Невинная девушка с мешком золота Успенский Михаил

ГЛАВА 43

В траттории было пусто.

И не мудрено, коль скоро в неё вошли два человека, наиболее приближённых к владыке Чезаре Борджа, вечно живому Тёмному Кесарю. Все остальные посетители, не дожидаясь повелительного знака, покинули уютный зал, наполненный вкусными запахами.

Но всё же телохранитель Микелотто и камерарий Николо Макиавелли и сами чувствовали себя несколько неуверенно. Впервые за многие годы они оба враз оставили своего господина без дозволения и рискнули предпринять самостоятельные действия.

Они сели за маленький столик в углу так, чтобы одновременно видеть и входную дверь, и окно. Хотя бояться им в Риме было решительно некого.

Боялись их.

Трясущийся хозяин, толстый Джакопо, тотчас оказался возле них. Через руку у него была переброшена грязная салфетка.

— Вальполичеллы! Много! — решившись, выкрикнул Макиавелли.

Для него-то эта вылазка была едва ли не первой. Ведь большую часть своей незаконно долгой жизни он провёл в прихожей, вечно готовый очутиться в опочивальне Хозяина по первому зову. Обычно там он пребывал в состоянии полудрёмы, но толком выспаться ни разу не удалось. Да и питаться приходилось урывками. Всё-таки эти Борджа ничего и никому не забывают. Не забывал и Чезаре того, как вероломный Макиавелли некогда заявил с великой наглостью на заседании флорентийской синьории, что поддерживать воинственного папиного сына не стоит: это-де «отработанный материал». Так и заявил, разве что на пол не сплюнул.

— И пару каплунов, — добавил дон Мигель Коррельо. Он чувствовал себя получше: всё-таки немало странствовал вдали от Вечного Города и неумолимого владыки.

Мгновенно появились и кувшин, и кубки, и тарелки с зеленью и сыром.

Синьор камерарий жадно, точно басурманин в пустыне, припал к кувшину. Микелотто наблюдал за ним с неудовольствием.

— Слюней не напусти, — проворчал он. Макиавелли поставил кувшин и отдышался.

— Как вы думаете, Микелотто, Хозяин может нас здесь услышать? — шёпотом спросил он.

Микелотто махнул рукой. Лапа у него была грязная, с чёрными ногтями. Каждое утро он подавал Хозяину тазик для умывания, а сам о чистоте как-то забывал.

— Он может услышать нас где угодно, — сказал телохранитель. — Только ему сейчас не до этого. Ему привезли из Нидерландов какую-то особенно мощную линзу, и он теперь наблюдает падение нравов среди сверчков. Хозяин стал любознателен, как Леонардо: тот вечно забывал поесть и выпить, препарируя своих птичек и яшерок. Эта ваша идея со стёклышками была весьма удачной.

— У меня все идеи весьма удачные. Они останутся в веках, — гордо сказал флорентийский секретарь, но уже погромче. — Боюсь, Хозяин даже не заметил неурочного ливня.

— Вот и я боюсь, — Микелотто наполнил свой кубок, а потом, поколебавшись, и кубок сокувшинника. — Я всю жизнь боюсь...

— Довольно долгую жизнь, — заметил Макиавелли и стянул с головы чёрную шапочку. Лысина была мокрой, а кубок в руке дрожал.

— Тем обиднее будет её потерять... За жизнь! — провозгласил дон Мигель и выпил залпом.

Некоторое время они жевали сыр и травку.

— В конце концов, он же ваш кузен... — промолвил Макиавелли. — Вернее — вы его кузен...

— Да, — вздохнул Микелотто. — Но он не расправился со мной отнюдь не по причине кровных уз. Просто ему нужны настоящие, прежние, люди.

— Он быстро воспитает новых, — вздохнул Макиавелли. — Непостижимо верных...

— И непостижимо глупых, — добавил дон Мигель. Шрам на его лице, заработанный в невероятно далёком детстве, побагровел. — Господи, — еле слышно сказал он, но в траттории было так тихо, что слово это показалось флорентийскому секретарю громом небесным, — как мне надоели эти куклы, мнящие себя людьми...

