамбургской ячейки», вдохновлялся глобальной концепцией Аззама, полагая, что всякий дееспособный мусульманин обязан защищать своих братьев и сестер в Чечне и Таджикистане{1693}. Однако террористическая деятельность, к которой склонилась данная группа, была бы чужда Аззаму. Когда умеренные члены уходили из ячейки, их заменяли другие, разделявшие взгляды Атты. По мнению Сейджмана, в таких закрытых группах, изолированных от иных мнений, «дело» становится средой, в которой ее члены живут и дышат{1694}. Они привязывались друг к другу, делили еду и кров, вместе молились и смотрели бесконечные видеосюжеты о чеченских баталиях{1695}. Более того, они глубоко сопереживали тяготам мусульман в далеких краях. Благодаря современным средствам массовой информации люди в одной части света могут находиться под влиянием далеких от них событий – нечто невозможное в былые эпохи! – и проецировать эти далекие истории на собственные проблемы{1696}. Это крайне искусственное состояние сознания.

История исполнителей теракта 11 сентября к настоящему моменту хорошо известна. Однако и сейчас, годы спустя, эти события ужасают. Наша задача в данной книге состоит в том, чтобы понять, какую роль играла в них религия. На Западе многие были убеждены, что вся беда в исламе, который, дескать, отличается особой воинственностью. Несколько недель спустя в статье под названием «Это религиозная война» американский журналист Эндрю Салливан цитировал «декларацию войны» бен Ладена:

Призыв к войне с Америкой прозвучал, поскольку Америка стала инициатором крестового похода против исламской нации, посылая тысячи отрядов в Землю двух святых мечетей, снова и снова вмешиваясь в саудовские дела и политику. Она поддерживала деспотичный, коррумпированный и тиранический режим, который находится у власти{1697}.

Салливан обращал внимание читателей на слово «крестовый поход» («сугубо религиозное понятие») и отмечал: «У бен Ладена счеты с американскими войсками, оскверняющими землю Саудовской Аравии, “Земли двух святых мечетей” в Мекке и Медине»{1698}. Упоминаний о «крестовом походе» и «мечетях» оказалось достаточно, чтобы убедить Салливана: перед нами война религиозная. Отсюда он перешел к хвале западной либеральной традиции. По его мнению, еще в XVII в. Запад осознал, сколь опасно смешивать религию с политикой, а мусульманский мир, к сожалению, еще не усвоил сей важный урок. Между тем Салливан не затронул два очень конкретных и глубоко политических аспекта американской внешней политики, упомянутых бен Ладеном в данном отрывке: вмешательство во внутренние дела Саудовской Аравии и поддержка деспотического саудовского режима{1699}.

А ведь даже такие «сугубо религиозные понятия», как «крестовый поход» и «святые мечети», имеют политические и экономические коннотации. С начала ХХ в. арабское слово «аль-салибийя» (крестовый поход) стало политическим термином, часто применявшимся к колониализму и западному империализму{1700}. Размещение американских войск в Саудовской Аравии не только оскверняло сакральное пространство, но и унизительным образом демонстрировало, что королевство зависит от Соединенных Штатов и что Америка в этом регионе главная. Американцы вовлекли королевство в дорогостоящие сделки с поставками оружия и при наличии такой базы имели легкий доступ к саудовской нефти, а заодно и возможность наносить военные удары по суннитским мусульманам в ходе войны в Заливе{1701}.

Сами террористы наверняка считали свои действия религиозным актом. Однако к нормативному исламу это не имело отношения. В чемодане Атты была найдена программа с молитвой и размышлениями, призванными укрепить в испытании{1702}. Если считать психоз «неумением прозревать взаимоотношения», перед нами явные симптомы. Основной императив исламской духовности – таухид («бытийное единение»): мусульмане смогут полностью осознать единство Божие, лишь если интегрируют все свои мысли и поступки. У Атты же все дробится, распадается на небольшие сегменты: «последняя ночь», поездка в аэропорт, посадка на самолет и т. д. – причем страшная цель выпадает из виду. Террористам сказано уповать на рай и вспоминать о временах Пророка – по сути, думать о чем угодно, кроме преступления, которое они совершают в настоящем{1703}. Живя настоящим, они не думают об ужасном конце. Поражают и молитвы. Как и все мусульманские тексты, в начале документа идет басмала («во Имя Бога, Милостивого, Милосердного»), но дальше сказано о действиях, которые начисто лишены милости и милосердия. Более того, басмала переходит во фразу, которую, мне кажется, большинство мусульман сочтут идолопоклонством: «Во имя Бога, меня и моей семьи»{1704}. Террористу велено отсекать чувство жалости к пассажирам и страх за собственную жизнь. Колоссальные усилия требуются, чтобы войти в это ненормальное состояние! Необходимо «сопротивляться» этим импульсам, «укрощать», «очищать» и «убеждать» свою душу, «возбуждать» ее и «сделать ее понимающей»{1705}.

Подражание Мухаммаду играет очень важную роль в исламском благочестии: подражая его поведению, мусульмане надеются обрести и соответствующие внутренние качества, полную покорность Богу. Однако документ Атты отвлекает внимание террористов от внутреннего мира, патологически сосредотачиваясь на внешних событиях. Акты благочестия становятся примитивными и суеверными. Пакуя багаж, террористы должны прошептать себе в руки стихи из Корана, а затем коснуться этими руками багажа, личного имущества, ножей и паспорта{1706}. Одежда должна сидеть тесно, как у Пророка и его спутников{1707}. Когда начнется схватка с пассажирами и экипажем, в знак решимости террористы должны «стиснуть зубы, как делали благочестивые предки перед битвой»{1708} и «разить, как победители, которые не желают возвращаться в мир сей, и воскликнуть: “Аллаху акбар!” Ибо этот крик вселяет страх в сердца неверных»{1709}. Они не должны «делаться мрачными», но читать во время схватки стихи из Корана, «как благочестивые предки сочиняли стихи среди битв, чтобы успокоить своих братьев, и позволить спокойствию и радости войти в их души»{1710}. А ведь испытывать спокойствие и радость в таких обстоятельствах означает психотическую неспособность соотнести свою веру с реальностью поступка.

Мы видим здесь магизм того же плана, что и у Фараджа в «Забытом долге». Проходя через металлодетектор в аэропорту, надо читать стих, который у радикалов был чуть ли не Символом веры{1711}. Он содержится в отрывке Корана о битве при Ухуде, когда более малодушные мусульмане уговаривали собратьев отсидеться дома, а те ответили: «Нам достаточно Аллаха, и как прекрасен этот Попечитель и Хранитель!» И благодаря своей вере «вернулись с милостью от Аллаха и щедротами. Зло не коснулось их»{1712}. Если террористы будут твердить эти слова, то, согласно документу, случится следующее: «Вы увидите, что проблемы решатся, и [Божия] защита будет окружать вас, и никакая сила не одолеет». Чтение данного стиха не только позволит превозмочь страх, но и снимет всякие физические препятствия: «Из всех их средств ни металлодетекторы, ни технология не спасут [американцев]»{1713}. Одно лишь повторение первой части шахады («нет бога, кроме Бога») обеспечит место в раю. Террористам велено «помнить об этих грозных словах», когда они будут сражаться с американцами, а также не забывать, что в арабском письме данный стих записан «без огласовок – это знак совершенства и полноты, ибо огласованные слова и буквы снижают его силу»{1714}.

Через год после теракта 11 сентября Луис Атият Аллах, посмотрев видеопослание аль-Омари, написал статью для веб-сайта о джихаде. Его пышное славословие Всевышнему выглядит несколько нелепым: террористы («горы мужества, звезды мужественности и галактики достоинства») плачут от радости, когда самолеты врезаются в цель{1715}. Однако статья явно написана как ответ на широкую критику в адрес теракта. А критика звучала не только со стороны «умеренных»: судя по всему, даже ряд радикальных мусульман отмечали, что Коран запрещает самоубийство, и вообще террористы повели себя безответственно. Ведь акция оказалась контрпродуктивной: весь мир стал сочувствовать Америке, а позиции палестинцев ослабли, ибо связь Израиля с Соединенными Штатами стала более тесной. В своей статье Атият Аллах выдвигает контрдоводы: никакого самоубийства, да и не были исполнители теракта «просто безумцами, которые взяли и угнали самолеты». Нет, здесь была ясная политическая цель: «Сокрушить основы тирана и разбить идол века сего – Америку»{1716}. Кроме того, террористы нанесли удар по структурному насилию Ближнего Востока, находящегося под пятой американцев, отвергнув «глупых [правителей] ибн Сауда и Хосни [Мубарака] и прочих слабоумных, которые ложно называют себя “обладающими влиянием”» (Коран 4:59), а сами «лишь щупальца осьминога, голова которого – в Нью-Йорке и Вашингтоне»{1717}. Цель операции состояла в том, чтобы совершить «устрашающий исторический скачок, который… одним махом выведет мусульман из унижения, зависимости и рабства»{1718}.

Без сомнения, эти политические задачи занимали бен Ладена непосредственно после теракта 11 сентября, хотя ссылался он и на волю Божию. В своем видеопослании, выпущенном 7 октября 2001 г., он хвастался: «Бог поразил Америку в один из ее жизненно важных органов. Ее величайшие здания уничтожены»{1719}. Это были здания, которые «олицетворяли военную и экономическую мощь Америки»{1720}. Пять раз бен Ладен применил к Соединенным Штатам слово «кафир» (неверный), хотя имел в виду не религиозные воззрения, а нарушение мусульманского суверенитета в Аравии и Палестине{1721}. В тот же день президент Джордж Буш объявил о начале операции «Несокрушимая свобода» – войны с «Талибаном» в Афганистане. Как и в случае с первым крестовым походом против ислама, много говорилось о свободе: «Мы защищаем не только наши драгоценные свободы, но и свободу людей повсюду»{1722}. Он заверил народ Афганистана, что Соединенные Штаты ничего против него не имеют, а поражать будут лишь военные цели. Обещал авиапоставки еды, лекарств и предметов первой необходимости. А всего лишь через неделю после теракта Буш дал понять, что Америка не собирается воевать с исламом: «Лицо террора – это не подлинная вера ислама. Ислам не таков. Ислам есть мир. Эти террористы несут не мир. Они несут зло и войну»{1723}. Подобно бен Ладену, Буш в своей речи, старательно выдержанной в секулярных тонах, разделил мир на два лагеря: добро и зло. «В этом конфликте не может быть нейтральной стороны. Если какое-либо правительство спонсирует преступников и убийц невинных людей, оно само становится преступником и убийцей»{1724}.