— Да они уже почти люди, — откликнулся Макиавелли. — По сравнению с тем, что было в самом начале.

Рыцарь клинка и пинка невесело хохотнул.

— Да уж, намаялись мы...

— Ну, маялся-то главным образом почтенный Джанфранко, — возразил синьор Николо. — Я прекрасно помню тот день, когда солнце и луна едва не столкнулись прямо у нас над головами.

— Но всё-таки не столкнулись: мерзавец знал своё дело. Ему не хватило уверенности в себе. Прямо как в том анекдоте про хирурга-корсиканца: «А-а, опять нисего не полусяется!» Ну, потерпел бы Хозяин ещё немножко... Да Хозяин его, кстати, и не торопил... Чего-чего, а времени-то было навалом. Его и сейчас навалом.

— А толку? Ведь ученейший подлец избавился от всех соперников во всех видах искусств. Клянусь Вакхом! — воскликнул бывший дипломат и в подкрепление клятвы опять присосался к кувшину, минуя кубок. — Второго такого завистника не было в нашей истории!

— В прежней истории, — уточнил Микелот-то. — Любопытно было бы узнать, как там у них, на самом деле, всё устроилось...

— А вот мне не любопытно, — сказал Макиавелли. — Это прошлогодний снег. И даже не прошлогодний. Возврата нет, как не было его и в самом начале. Там мы уже давным-давно умерли и стали добычей хронистов. Ну, меня-то, разумеется, помнят...

— Ну конечно, — развёл руками убийца. — Тамошние правители, поди, вашу книжонку под подушкой держат и прямо с утра, не опохмелившись, листают: «Посоветуемся-ка с Макиавелли!» Э, кувшин-то пустой! Джакопо! Почему у тебя такие маленькие кувшины?

— Это чтобы почаще оказывать вам внимание, почтеннейшие синьоры! — нашёлся мгновенно возникший трактирщик, но в каждой руке его уже было по полной посудине.

— Уши ему проткнуть, что ли? — тоскливо сказал Микелотто.

— Это мой человек, и докладывать он будет только мне! — гордо сказал флорентийский секретарь.

Микелотто заржал от души, обнажая кривые и жёлтые зубы.

— Человек! Се человек! Ну вы и скажете, синьор Николо!

— А что? Он-то родился от отца с матерью, как мы. И ещё неизвестно, какие мысли бродят в его кучерявой башке. Римляне испокон веку были вечные бунтовщики и заговорщики. Ещё со времён Цезаря — того, настоящего...

И синьор Николо заткнулся.

— А наш, стало быть, не настоящий? — усмехнулся убийца. — Может быть, Цезарь Второй?

— Первый! — страшным голосом выкрикнул Макиавелли. — Самый Первый и единственный!

Он даже оглядел пустой зал — все ли слышали?

— Успокойтесь, дорогой. И отчего это все флорентийцы такие трусы?

От оскорбления камерарий пришёл в себя.

— Грех вам так говорить, Микелотто...

— Грех? — дон Мигель опять разразился хохотом. — Что есть грех? Ну-ка, ну-ка? Может, вы зададите этот вопрос нашим кардиналам и епископам? Нашим э-э... дьяволословам?

— Не пытайтесь подловить меня. В конце концов, Мигель, ваши шуточки мне надоели. С кем ещё мы можем поговорить по душам, как не друг с другом?

— По душам... Вы уверены, что она у вас есть, душа-то? Может, вы и крестик на груди сохранили?

— Я сохранил свой блестящий ум, — высокомерно сказал Макиавелли. — И не надо оскорблять флорентийцев. Мы не раз ставили всю Италию на уши. Просто так получилось...

— Это потому, что вы слишком много внимания уделяли всяким побрякушкам, картинкам, статуям... Да вы же резали друг дружку, споря, где стоять мраморному Давиду! Тоже проблема!

— Кстати, он стоит именно там, где указала моя партия.

— Только вот фигового листка он лишён, — мрачно сказал Микелотто.