Манихейские воззрения Буша отражали подход неоконсерваторов, игравших важную роль в его администрации и питавших почти мистическое убеждение: ничто не должно сдерживать уникальную историческую миссию Америки в XXI в. «Война террору» означает войну с любыми силами, которые угрожают американской гегемонии на планете. Вообще в неоконсерватизме иногда усматривают нечто религиозное, поскольку он требует абсолютной верности своей доктрине и не допускает никаких отклонений от нее{1725}. Так политика секулярной нации оказалась пропитанной квазирелигиозным пылом и убеждением. На Соединенных Штатах лежит миссия развивать повсюду всемирный свободный рынок, единственную правильную экономическую систему. Такая установка звучит не слишком религиозно, но она находила отклик у ста миллионов американских евангеликов, сторонников Буша, которые все еще считали Америку «градом на холме».

В первые три месяца войны с Афганистаном, где «Талибан» дал приют «Аль-Каиде», казалось, что все идет замечательно. «Талибан» был побежден, члены «Аль-Каиды» рассеяны, а Соединенные Штаты устроили крупные военные базы в Баграме и Кандагаре. Однако появились и зловещие предзнаменования. Хотя Буш приказал обращаться с пленниками гуманно и в соответствии с Женевской конвенцией, на практике войскам разрешалось «несколько отходить от правил» (коль скоро на террористов не распространяются правила, касающиеся военнопленных). Буш подчеркивал, что это не война с исламом, но на деле все выглядело иначе, ибо с религиозными чувствами не слишком считались. Скажем, 26 сентября 2002 г. в Тахаре захватили в плен группу моджахедов. Согласно одному мусульманскому отчету, американцы «подвесили одного моджахеда за руки на шесть дней, допрашивая об Усаме бен Ладене». Наконец, сдались и стали спрашивать о его вере. Он ответил, что… верит в Аллаха, Пророка Мухаммада и святой Коран. Услышав это, американские военные сказали: «Твоего Аллаха и Мухаммада здесь нет, а Коран есть. Посмотрим, что он сделает нам». После этого один американский солдат принес святой Коран и стал мочиться на него. К нему присоединились другие солдаты Штатов и Северного альянса{1726}.

Презрение американских войск к исламу было очевидным. Однако это не означает, что они считали себя участниками войны с исламом. Скорее, необычный характер кампании («война с террором», «война особого рода») изменил правила игры. При такой терминологии Соединенные Штаты считали себя свободными от правил, которые существуют в обычном конфликте{1727}. Судя по всему, действующие войска полагали, что на террористов не распространяется защита, полагающаяся обычным солдатам.

С 11 сентября Соединенные Штаты, которые все еще считают себя милостивым гегемоном, при поддержке союзников на неопределенное время задерживали людей, отрицающих прямое участие в каком-либо конфликте, проводили жестокие и унизительные допросы и посылали узников в страны, практикующие пытки. Уже в декабре 2001 г. сотни узников – через процедуру под названием «чрезвычайная выдача заключенных» – оказались в Гуантанамо и Диего-Гарсия, где подвергались «стрессу и физическому принуждению» (пыткам){1728}. Сообщения об издевательствах в американских тюрьмах стали частыми и почти рутинными. Они наводят на мысль, что военные и политические власти попустительствуют систематической жестокости{1729}. И еще одно тревожное явление в «войне с террором»: большое число жертв среди мирного населения. В первые три месяца погибло 3000 мирных граждан – примерно столько же жизней унес теракт 11 сентября в Нью-Йорке, Пенсильвании и Вашингтоне. Впоследствии еще тысячи афганцев, потерявших дом, умерли в лагерях для беженцев{1730}. А война все продолжалась, и потери все росли и росли: в период 2006–2012 гг. погибло 16 179 мирных афганцев{1731}.

Началась вторая волна терактов, руководимых «вторым поколением» «Аль-Каиды». В декабре 2001 г. британец Ричард Рейд попытался взорвать самолет, пронеся бомбу в ботинке. Эта попытка не удалась, но были и удачные: взрыв на острове Джерба в Тунисе (апрель 2002 г.) и взрывы около ночных клубов на острове Бали, унесшие жизни более двух сотен человек (октябрь 2002 г.). Правда, после неудачной попытки Иймана Фариса уничтожить Бруклинский мост большая часть центрального командования «Аль-Каиды» была либо уничтожена, либо взята в плен. Поэтому крупные теракты прекратились{1732}. Казалось, что ситуация улучшается. Однако в марте 2003 г. Соединенные Штаты, Великобритания и их союзники вторглись в Ирак, невзирая на громкие протесты международного сообщества и мусульманского мира. Основанием для вторжения стало подозрение, что Саддам Хусейн обладает оружием массового уничтожения и поддерживает «Аль-Каиду». Впоследствии выяснилось, что оба обвинения были беспочвенными.

Это не мешало Соединенным Штатам выдавать себя за носителя свободы. «Если мы должны использовать силу, – обещал Буш американскому народу, – Соединенные Штаты и наша коалиция готовы помочь гражданам освобожденного Ирака»{1733}. «Мы не стремимся создать империю, – настаивал он в другой раз. – Наша нация ищет свободы для себя и для других»{1734}. Подбадриваемый неоимпериалистическими интеллектуалами вроде Ниалла Фергюсона, режим Буша уверился: ради освобождения можно использовать и колониальные методы вторжения и оккупации{1735}. Америка насильно сделает Ирак частью свободной всемирной экономики и изменит политическую ситуацию на Ближнем Востоке, создав либеральное, демократическое и прозападное государство. Это государство будет поддерживать Израиль, перейдет на рыночный капитализм, а по ходу дела обеспечит Соединенные Штаты военной базой и доступом к обширным нефтяным ресурсам.

1 мая 2003 г. Буш приземлился на самолете «Викинг» на палубу американского авианосца «Авраам Линкольн», где возвестил о победном конце иракской войны{1736}. «Мы сражались за свободу и мир во всем мире, – сообщил он собравшимся войскам, – благодаря вам тиран пал и Ирак свободен». В этой политической речи слышались отголоски священной войны. Ибо военными действиями американского народа руководил сам Бог: «Все вы – все в этом поколении наших вооруженных сил – исполнили высочайшее историческое призвание». Буш процитировал пророка Исаию: «Куда бы вы ни шли, вы несете весть о надежде – весть древнюю и одновременно новую. Вы говорите узникам “Выходите”, и тем, которые во тьме, “Покажитесь”»{1737}. Используя эти библейские слова, которые Иисус применял к собственной миссии{1738}, Буш показал, что его администрация считает свою политику в чем-то мессианской.

Зловещая ирония – эти слова об освобождении узников. Ибо в октябре 2003 г. СМИ опубликовали чудовищные фотографии: американская военная полиция пытает иракских пленных в Абу-Грейб, одной из печально известных тюрем Саддама. Впоследствии выяснилось, что почти такие же пытки имели место в тюрьмах, которыми заведовали британцы. Эти снимки показали иракскую войну с более неприглядной стороны, чем официальные американские реляции. Раздетые, с закрытыми лицами, корчащиеся на полу иракцы выглядели потерявшими человеческий облик и абсолютно беспомощными перед силой Америки{1739}. Солдаты словно давали понять: «Мы стоим высоко, а они – низко; мы чистые, а они – грязные; мы сильные и смелые, а они – слабые и трусливые; мы величественные, а они – как животные; мы богоизбранные, а они чужды всему божественному»{1740}. «На фотографиях – мы», – сказала покойная Сьюзен Зонтаг. Нацисты были не единственными, кто совершал зверства. Американцы также на это способны, «если уверуют, что пытают тех, кто принадлежит к низшей и презренной расе и религии»{1741}. Солдаты явно не считали свое поведение недостойным и не боялись наказания. «Для потехи же», – сказал рядовой Линди Ингленд, который на фотографиях тащит за собой узника, как собаку. Официальное расследование заключило: солдаты вели себя подобным образом «просто потому, что имели такую возможность»{1742}.

Не минуло и месяца после речи Буша на палубе авианосца, как Ирак скатился в хаос. Большинство иракцев не доверяли высокопарным словам Буша и полагали, что Соединенным Штатам понадобилась иракская нефть и военный плацдарм для защиты Израиля. Может, они и были рады избавиться от Саддама, но уж точно не считали освободителями американские и английские войска. «Это как сапогами по сердцу», – сказал один житель Багдада. «От чего нас освобождают? – вопрошал другой. – У нас свои традиции, правила и обычаи»{1743}. Иракский клирик Шейх Мухаммад Башир жаловался: может, американцы и принесли свободу стране, но не иракцам.

Это свобода оккупантов делать что они хотят… Никто не может спросить их, что они делают, ибо они защищены своей свободой… Никто не может наказать их, ни у нас в стране, ни у них в стране. Это свобода насиловать, раздевать и унижать{1744}.

«Арабским 11 сентября» иногда называют американское нападение на Фаллуджу, «город мечетей». Погибли сотни мирных жителей, и 200 000 остались без крова. К следующему году число потерь среди гражданского населения в Ираке составило 24 000 человек, и 70 000 получили ранения{1745}. Оккупанты не принесли этой земле мир. Зато они всколыхнули восстания иракцев и моджахедов из Саудовской Аравии, Сирии и Иордании. Подобно другим повстанцам, о которых шла речь выше, они ответили на иностранное вторжение операциями террористов-смертников, в результате чего был побит даже старый рекорд «Тамильских тигров»{1746}.

А угроза всемирного терроризма? Ситуация стала еще хуже, чем перед Иракской войной{1747}. Бен Ладена убили в 2011 г., а «Аль-Каида» процветает. Ведь ее сила всегда была более концептуальной, чем организационной. Она состоит в глобальном революционном пыле, сочетающем политическую воинственность с сомнительными притязаниями на божественную санкцию. Ее филиалы, в частности, иракский (сейчас все более активно действующий в Ираке и в Сирии, охваченной гражданской войной), сомалийский и йеменский, продолжают называть восстановление халифата конечной целью своего вмешательства в местную политику. Кроме того, во многих местах земного шара, где нет хорошо организованных террористических сетей, найдутся тысячи желающих совершать теракты самостоятельно. Это самоучки без четко выраженной политической цели, плохо образованные и почерпнувшие радикальные взгляды из чатов. Таковы, в частности, Майкл Адеболаджо и Майкл Адебовале, убившие английского солдата Ли Ригби в юго-восточном Лондоне (2013 г.). Они выросли в Великобритании и в какой-то момент приняли ислам. Убийство совершили из мести за невинных мусульман, погибших от рук английских войск. Подобно Мохаммеду Буйери, который убил голландского режиссера Тео ван Гога (2004 г.), и исполнителям терактов в мадридских поездах, унесших жизни 191 человека, они не были напрямую связаны с «Аль-Каидой»{1748}. Правда, некоторые предприимчивые люди ищут выход на «Аль-Каиду», чтобы она обеспечила им руководство и, возможно, отправила в места важных операций. Однако создается впечатление, что пакистанские инструкторы предпочитают отсылать их на родину, чтобы они дестабилизировали обстановку в западных странах. Так и происходит: например, 7 июля 2005 г. прогремели взрывы в Лондоне. Серьезные теракты были предотвращены в ноябре 2005 г. в Австралии и в июне 2006 г. в Торонто. В августе 2006 г. британцам удалось помешать взрыву нескольких самолетов над Атлантикой.