— Мы все много чего лишились, — вздохнул флорентиец. — Фиговый листок был отброшен заодно со всем лицемерием и ханжеством. Ожидался невиданный расцвет искусств и ремёсел...

— И где же он? Ремёсла — да, расцвели, зато все художники сегодня — не более чем ремесленники... Взять хотя бы этот кубок... Просто жестянка с убогим орнаментом...

— Да вы знаток, Микелотто, как я погляжу! Вы новый Петроний! Новый Джорджо Вазари! Грызите вашего каплуна и не касайтесь возвышенного своими жирными пальцами!

— Хорошо сказано, — заметил убийца и невнятно, по причине набитого рта, добавил: — Да, я не новый Петроний. Я даже не второй синьор Вазари. Но и мне, грубому вояке, ясно, что нет и не будет отныне ни Леонардо, ни Буонаротти, ни Рафаэля, ни Бенвенуто. Бедняга-ювелир ускользнул из моих лап и где-то сгинул...

— Не он один, — напомнил Макиавелли. — А ваша кузина Лукреция? А ваш вечный соперник Лоренцо Берья? А...

— Вот уж не надо! Я простой испанский головорез, и не мне тягаться с маэстро Джанфранко. Вся Инквизиция не может его найти...

— Вот-вот. И ваш земляк Торквемада все свои речи так начинает: «Я простой Великий Инквизитор...»

— А вы уверены, что Джакопо — ваш человек, а не его? — внезапно спросил убийца. — Зарежу-ка я его на всякий случай. Вот найду муху в вине — и зарежу... Как вам, кстати, вальполичелла?

Флорентиец нахмурился.

— Бессмысленный вопрос. Она такая же, как в прошлом году, и в позапрошлом, и тридцать лет назад. -Это тогда, там можно было сравнивать вина по годам. А нынче погодные условия одинаковые — значит, и вино будет одно и то же...

— Нет! И нынешний дождь тому доказательство! Мы говорим о пустяках, а на нас надвигается что-то страшное! Вот о чём надобно толковать! Если бы в Риме остался хоть один шарлатан-астролог, он бы непременно заметил, как почти на час замерло в небе солнце! И я уверен, что кто-нибудь в Европе это заметил! А не в Европе — так в Катае или в Великой Тартарии...

— Ну вы скажете тоже... Что-то не встречал я там астрологов...

— Ха! Много вы знаете! А я исходил эти проклятые края вдоль и поперёк! Там уже есть университет! Там уже появились поэты!

— Представляю, — скривился флорентиец.

— Нет, не представляете, милейший синьор Николо! Вы весь свой немалый талант интригана потратили на обустройство Единой Европы — неплохая мысль, согласен. Но этого мало...

— Да бросьте вы! Скоро Тартария вольётся в нашу семью народов. Будет один язык, единая монета... Тогда и с басурманами управимся, и с Катаем... Это ведь моя заслуга!

— Это заслуга вовремя помершего короля Патифона. А нынешнее жалкое существо на тартарском престоле... Можно подумать, что принца воспитывали лесные звери! Он вытирает рот скатертью!

— Некоторые вообще не вытирают, — сказал Макиавелли куда-то в сторону. — И рук не моют.

Убийца побагровел.

— Не пыжьтесь, — осадил его флорентиец. — Я вам нужен. Мы нужны друг другу. И мне плевать на ваши манеры. Вы правы, что-то меняется, и это настораживает. Я всё-таки надеюсь, что Хозяин меня выслушает. Поиски Джанфранко нельзя прерывать ни на минуту. Он заварил эту пасту — пусть он её и жрёт. Без соуса. К слову, Мигель, это правда, что вас в Тартарии избила до полусмерти какая-то девчонка? Да не дёргайтесь, давайте лучше выпьем за взаимоуважение и взаимосохранение.

Но оказалось, что выпить-то уже нечего.

— Джакопо! — взревел Микелотто. — Убери кости и тащи граппу! Сколько можно хлебать твою кислятину?!

Граппа в хрустальных стаканчиках, резко упавшая в желудках на вальполичеллу, оказалась кстати. Бунтарские речи соперников-собеседников причудливо сплетались с верноподданническими.