Все эти террористы-одиночки почти не знают Коран. Поэтому бессмысленно спорить об их толковании Писания или винить ислам в их преступлениях{1749}. Более того, Марк Сейджман, который беседовал с некоторыми из них, убежден, что нормальное религиозное образование могло бы удержать их от терактов{1750}. Вообще, согласно его выводам, они мотивированы преимущественно желанием избавиться от удушающего чувства собственной незначительности и ненужности в секулярных национальных государствах, пытающихся поглотить иностранные меньшинства. Ими движет старинная мечта о военной славе: будто бы, умерев такой доблестной смертью, они станут местными героями{1751}. Пожалуй, в этих случаях пресловутый «исламский терроризм» превращается из политического акта (воспламененного речами благочестивыми, но противными учению ислама) в жестокий протест разгневанной молодежи. Может, такие люди и выступают от имени ислама, но, когда новичок в музыке начинает играть сонату Бетховена, мы слышим лишь какофонию.

Одна из задач бен Ладена состояла в том, чтобы увлечь мусульман всего мира своей концепцией джихада. Но хотя в чьих-то глазах он и стал харизматическим народным героем, эдаким саудовским Че Геварой, в этой главной задаче он потерпел неудачу. Показательны опросы Института Гэллапа, проведенные в период 2001–2007 гг. в 35 странах с большинством мусульманского населения. Лишь 7 % респондентов считали теракты 11 сентября «полностью оправданными»; при этом имелись в виду сугубо политические мотивы; 93 % респондентов осудили эти теракты, причем ссылались на Коран: убийству невинных людей нет места в исламе{1752}. Интересно, была бы мусульманская оппозиция террору еще более сплоченной, если бы не политика, избранная Соединенными Штатами после теракта? Ведь даже в Тегеране прошли демонстрации солидарности с Америкой! И в это самое время Буш и Блэр начали свой жестокий ответ, который увенчался трагическим и незаконным вторжением в Ирак в 2003 г. И что получилось? Мир увидел новые картины страдания мусульман, причем Запад был в них уже не просто соучастником, а непосредственным виновником. Обсуждая несгибаемость «Аль-Каиды», следует помнить: ни одна фанатичная теория джихада не привлекла в лагеря Пешавара так много молодых мусульман, как вид страдающих собратьев по вере.

Мы часто и справедливо осуждаем терроризм, который убивает мирных жителей во имя Бога. Однако наша нравственная позиция оказывается скомпрометированной, если мы пренебрегаем страданиями и смертью тысяч мирных жителей, которые составляют «сопутствующие потери» в наших войнах. Древние религиозные мифы помогали людям возвысить голос против государственного насилия, а нынешние национальные идеологии закрывают глаза на реальность и ожесточают сердце. Показательны слова Мадлен Олбрайт, сказанные ею, когда она еще была постоянным представителем Соединенных Штатов в ООН. Впоследствии она взяла их назад, но множеству людей на всей планете они не забылись. А именно, в 1996 г. в телешоу «60 минут» на Си-би-эс Лесли Шталь задала ей вопрос, не слишком ли дорого обошлись международные санкции против Ирака: «Говорят, погибло полмиллиона детей. Это больше, чем в Хиросиме… Разве победа стоила такой цены?» Олбрайт ответила: «Думаю, это очень нелегкий выбор. Но, на наш взгляд, эту цену следовало заплатить»{1753}.

24 октября 2012 г., когда 68-летняя Мамана Биби собирала овощи на большом семейном участке в Северном Вазиристане (Пакистан), ее убил американский беспилотник. Вовсе не террористка: акушерка, а ее муж – пенсионер, раньше школьный учитель. Но ее на глазах у девяти внуков разорвал на куски американский снаряд. Некоторые из ее детей получили множественные ранения, а семья, потерявшая весь скот, не могла позволить себе врачей. И до сих пор дети от страха плачут ночами… Кто был реальной целью, не известно. Но хотя американское правительство утверждает, что каждый удар впоследствии анализируется, оно не извинилось, не предложило компенсацию семье и даже не сообщило американскому народу о случившемся. Некогда Джон Бреннан, директор ЦРУ, уверял, что удары беспилотников не ведут к жертвам среди гражданского населения. Недавно поправился: ведут, но очень редко. Между тем организация «Международная амнистия» изучила 45 авиаударов в данном регионе, выявив факты гибели мирных жителей. Как она сообщает, в нескольких случаях удары по мирным жителям были явно незаконными{1754}. «Бомбы создают лишь ненависть в сердцах людей. Ненависть и гнев порождают больше терроризма, – сказал сын Биби, – никто не спросил нас, кого убили и ранили в тот день. Ни Соединенные Штаты, ни мое собственное правительство. Никто не пришел расследовать, и никого не призвали к ответственности. Грубо говоря, всем наплевать»{1755}.

«Разве я сторож брату своему?» – сказал Каин, убив своего брата Авеля. Мы живем в столь тесном мире, что все причастны судьбам и трагедиям друг друга. Осуждать террористов, которые убивают невинных людей, необходимо. Однако мы должны также признать нашу ответственность за Маману Биби, ее семью и сотни тысяч мирных жителей, которые погибли или были покалечены лишь потому, что оказались в неправильном месте в неправильное время.

Послесловие

От религии, как и от погоды, «чего только ни жди». У нее нет единой, неизменной и жестокой сущности. Одни и те же религиозные верования и обычаи вдохновляли людей на совершенно разные поступки.

• В ветхозаветные времена девтерономисты и священнические авторы размышляли над одними и теми же рассказами, но девтерономисты резко ополчились на чужеземные народы, а священнические авторы искали примирения.

• Китайские даосы, легисты и военные стратеги имели один и тот же набор идей и медитативных упражнений, но использовали их совершенно по-разному.

• Учение Иисуса о любви подчеркивается и евангелистом Лукой, и авторами Иоаннова корпуса, но Евангелие от Луки обращено к изгоям общества, а иоанниты ограничивали любовь собственной группой.

• Свободу от мирских попечений искали и святой Антоний, и сирийские «пасущиеся», но святой Антоний всю жизнь пытался избавить сознание от гнева и ненависти, а сирийские монахи поддались агрессивным импульсам рептильного мозга.

• Жертвами монгольского нашествия были и ибн Таймия, и Руми. Однако ислам они понимали совершенно по-разному.

• Столетиями трагическая смерть имама Хусейна вдохновляла шиитов уходить от политической деятельности (в знак протеста против системной несправедливости). В последние десятилетия она же подтолкнула их принять участие в политической борьбе и сказать нет тирании.

До Нового времени религия охватывала все стороны жизни, включая политику и войну, не потому, что властолюбивые попы соединили несоединяемое, а потому, что люди хотели наделить смыслом все свои действия. Всякая государственная идеология была религиозной. Европейские короли, желавшие освободиться из-под власти папы, не были «секуляристами», а имели полубожественный статус. Каждая успешная империя заявляла о своей божественной миссии и полезности, а также о том, что ее враги – злые, или деспотичные, или придерживаются ошибочных взглядов. А поскольку эти государства и империи создавались и поддерживались силой, религия оказывалась причастной к насилию. Лишь в XVII–XVIII вв. религию стали устранять из политической сферы на Западе. Поэтому, когда кто-то говорит, что религия принесла больше войн, угнетений и страданий, чем любой другой человеческий институт, необходимо спросить: больше чем что? До революций в Америке и во Франции «секулярных» обществ не существовало. И нам столь глубоко присущ импульс «сакрализовать» политическую деятельность, что французские революционеры, едва оттеснив в сторону католическую Церковь, создали новую национальную религию. В Соединенных Штатах, первом секулярном государстве, государство всегда имело религиозную ауру, а также убеждение в собственной божественной миссии.

Джон Локк полагал, что отделение Церкви от государства станет ключом к миру. Однако национальные государства не прославились миролюбием. И дело не в той многогранной деятельности, которую мы называем «религией», а в том, что насилие глубоко присуще человеческой природе и природе государства, которое изначально требовало насильственного подчинения как минимум 90 % населения. Уже Ашока осознал: даже если правитель пытается избежать государственной агрессии, он не может распустить армию. «Махабхарата» скорбела о трагической участи короля-воина, обреченного провести жизнь в сражениях. И древние китайцы поняли, что цивилизации не выстоять без определенной меры насилия. Древний Израиль поначалу пытался избежать форм жизни аграрного государства, но израильтяне быстро пришли к выводу: как бы они ни ненавидели жестокость и эксплуатацию, они не могут без них обойтись. А значит, им придется стать «как другие народы». Иисус проповедовал терпимое и сострадательное Царство, антитезу имперскому этосу, и был за это распят. Мусульманская умма возникла как альтернатива несправедливости и джахилии коммерческой Мекки, но в итоге была вынуждена стать империей, ибо в те времена абсолютная монархия была не только лучшим, но и, пожалуй, единственным способом сохранить мир. Современные военные историки согласны, что без профессиональных и серьезных армий человеческое общество осталось бы в первобытном состоянии или скатилось в хаос междоусобных конфликтов.

До возникновения национального государства люди мыслили о политике в религиозном ключе. Империя Константина показала, что может случиться, когда мирная по своему происхождению традиция слишком тесно соединится с властью. Христианские императоры насаждали «христианский мир» (Pax Christiana) столь же жестоко, сколь их языческие предшественники насаждали «римский мир» (Pax Romana). Крестовые походы не только вдохновлялись религиозным фанатизмом, но и носили глубоко политический характер. Папа Урбан II натравливал христианских рыцарей на мусульманский мир, чтобы распространить власть Церкви на Восток и создать папскую монархию, которая подчинит христианскую Европу. Инквизиция была глубоко неудачной попыткой навести порядок в Испании после гражданской войны. Религиозные войны и Тридцатилетняя война усугублялись сектантскими спорами Реформации, но в них рождалось и современное национальное государство.