— Наш мир — машина... — затосковал Макиавелли. — Но это наша машина. И она должна служить нам исправно...

— Не нам, не нам, — поспешно возразил рыцарь клинка и пинка. — Но владыке нашему...

— ...А коли машина сломается, — продолжал флорентийский секретарь. — то нас всех затянет в шестерёнки... Все-ех... И его тоже...

— Мы спасём его, — решительно сказал Микелотто. — А значит, и себя. Я вот сейчас же, прямо сейчас, отправлюсь в путь. И притащу Джанфранко в Рим, хотя бы и по частям...

— Пойдём сперва к Хозяину! — воскликнул Макиавелли. — Может быть, он нас выслушает.

— Ему бы лучше не мешать, — неожиданно робко сказал убийца. — Он ведь нас того... запросто... Он такой...

— Непред... Непредсказуемый! — слово это далось флорентийцу с большим трудом. И с ещё большим трудом дались другие слова: — А вдруг он... раскается?

От этой страшной мысли испанец лишился речи. Пришлось ему налить полнёшенький кубок и выпить, хоть граппу и не пьют кубками.

Появился трактиршик и что-то шепнул камерарию. Мессер Макиавелли вздрогнул, поднялся, почти не шатаясь, и бросился к дверям.

Микелотто остался на месте, устремив глаза в одну точку. Губы его беззвучно шевелились, ладони сложились перед грудью.

Добрый подзатыльник вернул его к действительности.

— Ты ещё перекрестись, — сказал вернувшийся Макиавелли. — Теперь нечего размышлять. И некогда спрашиваться у Хозяина. Джанфранко нашёлся.

— Что? — вскинулся убийца. — Где? Когда?

— Прискакал гонец. Мой тартарский проект придётся свернуть. Дело серьезное. Нашёлся и Лоренцо Берья. Твой свинячий кондотьер идёт в Рим.

— Убью, — мотнул головой Микелотто.

— Идиот! Он идёт с головой Джанфранко! И, если он бросит эту чёртову башку к ногам Хозяина раньше нас, нам конец! Мы будем не нужны!

— Перехвачу! — убийца попробовал встать, но не случилось.

— Болван! За ним охотится сейчас вся Европа! Последний мужик знает, что Чезаре в награду за голову маэстро обещал кардинальскую шапку и кое-что ещё, о чём не говорят. То есть исполнить любое желание. Любое — он так и сказал, если помнишь! А какое желание может быть у Лоренцо?

— Понял, — кивнул Микелотто и упал головой в тарелку.

ГЛАВА 44

...Когда рыцарь с обеспамятевшей Аннушкой на руках скрылся за поворотом, зеркальце померкло — было, видать, с норовом или же нуждалось в отдыхе.

Лука рыдал.

— Горе мне, слабому и беззащитному! Где тот герой, что вызволит мою любимую?

Притихший Ничевок прошептал:

— Тронулась наша девка: уже и слова путает! Намаемся мы с ней, дяденька Тиритомба! Давай-ка загоним её первому попавшемуся барину за хорошие деньги, а сами пойдём, куда дедушка поведёт!

Предательские ребячьи речи вернули несчастного атамана в ум.

— Замолкни, недоросль! Вот я самого тебя ужо продам!

— Кое в чём юнец прав, — сказал поэт. — Вы, барышня, не расстраивайтесь. Не всё ещё потеряно. С нами тело великого волшебника. С нами грозное оружие — демон в сумке. У нас есть цель...

— Какая? — спросил атаман, отводя от глаз промокший рукав.

Тиритомба задумался. Он поглядел вдаль, на раскисшую дорогу, по которой еле-еле ползла чья-то телега.

— Во-первых, найти Аннушку. Во-вторых, уничтожить Римского Кесаря, оставшись при этом в живых...

— Не получится, — замотал распущенными косами Радищев.

— Это почему же?

— В живых не останемся, — просто сказал Лука. — Потому что тогда и мира нашего не будет, а в том, другом, ещё неизвестно, родимся ли мы...

— Да ты бредишь, — вздохнул арап — к вящему удовольствию Ничевока.