Когда мы сражаемся, мы дистанцируемся от противника. А поскольку религия играла чрезвычайно важную роль в государстве, ее обряды и мифы изображали врагов злыми чудовищами, которые угрожают космическому и политическому порядку. В Средние века христиане называли евреев детоубийцами, мусульман – «презренным и гнусным племенем», а катаров – опухолью на теле христианского мира. Да, эта ненависть была религиозно мотивирована. Однако она также была реакцией на социальные неурядицы, которые сопутствуют началу модернизации. В своей тревоге по поводу денежной экономики христиане делали евреев козлами отпущения, а папы переносили на катаров собственную неспособность жить по Евангелию. По ходу дела они создали воображаемых врагов, которые были искаженным зеркальным отражением их самих. Однако избавление от религии не положило конец предрассудкам. В Новое время возник «научный расизм», который опирался на застарелую религиозную ненависть и проложил путь к геноциду армян и гитлеровским лагерям смерти. Секулярный национализм, бесцеремонно навязанный колонизаторами, часто сливался с местными религиозными традициями, где религия еще не отделилась от политики. В результате эти религиозные традиции нередко искажались, и в них появлялась агрессивная струя.

В доказательство хронической нетерпимости религии часто ссылаются на сектантскую ненависть, которая присуща некоторым религиозным традициям. Действительно, эти внутренние конфликты бывали ожесточенными. Но почти всегда они имели и политический аспект. Христианских «еретиков» преследовали за то, что они, ссылаясь на Евангелия, обличали системную несправедливость и насилие аграрного государства. Даже сложные дебаты о природе Христа в Восточной церкви подогревались политическими амбициями «епископов-тиранов». Кроме того, гонения на еретиков часто начинались, когда нация испытывала страх перед нападением извне. Ксенофобская теология девтерономистов была разработана, когда царство Иудейское столкнулось с опасностью политического уничтожения. Ибн Таймия ввел в практику такфир, когда ближневосточным мусульманам угрожали крестоносцы с Запада и монголы с Востока. Инквизиция возникла на фоне османской угрозы и религиозных войн, а сентябрьская резня и эпоха террора в революционной Франции были спровоцированы страхом перед иностранным вторжением.

Лорд Эктон точно предсказал, что либеральное национальное государство будет преследовать этнические и культурные «меньшинства». И действительно, последние оказались в роли «еретиков». В Ираке, Пакистане и Ливане традиционные сложности в отношениях между суннитами и шиитами были усилены национализмом и проблемами постколониального государства. В прошлом суннитские мусульмане не желали называть своих единоверцев «отступниками»: они верили, что лишь Бог знает сердце человеческое. Однако практика такфир стала расхожей в наши дни, когда мусульмане снова боятся чужеземных врагов. Когда мусульмане нападают на храмы и синагоги в наши дни, ими движет вовсе не ислам. Коран заповедует мусульманам уважать веру «людей Писания»{1756}. Один из стихов Корана, которым часто обосновывают джихад, гласит: «Если бы Аллах не позволил одним людям защищаться от других, то были бы разрушены кельи, церкви, синагоги и мечети, в которых премного поминают имя Аллаха»{1757}. Новая агрессия по отношению к религиозным меньшинствам в национальном государстве есть преимущественно следствие политических конфликтов, возникших в результате западного империализма (ассоциируемого с христианством) и палестинской проблемы{1758}.

Утверждение, будто «религия» всегда агрессивна, не соответствует истине. Иногда она даже обуздывает насилие:

• В IX в. до н. э. индийские ритуалисты исключили из богослужения всякое насилие и создали идеал ахимсы (ненасилия).

• В Средние века Pax Dei и treuga Dei заставляли рыцарей отказываться от преследования бедняков и запрещали сражаться с вечера среды до утра понедельника.

• Самый яркий пример: после восстания Бар Кохбы раввины переосмыслили Священное Писание таким образом, что еще тысячу лет евреи воздерживались от политической агрессии.

Впрочем, это редкие успехи. Государствам, в которых мы живем, насилие присуще в такой степени, что в лучшем случае пророкам и мудрецам удавалось лишь показать альтернативу. Буддийская Сангха не имела политической власти, но стала значимым фактором в Древней Индии и даже влияла на императоров. В своих надписях, помещенных по всей Индии, Ашока проповедовал идеалы ахимсы, терпимости, доброты и уважения. До революции конфуцианцы поддерживали в правительстве имперского Китая идеал гуманности (жэнь). Столетиями эгалитарный кодекс шариата был контркультурным вызовом аристократии Аббасидов. Халифы часто уклонялись от него, но все же признавали его законом Божьим.

Другие мудрецы и мистики создавали духовные практики, чтобы помочь людям обуздать агрессию и уважать друг друга. В Индии аскеты практиковали йогу и ахимсу, искореняя эгоистической мачизм. Другие культивировали идеалы анатта («не-Я») и кеносиса (опустошения), чтобы избавиться от желания ставить себя на первое место, столь часто ведущего к насилию. Они искали «невозмутимости», в которой человек не может считать себя выше других, и учили, что в каждом человеке есть священное начало, а любить нужно даже своих врагов. Пророки и псалмопевцы напоминали: город не может быть «святым», если правящий класс не заботится о нищих и обездоленных. Священники наставляли соотечественников вспоминать о своих прошлых страданиях, не с тем, чтобы кого-то гнать и преследовать, а чтобы помогать другим людям в их тяготах. Все они так или иначе объясняли: общество обречено, если люди не выработают «заботу о каждом» и не будут обращаться с окружающими так, как хотели бы, чтобы обращались с ними. Если бы колониальные власти соблюдали в своих колониях золотое правило, политических проблем сейчас было бы значительно меньше.