— Если бы... Я всё понял. Тот, Кто Всегда Думает О Нас, действительно существует. А когда он перестанет думать — тут-то всё и провалится в тартарары... Я-то полагал, что это мудрый синьор Джанфранко...

— А на самом деле? — вскинулся Тиритомба.

— А ты не понял?

— Не понял... — заморгал поэт.

— Мир держится волей Кесаря. Синьор Джанфранко — всего лишь подрядчик, к тому же не слишком удачливый...

— Не срами дедушку! — возмутился Ничевок. — Вы, дураки, дрыхли, а я ещё с ним разговаривал, он мне много чего рассказал...

— И чего же он тебе рассказал, обглодыш?

— Это наше дело! — гордо отвечал Ничевок. — Раз обглодыш — значит, нечего и спрашивать... Эй, смотрите, дедушка тревожится!

Атаман и арап головы повернули к дубу. Ветви могучего древа тряслись, как под большим ветром. Безглавец дёргался, стараясь освободиться.

— Сейчас пойдём, деда! Я их палкой подыму! — малец побежал к своему покровителю.

— В самом деле, идти надо, — сказал атаман и на всякий случай ещё поглядел в зеркальце.

— Зачем идти, друг мой? Подождём ту телегу — быть может, добрый поселянин согласится подвезти нас хотя бы до ближайшего контрольного пункта...

— Подождём, — кивнул Радищев. — Только не нравится мне всё это.

— Что именно?

— Да всё. И ливень этот неурочный с ясного неба... Ты хоть раз в жизни видел такое?

— Не видел, ну и что? Я много, чего не видел, а оно есть...

— Знаешь что? — сказал атаман. — Я всё-таки гляну напоследок, что там Кесарь поделывает. Он-то первый должен заметить, что в мире ка-

И обратился к зеркальцу:

— О любезное зерцало! Не покажешь ли нам Кесаря Римского?

Зеркальце замутилось, прояснилось, и в нём обнаружился искомый Кесарь. Лука даже невольно, по-девичьи, залюбовался зиждителем мира: о таких ненаглядных зеленоглазых дролечках всякая мечтает — хоть деревенская дурочка, хоть блистательная фрейлина...

Зеленоглазый дролечка Римский сидел за длинным столом. Перед ним на особой подставке стояло большое, с тарелку, увеличительное стекло, как бы выломанное из очков гиганта. Стекло, судя по устройству подставки, могло вращаться в раме. Чуть подальше стоял плоский короб, в котором бегали два ёжика.

Кесарь смотрел не в стекло и не на ёжиков, а на собственные руки с вывернутыми вверх ладонями. Руками он делал какие-то таинственные движения, словно бы переливал нечто из чаши в чашу...

— Колдует... — прошептал Лука. — Ну, сейчас он нам наворожит...

— Да, он пронзает мыслию само мироздание и решает, где отныне располагаться небесному своду: сверху или снизу! — догадался Тиритомба, заглядывая в зерцало через атаманово белое плечико.

— А вот и нет, а вот и нет! — торжествующе заорал оголец Ничевок. — Эх вы! Просто дядька сидит и от большого ума соображает, как это ёжики плодятся: и так колко, и так колко!

На такую трактовку зерцало, видимо, обиделось и вновь помутнело, а Ничевок был удостоен новой затрещины.

— Всё испортит! — возмутился Лука. — Налаживай теперь!

— А чего там налаживать, — махнул рукой малец, словно бы и не заметивший затрещины. — Зеркальце надо не за пазухой держать, а на солнышке, только и всего. Его солнышко кормит...

— Тебе-то откуда знать? — насторожился Лука.

— Да уж знаю! — приосанился Ничевок.

— Какой сообразительный! — сказал поэт. — Всё ему ведомо. Видно, не зря его маэстро приметил и приголубил. Я всегда верил в творческие силы простого народа... Синьор Джанфранко, полагаю, ведёт его точнёхонько в Сорбонну!

— Тогда нам не по пути, — вздохнул Радищев. — Чего мы в Париже не видели? Точно ли там живёт тот рыцарь, что похитил Аннушку? И отчего у него борода посинела?

— Так ведь про то нам и писал безглавый гений: Барба Адзурра! — вспомнил арап. — У рыцаря сего якобы какой-то ключ имеется...

Но не успели друзья осмыслить и обсудить этот вопрос: телега, влекомая клячей, приблизилась настолько, что стало возможно разглядеть и седоков.

Лука нежно и томно застонал в бессильном бешенстве.

В телеге тряслись осточертевшие панычи-предатели, нунции-легаты.

— Да когда же вы кончитесь! — плюнул атаман.

Кляча с видимым облегчением встала.

Панычи приподнялись со своего соломенного одра страданий и громко закричали:

— Пани Анна! Наконец-то! Пан Тиритомба! Как мы рады, что вы живы!

— А уж как мы-то рады. — проворчал арап. — Узнали, сволочи. Не хотел поэт рубить вас на строфы, да, видно, придётся...

— Цо то за сличный хлопец с паньством? — живо заинтересовался Яцек Тремба.

Недашковский же скривился в припадке жгучей ревности.

Но сличный хлопец глядел вовсе не на панычей.

— Вы что с лошадью сделали, изверги? — заорал он. — Вы её кормили или сами всё её сено сожрали?

С этими словами Ничевок подбежал к телеге и принялся распрягать клячу.

— Нечего, ничего, маленькая, — приговаривал малец. — Вон травка-то нынче какая после дождичка сочная!

— Не касайся до коня, лайдак! — вскричал Недашковский.

Ничевок освободил клячу и хлопнул её по крупу ладонью. Кляча тут же отбежала от телеги, нашла подходящее место и жадно стала собирать губами зелёные стебли.

— Что вы здесь потеряли? — хрипло сказал атаман. — Где все остальные? Где фрау Карла, где дон Хавьер, где солдаты? Где контрольный пункт, который должен быть тут, возле дуба?

— Катастрофа, ясна пани! — сказал Тремба. — Все сошли с ума. Они далеко впереди — ловят Лоренцо Берья. Запрещённые легенды — то чистая правда.

— Какой Лоренцо? — спросил ошеломлённый арап. — Ведь он всего лишь плод поэтического воображения!

— О, если бы так! — Недашковский даже руки вскинул к небу. — Тот дурной монах, что сопровождал вас, и есть Лоренцо Берья! А ведь владыка наш полагал его давно умершим!

— Ну-ка, ну-ка, — сказал Радищев. — Девушка я деревенская, хоть и знатного роду, премудростей ваших не превосходила. Выкладывайте всё, что знаете, не то сейчас прикажу верным моим пажам вас высечь!

Панычи задрожали так, что даже телега затряслась.

— Не надо, проше пани! Всё скажем!

— Слушаю, — атаман высокомерно вздёрнул свою изящную гордую головку.

— Пани Анна... — вкрадчиво начал Тремба.

— Встать! — внезапно даже для себя воскликнул поэт. — Вы с прекрасной дамой разговариваете! Развалились тут у меня!

Панычи вмиг забыли про свои болезни, скатились с телеги и на всякий случай попадали в ноги Луке, норовя при этом облобызать подол сарафана.

— Пани Анна, — всё так же вкрадчиво сказал Тремба. — То не паж с вами и вовсе не мальчик.

То разбойник Тиритомба — правая рука трусливого и подлого атамана Луки Радищева, которого мы вывели на чистую воду. И увязался он за вами лишь с целью грабежа, а возможно, ещё и насилия с убийством. Почитайте-ка его стихи — и вы ужаснётесь! То певец крови и злодеяний!

Лука с трудом переварил оскорбления и жестом остановил паныча.

— Если вы ещё раз, — сказал он, — оскверните своими лживыми устами имя народного заступника, вам не миновать хворостины или чего похуже. Нынче я не в настроении — у меня дни такие тяжёлые. Поэт уже во всём признался мне под пыткой и во всём раскаялся. Вы говорили про дела Кесаря — вот и продолжайте.