Всюду религия делала упор на важность общины. До Нового времени религия и община были нераздельны. Люди достигали просветления и спасения, учась гармонично жить вместе. Мудрецы, пророки и мистики не создавали дистанцию между собой и окружающими (подобно воинам), а помогали людям выстраивать отношения с теми, кого те обычно не считали близкими себе. И не только выстраивать отношения, но и брать за них ответственность. Они разрабатывали медитации, в которых сознательно распространяли свою доброту до всех концов земли и желали всем счастья. Они учили соотечественников чтить святость каждого человека и искали практические способы смягчить страдания мира. Как показала нейронаука, буддийские монахи, которые практиковали эту сострадательную медитацию, старательно активизировали те области мозга, которые связаны с эмпатией. Джайны создали удивительное учение об общности всех живых существ. Мусульмане стремились к «исламу» («покорности»), беря на себя ответственность друг за друга и делясь всем необходимым с нуждающимися. В Павловых общинах богачи и бедняки должны были сидеть за одним столом и есть одну и ту же пищу. Клюнийские монахи учили мирян во время паломничества жить, подобно монахам, совместно: значит, опять богачи и бедняки делили одни тяготы. Евхаристия была не просто соединением отдельного человека со Христом, но и обрядом, сплачивавшим политическое сообщество.

С глубокой древности пророки и поэты помогали людям осмыслить трагичность жизни и не закрывать глаза на вред, причиняемый окружающим. В древнем Шумере автор поэмы об Атрахасисе не знал, как избавиться от социальной несправедливости, на которой строилась цивилизация, но показал эту несправедливость. Гильгамешу пришлось лицом к лицу столкнуться с ужасом смерти, лишающим войну фальшивого блеска и благородства. Пророки Израиля обличали правителей в страданиях, причиненных беднякам, и в военных преступлениях. Священнические авторы Ветхого Завета жили в жестоком обществе и не могли отказаться от насилия. Однако они верили, что воины осквернены своим насилием, даже если военную кампанию благословил Бог. Вот почему Давиду не дано было построить храм Яхве. Арии любили войну и чтили воинов; битвы и набеги играли важную роль в скотоводческой экономике, но на воине всегда была скверна. Китайские стратеги признавали, что военный образ жизни есть «путь обмана» и должен быть исключен из гражданской жизни. Они обращали внимание на неудобный факт: даже идеалистическое государство сохраняет в своем сердце институт, занимающийся убийствами, ложью и предательством.

На Западе секуляризм стал частью идентичности. Здесь есть изрядные плюсы: в частности, тесная связь с власть имущими может создать опасные компромиссы для религиозной традиции. Однако секуляризм также сопряжен с насилием. Секуляризация во Франции проводилась путем принуждения, вымогательства и кровопролития; впервые на войну было мобилизовано все общество. Секуляризм же стимулировался агрессией против религии, которую поныне разделяют многие европейцы. Соединенные Штаты не заклеймили позором веру, и в них религия процветала. Между тем их ранняя история связана с агрессией: концепция прав человека не применялась ни к американским индейцам, ни к африканским рабам. В развивающемся мире секуляризация воспринималась как явление смертоносное, насильственное и враждебное. Людей убивали в святилищах; представителей духовенства пытали, арестовывали, убивали, лишали ресурсов, достоинства и статуса.

Поэтому секуляризация иногда наносила урон религии. Даже в относительно благожелательной обстановке протестантские фундаменталисты Соединенных Штатов преисполнились ксенофобии и страха перед современностью. Ужасы насеровской тюрьмы сделали из Сайида Кутба человека крайних взглядов: его либерализм сменился параноидальными настроениями, когда враги виделись повсюду. Хомейни также часто говорил о заговорах евреев, христиан и империалистов. Деобандцы, травмированные тем, как англичане положили конец империи Моголов, создали жесткую законническую форму ислама, откуда вышел и почти пародийный «Талибан» – ядовитая смесь деобандской твердолобости, племенного шовинизма и агрессии человека, обездоленного войной. На Индийском субконтиненте и на Ближнем Востоке чуждая идеология национализма преобразила традиционные религиозные символы и мифы, придав им агрессивное содержание…

Страницы:

Читать бесплатно другие книги:

Почему Е=mc?? И почему это должно нас волновать

Кокс Брайан

Эта книга поможет понять теорию относительности и проникнуть в смысл самого известного в мире уравне...

Игра Джералда

Кинг Стивен

В уединенном доме на берегу лесного озера в штате Мэн разыгралась трагедия. Джесси потеряла мужа и о...

Назад в школу! Бесценные уроки великого бизнесмена и инвестора

Баффет Уоррен

В книгу вошли классические лекции гения инвестиций, миллиардера с многолетним стажем – легендарного ...

Позитивный тайм-менеджмент. Как успевать быть счастливым

Хайнц Мария

Тайм-менеджмент учит нас: ставь цели, добивайся их – и ты придешь к успеху. Но в бесконечной гонке к...

Взгляд с трибуны. История футбола Прикамья

Онорин Сергей

Мой рассказ в этой книге о первых шагах ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА — ФУТБОЛА. Воспоминания о том далеком времени...

7 чакр Земли. Уезжать для того, чтоб вернуться

Прерия Юлия

7 чакр Земли Девушка Рия приходит к ясновидящей, которая, заглянув в судьбу девушки, решительно отка...

Поля крови. Религия и история насилия Армстронг Карен

Глава 12 Священный террор

Глава 13 Всемирный джихад

Послесловие

Читать бесплатно другие книги:

Глава 12

Священный террор

Глава 13

Всемирный джихад