— Як Кесаря кохам! — Тремба ударил себя в грудь. — То, что мы говорили паньству разбойникам в лесу, была, верно, чистая пропагация. Но настал час истины, провозвещённой нам Внуком Святым, что спустился к нашему каравану с небес. Беда, беда великая!

Лука снова прервал паныча.

— А ну-ка пойдём к дубу — там вас кое-кто ждёт. Пусть и он послушает. Да не вздумайте падать в обморок!

Как ни крепились папские легаты, а в обморок всё же рухнули — пришлось их водой отливать.

Привязанный синьор Джанфранко снял с плеч горшок и взял его в руки, чтобы лучше слышать. Видимо, безумие его исчезло вместе с головой.

Дрожащий Тремба поведал, что Лоренцо Берья — вовсе не легенда, что кондотьер с таким именем существовал и считался самым искусным воином во всей Италии и в деле своём соперничал с самим Кесарем. И что Лоренцо, в отличие от них, панычей, и даже от сличной паненки Анны, есть настоящий человек из прежних времён, каких во всём мире насчитывался от силы десяток. Поначалу злодей Лоренцо был верным соратником Князя-Папы, ведь это именно он завоевал для Кесаря все европейские страны...

— Постой, — вмешался поэт. — Как это так — настоящий? А мы кто?

— Потом растолкую, — нетерпеливо сказал атаман. — Продолжай, мерзавец.

Мерзавец продолжил, бросая испуганные взгляды на тело синьора Джанфранко. Он рассказал и о том, как завистливый и коварный («Коварней самого Кесаря, моя пани!») Лоренцо организовал заговор, в который втянул и сестру Кесаря, прекрасную Лукрецию. Лукреция же вовсе не померла родильной горячкою, как повсеместно считалось, но скрывалась под чужим именем в женском монастыре. Ей без труда удалось обольстить мудрого Джанфранко да Чертальдо, который до того самозабвенно пособлял непревзойдённому Чезаре Борджа в деле мироустройства, и смутить великий ум к измене. О нет, заговорщики вовсе не собирались вернуть мир к ужасным порядкам, царившим до Возрождения Кесарева, — они хотели только устранить самого Кесаря...

— А то ж не можно! — брызгая слюною, кричал Тремба. — Не можно поразить Князя Мира Сего! Подлый же Джанфранко...

При этих словах безглавец изловчился и достал носком сапога до панычёвых рёбер.

Тремба проворно откатился в сторону и открыл рот:

— Так это...

— Да, — сказал Радищев. — Ты наконец-то догадался.

Тремба, попутно кляня себя за куриные мозги и крепость заднего ума, сообщил, что достойнейший и высокоучёнейший синьор да Чертальдо счел за благо сменить своего работодателя. Увы, из затеи ничего не вышло, и Тёмный Кесарь прилюдно поразил Лоренцо Берья копьём в самое сердце, а тело приказал бросить собакам («Кто ж то знал, что он выживет!»). Прекрасная Лукреция и премудрый Джанфранко бежали и бесследно исчезли в степях и лесах Великой Тартарии. Кесарь объявил за их головы великую награду, а мир так и остался недоделанным...

— Дальнейшее я примерно знаю, — сказал атаман. — Но вот с вами-то что произошло, куда контролёры подевались?

— Так я же говорю пани, что с небес слетел Внук Святой и велел всем искать злодея Лоренцо, оставив прежние дела!

— Выходит, он ещё и говорящий — Внук Святой? — подал голос и арап.

— Так, пан разбойник! Голосок у него негромкий, но приятный, как бы писклявый...

— А я-то полагала, — сказал красавица Лука (и со страхом отметил, что впервые говорит о себе в женском роде без запинки, хотя бы и мысленной), — что это всего лишь обычный ручной нетопырь, разве что белый...

— Ни, слична пани! То великого разума креатура! Внук Святой нам объявил, что Кесарь ныне погружён в глубокие размышления и за недосугом поручил дела именно ему, Внуку, вот он и летает, оповещая верные Кесарю сердца о том, что Лоренцо Берья жив и плетёт новые козни! Что он таки обезглавил синьора Джанфранко и теперь спешит, воспользовавшись его головой, урядить мир по-своему...